Рыбалка.

Речка была совсем мелкая, она пряталась в густой траве, извиваясь подобно змее и ветвясь на многочисленные боковые болотистые русла. Кислый торф под ногами сочился влагой. Дирк в сапогах шагал передо мной точно голенастый журавль.
- Зря ты не надел сапоги, - заметил он, - промочишь ноги.
- Да пустяки... - беспечно отмахиваюсь я.
С языка чуть не срывается "танки грязи не боятся". Но, во-первых, Дирк не поймет, а во-вторых, это совсем неуместно здесь. Мне не хочется пускать в это мирное место даже пустячное упоминание о войне. Да я и не знаю, как это сказать на инглише. Задумавшись, я попадаю ногой в мочежину. Ботинок мгновенно наполняется влагой. Я вздыхаю и разуваюсь, цепляю липучки друг за друга и закидываю ботинки себе на плечо. Подворачиваю штанины до колен. Носки засовываю в карман. Трава под ногами мягкая, грязь достаточно теплая. Это даже приятно.
Я хихикаю себе под нос. Мечты детства все же осуществляются. Когда ты совсем уже и не ждёшь.
Дирк посмеивается надо мной.
- Ловко.
Я улыбаюсь в ответ. В его взгляде прячутся невысказанные слова, в хитром прищуре видны его мысли. Ты не так уж и прост, читается в его взгляде. Сообразительность ловкого парня и сноровка пехотинца - две большие разницы.
- А я предупреждал, - ехидничает Дирк.
- Ну... Так-то сапог у меня все равно нет, - легкомысленно отмахиваюсь я.
- Попросил бы ведьмочку, она бы тебе наколдовала.
Дирк подмигивает мне через плечо.
Я фыркаю.
- Сапоги - это не ее профиль.
- А что ее профиль?
- Отрава.
Мы смеемся.
- То есть она пыталась тебя убить, когда принесла сэндвичи?
- Скорее приворожить.
Неожиданно прямо среди деревьев поперек протоки на вдруг возвысившихся песчаных берегах перед нами вырастает древний мостик из темного камня. Я удивленно присвистываю.
- Ну надо же!
- Ты здесь раньше не бывал? - спрашивает Дирк. - Он здесь давно.
- Насколько давно?
- Он был старым, когда я был мальчишкой.
- Ничего себе!
Я провел рукой по гладким камням. Мост не выглядел старым и обветшавшим, не выглядел ни заброшенным, ни ухоженным. Он просто был частью этого места. Как будто был здесь всегда. И будет здесь всегда.
- Чему ты так удивляешься? - удивляется Дирк. - Мостов никогда не видел? У вас в Тартарии что, нет мостов?
- Есть... Но...
Я вспомнил сооружения из бетона, крошащиеся, пыльные, некрасивые, щерившиеся арматурой. Они цеплялись за реку подобно щупальцам бетонного монстра. Они были чем-то чужеродным. Настолько, что сама земля, казалось, их отторгает.
- Они не настолько старые. И выглядят иначе. Наверное, у нас климат такой: все разрушается быстро.
Мы переходим по мосту, песочек скоро заканчивается в колючей травке.
- Мастер умеет строить на века. - Дирк включает старого всезнайку и ударяется в занудство, - Когда ты подходишь к своему делу со всей ответственностью и любовью, то твое дело будет жить очень долго. Климат тут ни при чем. Если строить, не оглядываясь на прошлое и не глядя в будущее, то в любом случае просто нагородишь времянку.
Да, наверное, мы все и жили во времянках. Деревянные бараки, которые ставили на пару лет, а получалось на полвека. Потом приземистые длинные двух, трех, четырех, пятиэтажки. Потом на их месте девяти и двенадцатиэтажки. Потом семнадцатиэтажки. И каждый раз унылые, уже сразу обшарпанные, скорбные, недружелюбные, некрасивые. Все те же бараки по своей сути. Да и жили в них тоже как будто временно, точно не имея на это постоянного права, обрастая, конечно, скарбом и ненужным барахлом, но, не рассчитывая и не планируя жить там долго, оставить что-то детям и внукам. Не имея памяти о собственных дедах и прадедах. Вечные скитальцы в поисках лучшего места, большего заработка. Перекати-поле без корней. Ничего своего, только общее, а значит ничье. И отношение к вещам соответствующее. Пропаганда убеждала нас, что презрение к комфорту - наше величие, отсутствие средств и элементарных вещей - наша сила, умение приспосабливаться - наша мудрость. «Ваше технологическое преимущество в примитивизме технологий», - так сказала бы Абсолем. Против лома нет приема, так гласит старая поговорка. Чем хуже машина или самолет изначально, тем проще вернуть ее в это состояние после ремонта.
Мы устроились на травянистом пологом берегу. Течение речки здесь было неспешным, вода - тёмная от торфа, в воде точно зеленые косы развевались по течению длинные лохматые водоросли. Ивы клонились к воде. На пеньке под ивой дремали четыре утки. Дукс.
Мы закинули удочки и разместились в раскладных креслах. Я потягивал пиво из бутылки, Дирк пил домашний сидр и дымил вонючую сигарету.
- Хорошо забросил! - похвалил он меня, - Папаша научил?
- Ага, - ответил я.
Меня научил голод и парочка соседских алкашей. Но зачем старине Дирку такие подробности моей жизни?
- А вот мой оболтус никогда не интересовался рыбалкой. - Жалуется мне Дирк и дальше переходит на перечисление всех своих детей и внуков, кто, чем и где занят.
Я дремлю, поглядывая на поплавок.
Мои мысли неспешно текут мимо меня подобно речной воде. Они неосязаемы и прозрачны, но под ними, как и в речке, таится темное дно. Могут ли они промыть его? Могут ли они очистить дно моего разума? Я бы хотел этого. Хотел бы стать чистым и легким. На краткое мгновение мне мнится, что это возможно. Мне кажется, что я ощущаю движение у себя... в душе? Но осталась ли у меня душа?
У Дирка клюет. Он молодецки подсекает и выхватывает из темной воды темную кожистую рыбу, довольно приличного размера. Цепкими крючковатыми пальцами он аккуратно снимает ее с крючка, гладит любовно, измеряет длину, а затем отпускает обратно в воду.
Я вздыхаю. Рыбалка без ухи - это не рыбалка, так говорят. Хотя я на настоящей рыбалке и не был. Ловить рыбу в Ангаре без специального разрешения было, естественно, запрещено. А разрешение и денег стоило, и порогов надо было много пообивать, взяток раздать немыслимо. Чиновникам и родне чиновников было просто. Они и ловили рыбу прямо с катеров, и глушили, несмотря на формальный запрет. Я же рыбачил украдкой под мостом, рыбу прятал в курьерский рюкзак и быстро бежал переулками домой с добычей. И всегда был азарт: уходить сейчас или рискнуть и выловить еще одну. Я, бывало, мечтал отправиться туда, где все можно, развести костер и варить уху в котелке, и жарить рыбёшек на палочках как в приключенческих фильмах.
Я горько усмехнулся. И вот я там, где можно рыбачить, но не отпустить рыбу здесь - это моветон. Рыба - добыча для местных медведей (хотя я не был уверен, что тут есть медведи), также как ягоды надо оставить птичкам. Говорят, настоящего тартарина легко распознать: он везде старается добыть что-то против правил и не заплатив. Будь то рыбалка, охота, собирание диких ягод и трав или даже сбор металлолома на продажу.
Дирк захватил с собой перекус - пресловутый порки-пай. Я вежливо отказываюсь. Еще есть консервные банки с рисовым пудингом. Соглашаюсь из интереса, раньше не пробовал. По сути, это оказывается перемолотая сладкая рисовая каша, застывшая в желе. Эдакая недосгущенка, но мне нравится.
- Я вообще сладкоежка, - говорю я Дирку.
- А не скажешь, - посмеивается тот, похлопывая меня по тощему животу.
- Я трачу много калорий.
Мы многозначительно улыбаемся друг другу. Старый чертяка меня понял.
- Не думал остепениться? - спрашивает он меня.
Да что ж такое!
- Неа. - говорю я удочке и поплавку в речке, - У меня ни кола ни двора. Мотаюсь туда-сюда. Может, когда состарюсь...
- Найди себе вдовушку с домиком, подмигивает он мне. - Не ищи красотку, они все стервозины. Зачем тебе эти эмоциональные качели?
Дирк явно насмотрелся каких-то ток-шоу. И продолжает:
- Ищи простушку, она тебя будет боготворить и прощать разные шалости.
Тут он мне хитро подмигивает.
- Вы намекаете на Абсолем? - неуклюже отшучиваюсь я, чтобы соскочить с неприятной мне темы.
- Эта дура набитая? - фыркает он. - Пф! А вот ее экономка...
- Строберри? - я кривлюсь, - Она меня боится, как бесноватого.
- Дикую козочку можно приручить.
- Да только стоит ли?
Дирк разглядывает меня, я слежу за поплавком, кажется, у меня начинает клевать. Я переключаюсь на свой улов. Дирк ехидно лыбится себе под нос.
- Тебе не хватает терпения, - констатирует он, когда я вытаскиваю рыбу.
- Думаете?
- Тебя так бесит то, что она не раздвинула перед тобой ноги в первую же ночь, что...
- А! Я думал вы про рыбалку... - отшучиваюсь я, снимая рыбину с крючка. Она таращится на меня темными глазами и шлепает прозрачными губами. Боится ли она меня? Или уже вся окрестная рыба знает, что настоящей опасности в такой рыбалке для них нет?
Так и люди здесь расслаблены чувством собственной неуязвимости, хотя их броня из чувства порядочности, а оно хрупкое, как стекло. Эти места не знают настоящих подонков. Юнге, конечно, мусорят и пачкают стены в знак протеста, но никому из них не придет в голову повытаскивать камни из моста и раскидать их вокруг. Парни, с которыми я рос, непременно сделали бы именно так. В них было больше ярости и страсти к разрушению. Также как в сильнее сжатой пружине больше потенциальной энергии. Скрытая энергия - это всегда энергия зла. Не так ли? Они бы не стали отпускать рыбу, даже будучи сытыми. Жестокость - это ведь сила. А доброта - это слабость. Про доброту и справедливость у нас много любили рассуждать учителя на уроках. Но доброта по их взглядам всегда должна быть с кулаками, неким арбитром справедливости. То есть доброты без зла не бывает. Сама по себе она незаметна, словно прозрачна. Только зло делает ее видимой. Причиняя зло, делаешь добро. И то зло уже не есть зло, а становится частью добра.
Мы пришли разрушать ваши города, чтобы победить ваше зло. Наше разрушение - это добро. Ваша беспомощность - это признак того, что правда не на вашей стороне. Черт! Зачем я обо всем этом снова думаю? Тем более здесь?
Отпускаю рыбу. Закидываю удочку снова. Сажусь и смотрю на то, как неспешно течет вода. Пусть она унесет все мои мысли. Не хочу ни о чем думать. Хочу быть простым парнем, у которого ветер гуляет в голове.
- О чем задумался? - спрашивает Дирк.
- В диско увидел мужика, и не могу вспомнить, где его видел, - ловко вру я. Хотя почему вру? - Эта рыбина мне чем-то его напомнила. Такие же глаза навыкате.
Дирк смеется.
- Как он выглядел?
- Такой кругленький, в очках.
- Это, скорее всего библиотекарь.
- У вас есть библиотека?
- Конечно!
- А я и не знал!
- Ты так расстроился, как если бы первым делом пошел бы туда, а не в пуб.
- Я, знаете ли, полон сюрпризов. А симпатичная помощница у него есть?
- Она была симпатичной лет пятьдесят назад.
- Ну, воот...
- Он занятный мужик, не без странностей, конечно. Любитель попить пива, кстати.
Я хочу спросить Дирка, зачем вообще он рыбачит, раз отпускает рыбу. Какой в этом смысл?
Не из вредности, мне самому хочется разобраться в этом, чтобы в конечном итоге разобраться в себе. Но вместо этого спрашиваю совсем другое:
- Дирк, дружище, а ты веришь в существование ведьм?
Он хмыкает и сплевывает в траву.
- В Клиторпе всегда была только одна ведьма.
А, ну ясно, сейчас скажет, что это Абсолем.
- Ровэна Рэвен, - называет он незнакомое для меня, новое имя. Оборачивается, ловит мой недоуменный взгляд и продолжает. - Вот она - настоящая ведьма, злющая на весь свет. И пришла она с болот. На болота и ушла.
- А когда это было?
- Когда Абигайл ее позвала.
Я вопросительно молчу. До меня не доходит.
- Абигайл Салем ее позвала, когда заболела ее компаньонка. Мисс Энни Берри.
Абигайл Салем - ну конечно! Это настоящее имя Абсолем. Я так редко его произношу и так редко слышу, что даже забыл.
- Они с Энни приехали сюда вместе. Абигайл родом отсюда, но долгое время моталась с мужем по секторам. Кажется, они прибыли сюда с МАРС. Обе вдовые, в черном. У Абигайл, кажется, еще и сын погиб в какой-то очередной заварухе в той системе. У Энни детей не было, насколько я знаю. Они прожили вместе много лет, такие похожие. Как две горошины из одного стручка. Хотя сестрами они не были, и внешность у них была совсем разная. И, тем не менее, они были очень похожи своими повадками. Одинаковые привычки, одинаковые словечки, одинаковые жесты. Одинаковые взгляды на жизнь. И вдруг Энни заболела. Очень тяжело. Безнадежно. И Абигайл не могла с этим смириться. Сначала возила ее всюду. А потом вызывала к ней разных врачей, когда та уже не могла не то, что летать, но даже из дому выходить. И очень сильно мучилась от болей, как я слышал. И в конечном итоге, видимо от отчаяния, Абигайл и призвала эту Рэвен.
Призвала? Я удивляюсь про себя, но вслух ничего не говорю. Дирк производит впечатление более рассудительного человека, но на деле точно также подвластен предрассудкам и сплетням. Это немного расстраивает меня.
- Вот, кто была настоящая ведьма, а толки и сплетни про девчонок - это все ерунда, - продолжал Дирк, закуривая новую сигарету, - Помню, как увидел ее впервые. В ее черной накидке с капюшоном. Ее взгляд. Мороз по коже. Но не это в ней было самое жуткое. У нее было изуродованное тело. Протезы вместо ног, протезы вместо рук, обезображенное лицо. Там от человека едва ли половина осталась. А уж от ее души и того меньше.
Я слушал и думал про себя, что, пожалуй, могу представить себе эту женщину, могу представить себе ее жизнь, и то, что превратило ее в обозленную на весь свет ведьму. Очень хорошо могу себе представить.
- Она и не пыталась выглядеть как обычный человек. Женщины вообще, я думаю, тяжело переживают собственное уродство, внешность много для них значит. И Ровэна, словно назло всем не пыталась скрыть отсутствие ног и рук. А наоборот носила вызывающие протезы, такие надевают спортсмены-калеки для своих соревнований, они не похожи на ноги человека, а скорее на лапки кузнечика. И руки... У них не было такой же точности и чувствительности как у человеческих пальцев, поэтому она нанимала ребятню, чтобы они помогали ей собирать травы на пустоши. Этими травами она и пыталась выходить Энни. Безуспешно, естественно.
- Ты сказал, что у нее и лицо было обезображено?
- Половину ее лица скрывала маска из силикона.
- Как ты думаешь, что с ней произошло?
- Больше всего похоже на то, что ее пытались сжечь на костре. И не дожгли.
Я поежился. Я долго сидел без движения, и холод, должно быть, незаметно пробрался мне за шиворот.
- И она всех ненавидела? - уточняю я.
- Как минимум презирала.
- А что же Абсолем?
- Абсолем очень сильно изменилась после смерти Энни. Стала сварливой и чудной. Перестала выходить из дома и начала эту чехарду с экономками. Сколько она их уже поменяла, не сосчитать!
- Кто был первой после Энни?
- Кажется мисс Карант. Не помню, как ее звали.
- Она тоже была ведьмой?
Дирк вздыхает.
- Поначалу она была очень тихой и скромной девчушкой. Говорила мало. Редко появлялась на улице. На ухаживания парней не реагировала никак. Ну, прямо монашка!
- А потом?
- Ты же знаешь, что было потом?
- Нет! Но раз ты так говоришь, значит, потом определенно что-то было!
Дирк посмеивается и отпивает сидра из бутылки.
- О да! Не знаю, с чего все началось, но про нее поползли слухи, что она ведьма. Детишки стали дразнить ее. Она идет по улице, а они бегут следом и кричат: «Ведьма! Ведьма пошла!». А стоит ей оглянуться, как они разбегаются в разные стороны как муравьи.
- А как ты сам думаешь, с чего все началось?
- Думаю, ее приревновал кто-то. Или она кому-нибудь отказала. Это было вполне в ее духе. Она была немножко... Высокомерной что ли? Как будто все вокруг недостойны ее общения. Хотя... я могу ошибаться.
Он замолкает, курит сигарету, пускает дым колечками. Я пью пиво и краем глаза слежу за поплавком. Да, я тоже думаю, что начать обзывать девушку ведьмой могут скорее не для обличения правды, а из какой-нибудь совсем мелочной мести. Люди, увы, везде одинаковы. И тут меня осеняет.
- Так это же она сделала метлу!
- Она. Метла, которая сама метет. И тут уж ни у кого сомнений не осталось.
- Да чего там колдовского? Гироскоп в ручке, плавающий центр тяжести, аккумулятор. У Абсолем в сарае есть одна, я покопался в ней, никакого колдовства, лишь немного технологий.
- Только не говори никому.
- Почему?
- Тебя окрестят одним из них. Или скажут, что ты с ведьмами крутишь шашни.
- Меня слишком любят.
- И все же не испытывай судьбу.
Я думаю о метле и о Карант. Думаю о том, какая простая, по сути, это была вещь, и сколько изобретательности было у той, что её изготовила. В ней определенно была искра таланта, юмор и смекалка. И злость. Замкнутая тихая девушка терпит дурацкие выпады в свой адрес. Терпит-терпит, а потом назло всем и в насмешку делает метлу, которая сама двигается по улицам и сметает пыль и листья. Для человека дремучего и несовременного увидеть такую было бы настоящим шоком. Вы хотели ведьму? Получите и распишитесь!
- И чем же закончилась история Карант? - спрашиваю я.
- Я вспомнил, Блэки. Блэки Карант ее звали.
Ну естественно.
- А потом говорят, она спалила ратушу.
- Обалдеть! - я не могу сдержать эмоций.
- Были даже те, - продолжает Дирк, довольный произведенным на меня эффектом, - кто видел, как она летела на метле в короткой юбке, шляпе и в полосатых гольфах.
Я видел обгоревшую ратушу, потом ее долго ремонтировали. Но никогда не думал, что кто-то сжег ее намеренно. И тем более не мог себе представить более завиральной истории.
- А я думал, это Мартин уснул там с сигаретой, - говорю я Дирку. - Я вроде так и слышал.
- Ну так скорее всего и было на самом деле. Но ты же понимаешь, что гораздо интереснее, если ратушу сожгла злая ведьма.
- Но зачем ей это было делать?
- Просто потому, что она ведьма.
- А доказательства?
- Зачем доказательства, когда всем и так все ясно?
- Ее призвали к ответу?
- Если и хотели, то ее и след простыл. А через неделю у старухи уже была новая экономка. Вспомнить бы...
Дирк силится вспомнить. Я пытаюсь ему помочь.
- Сейчас у нее Мэри Строберри, перед ней была Хелен... Как фамилия Хелен?
- Разберри.
- Нет, это Мэйси. Она была до Хелен.
- Значит, Крэнбери. У них у всех фамилии похожие.
И правда. Думаю я. Все ягоды. Точно все?
- До Мэйси была Пэгги?
- Возможно. Или не Пэгги... Об этом тебе как раз лучше спросить библиотекаря.
- Почему? Он ведет учет ведьм Клиторпа?
- В точку.
Ну и ну.
- А Мэйси? Как она уехала? Тоже со скандалом? - не унимаюсь я.
- Не знаю. Я ездил к дочери. Как приехал, той уже не было. И была эта Хелен.
И больше я, сколько ни пытался, уже не смог выпытать из него ни слова о ведьмах. Мы перекинулись еще максимум парой фраз до самого вечера. А потом просто собрались и вернулись по домам.
К тому времени мои ботинки уже высохли.