На острие иглы.

Что? Я вас окончательно запутал? Простите, у меня кажется у самого какая-то каша в голове...
Нет, я не ушел из дома Абсолем, хотя уже даже взял дверную ручку в руку. А вместо этого зачем-то потащился в кухню. Просто, чтобы увидеть ее еще раз. Дурацкую Мэри Строберри, в которую превратилась Маша Стадухина.
Как я и думал, она действительно ставила цветы в какое-то ведро. Перебирала стебли неловкими пальцами. И я точно прозрел: это она. Точно Маша. По наклону ее головы, по движениям ее плеч, по вздрагиванию ее век и ресниц. Она была там, настоящая она, спрятана за этими лохмами и веснушками. Она была покрыта ими точно коростой.
Она почувствовала на себе мой взгляд. Я помню, она говорила, что он неприятен ей. Подняла на меня глаза. На ее лице появилось беспокойство.
- Вы точно в порядке? - уточняет она, - Я вам обед оставила, будете?
- Все отлично, Мэри, - охрипшим голосом отвечаю я, - Я, просто кажется, немного простыл. Есть я не буду, налейте мне кофе на дорожку.
- Кофе уже давно остыл... - скорбно тянет Мэри. Потерянный её взгляд блуждает по кухне, лишь бы не встречаться с моим.
Она, конечно, узнала меня. Не могла не узнать. И ей был неприятен тот я, которым я стал. Да я и сам себе был неприятен! Ее доброжелательность сейчас, ее облегчение, вызывают во мне обиду и раздражение. Я злюсь. Даже больше на себя, чем на нее. А чем хуже становится у меня настроение, тем болтливее я становлюсь. Такой уж я странный человек. Мой язык не остановить:
- Ну если он холодный, то в него стоит добавить льда!
Я лезу в ледник, краем глаза отмечаю беспокойство у неё на лице.
- Вы же простыли, вам бы горячего сейчас... - лепечет она неуверенно.
Я привычно придвигаю табурет к кухонному столу, дотягиваюсь через неё и к сушилке за вымытой кружкой и к кофейнику с простывшим кофе. Наливаю и говорю неспеша, глядя ей в глаза:
- Это только в Тартарии пьют горячее при простуде, а здесь лечатся холодом.
Она молчит, осознавая свою ошибку.
- Ничего страшного, - говорю я, - в другой раз не ошибетесь.
Я снова смутил её. Она отворачивается, якобы для того, чтобы убрать ведро с цветами на окошко. Её руки дрожат. А потом ещё зачем-то достает овощи. Неужели собралась готовить что-то на ночь глядя?
Она моет морковь, почти такую же рыжую, как она сама. Я слежу за её руками, не могу оторваться.
- А знаете, Мэри, - болтаю я, болтая ногой, отпивая из кружки противный кофе, не чувствуя его вкуса, - У меня ведь раньше было совсем другое лицо.
На пару секунд она поднимает на меня недоуменный взгляд.
- Совсем? Другое?
- Ага, - киваю я.
Разве не помнишь, хочу спросить, но сдерживаюсь.
- Мне пуля разрывная угодила вот сюда, - я показываю куда. - А потом ещё птичка рядом пролетела. Мне рожу по частям собирали. Вышло неплохо, мне очень повезло с врачами, просто лицо стало другое.
Мэри бледнеет от ужаса.
- Нно... Как же... Вы же... Пуля? Вы же не были в армии?
Я развожу руками, точнее одной свободной рукой, в другой - кружка.
- Я наврал, - беспечно заявляю ей.
Она устало вздыхает.
- То есть ваша рука... Вы тогда тоже врали?
- Я частенько вру.
- И сейчас?
- Сейчас я, наоборот, предельно с вами откровенен.
Мэри еще раз вздыхает и принимается чистить морковь, лишь бы не смотреть на меня.
- Так и про ногу вы тоже врали? - спрашивает она маленькую кривую морковку. - Вы всем говорите, что в детстве с велосипеда упали... Это тоже?..
- Враньё, - подтверждаю я, прихлёбывая мерзкий кофе.
- Понятно, - бормочет она себе под нос, судорожно сжав пальцами морковку и ножик.
А мне вот было совсем не понятно, что именно ей понятно.
- Вы только не бойтесь. Я не знаю, почему я об этом врал. Наверное, не хотел быть эдаким ходячим клише: злобный тартарин, израненный на одной из их бесконечных военных операций. Чудищем, поубивавшим кучу народа...
У Мэри дрожат руки. Она шмыгает носом, сжимает в кулаке ножик и, набравшись решимости, продолжает терзать несчастную морковь.
- Я вот думаю, насколько сильно я изменился...
Разговор со мной для неё пытка, понимаю я. Но прежде, чем отпустить её навсегда, я хочу ещё совсем немного помучить её напоследок. Чтобы внести окончательную ясность и больше никогда не терзаться сомнениями.
- Как вы считаете, Мэри, - спрашиваю я, - те, кто знал меня раньше, узнали бы меня сейчас?
- Вам лучше спросить у них, - говорит она морковке.
Она определенно не хочет со мной говорить. Но я уже не могу остановиться.
- У меня была в детстве подружка, - сообщаю я лохматой макушке, - девочка из соседнего подъезда. Знаете, в Тартарии дома не такие как здесь, в них много этажей, но не так много входов, они называются подъездами.
Нить моей болтовни закручивается вензелями, путается и завязывается в узлы. Неужели я жду, что она скажет мне: да, я знаю?
Нет, она продолжает чистить морковь, какими-то неловкими дергаными движениями.
А может это всё-таки не она? Но нет, веснушки на побледневшем лице выглядят совсем чужими. И эти глаза, они точно ее. И губы. Если бы я хоть раз поцеловал их, неужели я бы не понял, кого целую? Вот только, она совсем не хотела, чтобы я её целовал.
- Так вот... - продолжаю я, чтобы не пялиться слишком долго на её губы, - Она много болела, редко ходила в школу, наверное, поэтому ее часто дразнили и порой очень жестоко с ней обращались...
- А вы? - тихо спрашивает Мэри.
- А я...
Мэри с громким стуком совершенно неумело режет морковь. Руки плохо слушаются её. Что я мог сказать ей про себя? Что я был так добр и чуток к ней? А она всё равно предпочла в итоге кого-то другого?
- У нее была такая бледная кожа... - вместо этого говорю я, а перед глазами встает прежняя Маша, и мои пальцы вспоминают мягкость и тепло её кожи, - И волосы темно русые. А глаза светлые, почти прозрачные, точно льдинки. Когда она плакала, мне казалось, что они тают... Так глупо! Я ушел до старшей школы, пошел учиться на пилота. А она, кажется, закончила биофак...
Мэри поднимает на меня ошалевшие глаза и вместо моркови режет себе палец ножом. Очень сильно. Я вижу, как растет и надувается алая брусничина на ее коже. О чем я только думал! Вскакиваю, опрокидываю кофе, роняю табурет, прыгаю к шкафчику, вываливаю из него коробку-аптечку, раскидываю содержимое в поисках, из чего можно соорудить повязку. Нахожу бинт и пластырь, а дальше мои руки действуют на автомате.
Мэри стоит расстроенная и потерянная, порез у неё очень глубокий. Понадобилось три пластыря, чтобы плотно закрыть рану. Каждый раз, ненароком касаясь ее, я получаю разряд током в самое сердце. Моя кровь закипает лавой, в ушах гудит. Каждая моя клеточка выворачивается наизнанку.
Она чуть не оттяпала себе палец, придурок! Этого ты хотел?
- Как думаете, Мэри, эта девочка узнала бы меня сейчас? - зачем-то спрашиваю я.
Ее пальцы в моих руках. Больше всего на свете я хочу поцеловать их, прижать к своим щекам, но отпускаю. Как-то все не так. Не так, как я себе представлял.
- Н... Не знаю... Вы... Вас... - заикается она.
Вид у неё совершенно несчастный, на меня она не смотрит.
- Простите меня, Мэри, - говорю я медленно, боясь, что мой голос начнет предательски дрожать, - я лучше пойду.
Пока не случилось что похуже. Думаю я про себя. Она увидела меня во всей красе в эти дни. Увидела, во что я превратился. Потому она и смущалась, и роняла все, и заикалась, и избегала меня, и... И те слова она сказала именно мне.
Мне рядом с вами не по себе.
Это все так очевидно. Какой же я дурак!
Даже если и не узнала сразу, что вряд ли, то теперь-то уж точно знать меня не захочет. Но это может и к лучшему. Что я могу дать ей?
Свет отчего-то становится нестерпимо ярким, он режет мне глаза. Я хочу закрыть их.
И она, конечно, думала, что я тоже узнал ее, и от того так себя веду. И этим был ей еще более противен. Опостылевший кретин из прошлого.
Но мне мало было этого осознания. Я заслужил наказание. Я заслужил услышать от нее прямо, лучше всего на тартарском. Заслужил быть посланным куда подальше, но она слишком добрая и робкая для этого. Она всё равно пожалеет меня, несмотря на то, в какое унылое дерьмо я превратился. Но её жалость - последнее, что мне нужно.
Я поднимаю с пола табурет, ставлю его как попало и ухожу из кухни, не оглядываясь.
Мне совсем плохо. Может мне и правда стоило не бросать пить таблетки? Хотя все же было в порядке. И чего я себе наплел? Я ведь не вспоминал о ней уже очень давно. Думал, что совсем забыл, оставил в прошлой жизни... А теперь сердце колотится так, что вот-вот разорвется, захлебнется кровью.
Каждый шаг дается мне с превеликим трудом. Пол вдруг становится вязким точно мокрый песок. А ноги мои словно обернулись в камень. А может это костлявые пальцы мертвецов цепляются за мои ботинки как на той дороге смерти, по которой мне довелось пройти? Мне даже чудится тихий хруст этих хрупких точно сухие ветки костей под моими ботинками... И я как будто снова иду дорогой в один конец.
Я видел смерть, столько смерти, что перестал верить в жизнь. Я видел, что люди сделаны вовсе не из теста, в самых сильных и несгибаемых нет стальных стержней. Я видел, что люди - это мясо и требуха. Я видел, что и плохие, и хорошие люди внутри одинаковы. Я понял и осознал все уродство мира. Меня рвало грязной водой из лужи и кислотой из желудка, я не ел уже целую вечность, я не помнил точно сколько. Я видел кишки, развешанные на деревьях, я шел по внутренностям, смешивающимся с землей, обращающимся в грязь. Я не видел лиц, лиц там не было. Сытые рыла генералов вставали у меня перед глазами, когда я месил берцами бурую напитанную водой глину и черную болотную жижу. В уродливом мире, полном до самых краев злом и цинизмом, больше не было ничего, ради чего стоило бы жить.
Я шел совсем один, потому что от моего друга, который шел в четырех шагах от меня, почти ничего не осталось. У него была какая-то цель, он знал, куда идти и что делать. А у меня такой цели и не было. Я брел, не разбирая дороги, не чувствуя больше даже собственного тела, уставший и грязный. Шёл, как заводная игрушка, в спине у которой кто-то несколько раз провернул ключ. И вот мой завод закончился.
Именно тогда я сел на склизкую кочку, снял с плеча автомат и приставил холодное дуло к своему подбородку. Я смотрел в серое хмурое небо, видел скелет мертвого дерева вдалеке и больше ничего не испытывал. Я уже был мертв.
На плечо мне легла рука.
Я так и не понял, с какой стороны они подошли. Их было двое. Один - здоровенный - возвышался надо мной. Второй был совсем маленький и худой. С совершенно особенным черным взглядом расширенных навсегда глаз. Там такой взгляд был у многих. Он молчал и просто сверлил меня глазами. Здоровяк улыбался.
В ушах у меня звенело. И мерзко щелкало в затылке с каждым ударом сердца. Я даже не понимал, говорили мы вслух или я просто знал их мысли.
Ты что ли Скворец?
Нет. Я Второй.
Он спекся.
Это твоя кровь?
Нет. Это его кровь. Не моя.
Нам жаль, что так вышло. Это ваша птичка. Не наша. Знаешь?
Знаю.
Ты везунчик. Ты знаешь? Такой бы нам пригодился. Жаль, что ты спекся.
Планшет уцелел?
Здоровяк тянет руку.
Я отдаю ему сумку. Я не проверял, цел ли внутри планшет с данными, что мы несли. Мишаня зачем-то отдал сумку мне...
А это что?
Здоровяк тянется рукой к моей груди. Маленький останавливает его предостерегающим жестом. У меня из груди торчит осколок.
Тебе что же не больно? У твоего ангела хранителя поди большие крылья, раз ты ещё жив! А может просто у бога на тебя есть ещё планы, а?
Где вы видели здесь бога?
Ты точно спекся. Скоро будет эвак?
Через четыре минуты.
Оставьте меня здесь. Я устал. Я больше не могу.
Я могу отправить тебя домой.
Меня снова вернут сюда.
Я могу отправить тебя насовсем. В твой новый дом. Если ты доверишься мне.
Здоровяк забрал автомат из моих рук и отдал маленькому. Тот смотрел на меня без презрения, без жалости, без эмоций, как хирург, наверное, смотрит на опухоль.
Мы вполне справимся без тебя. Без тебя нам будет гораздо проще.
Гораздо проще что?!
Это вскрикнула в последний раз моя слабеющая душа.
Я кивнул, у меня внутри была лишь звенящая пустота. Мне было всё равно, что будет дальше. Никакого дальше для меня больше не существовало. Я устал, смертельно устал.
Он достал короткий и резко, будто и не целясь, выстрелил мне в ногу, в колено, и это неожиданно было адски больно. Я завалился на спину и застонал. Маленький споро затянул на мне турникет.
А здоровяк между тем открыл патронник, высыпал те патроны, что были внутри и стал неспеша заправлять другие, приговаривая:
Никому не говори об этом. Никогда. Придешь в себя, посети главную оранжерею в том городе, где окажешься, полюбуйся как зацветают тюльпаны в апреле,
или ирисы в мае,
или пионы в июне,
или розы в июле,
или гортензии в августе,
или хризантемы в сентябре
или астры в октябре
или что там у них еще зацветает.
Ты многое забудешь, но не это.
Птичка.
Говорит маленький без эмоций.
Не наша. Пятьдесят секунд до эвака.
Он с ледяным безразличием задирает автомат вверх и ведет им неспеша.
А потом здоровяк стреляет мне в лицо...
Больше я ничего не помню. Я даже не знаю их имен. Не знаю, живы ли они. Прошло очень много времени прежде, чем я смог вернуться к нормальной жизни на Несбё. Это было так давно, что теперь уже кажется бредом. А с другой стороны, разве не бред всё то, что происходит сейчас?
Я стою у двери, закрываю лицо рукой. Делаю глубокий вдох.
Я уже стоял тут сегодня и также собирался с мыслями, собирался с силами, чтобы уйти. Навсегда. Насовсем.
Хочу наклониться, чтобы поднять свой мешок с вещами, и тут чувствую легкое, совсем призрачное прикосновение. Как если бы кто-то ухватился слабыми пальцами за мою куртку на уровне правой лопатки. Она так делала раньше, давным-давно. Останавливая меня от глупостей. И лишь один раз не остановила. В самый важный, наверное, раз.
Это должно быть грезится мне. Не может это быть правдой. Стоит оглянуться, и волшебство исчезнет. Будет пустая прихожая, пустой коридор. Пустота внутри меня. И много пустых дней впереди. И мне не хочется, чтобы это мгновение заканчивалось - ведь в нем еще пока возможно все. Я бы согласился на такой ад. Вечно стоять у входной двери тетушки Абсолем, вечно собираться уйти. И воображать себе ее легкое прикосновение к моей куртке.
Я медленно оборачиваюсь.
Мэри стоит за моей спиной, ее рука все еще поднята, а лицо раскраснелось и мокрое от слез.
- Если ты... Если ты... - и тут Мэри, нет Маша, переходит наконец на родной татарский и орет на меня яростным шепотом - Если ты узнал меня, неужели нельзя было просто сказать?! Так нечестно! Нечестно, слышишь! Злился на меня все это время и молчал! Как?! Как я должна была узнать тебя? Ты ведь... ты ведь...
Ее слезы всегда были для меня точно кислота. Разъедали меня, причиняя боль. А теперь она плачет из-за меня...
- Прости, - ошеломленно бормочу я. - Я и сам... только вчера понял... что это ты...
- И ушел?! И сейчас уходишь?!
Она цепляется за воротник моей куртки, будто сейчас упадет. И мои руки сами обнимают ее плечи, ведь нет на свете более естественного места для моих рук. Ведь их слепил Всевышний из своей атомной космической глины именно для того, чтобы я обнимал ее плечи, больше ни для чего.
И уже обняв ее, я окончательно понял - нет никаких сомнений, это она. Не видя ее лица, но чувствуя ее тело, ощущая биение ее сердца, я снова прозрел.
Мое сердце пришито к ней алыми нитками, алыми от моей собственной крови, ведь годы и годы я пытался оторвать себя от нее, а теперь все встало на свои места. Мои руки болят, болят, как во сне, когда пытаешься вытащить из него в реальность самое ценное на свете сокровище, и просыпаешься потом с пустыми руками. Я боюсь сжать её слишком сильно и боюсь отпустить. Она наощупь легкая и хрупкая, словно птичка, и мне неведомо, как держится в таком хрупком теле её душа.
В этот момент я забываю все мысли, все умозаключения, что я настроил, все запреты, что я себе поставил.
Мы стоим обнявшись, щека к щеке. Чувствую, как она втягивает носом воздух, мой запах.
- Это ты... Точно ты... Все время был ты... - шепчет мне Маша как будто с облегчением.
Я молчу. Мне всё ещё сложно поверить, что происходящее сейчас - реальность.
- Твое лицо... Совсем другое... - продолжает она. - Как же? Как же так? Как ты попал туда? Ты же учился на гражданского пилота?
Я горько усмехаюсь.
- В Тартарии нет гражданских пилотов. Так же как нет гражданских микробиологов, правда?
Она дотягивается до выключателя, гасит свет. Так и правда легче. Так, в темноте, легче поверить в нас прежних.
Она затягивает меня в свою каморку, как тысячу лет назад затянула меня в свою квартиру с лестничной площадки. Цепким резким движением, чтобы никто из соседей нас не заметил. Таким же, как вытянула меня из трясины на болоте.
- Ты чуть было не ушел, - шепчет она, дрожа - чуть не ушел, чуть не ушел...
Я целую ее в темноте.
Она решительно скидывает с меня куртку, снимает рубашку, стягивает майку. Я не сопротивляюсь. Она разворачивает меня к себе спиной, её пальцы ощупывают мои плечи и спину, пытливые пальцы ученого, и каждый раз спотыкаются на шрамах. И ее дыхание каждый раз спотыкается тоже.
- Столько шрамов... - шепчет она дрожащим голосом, - господи, сколько шрамов...
Я молчу. Я надеюсь, что в темноте она не всё заметит. Я не хочу пугать её ещё больше.
Она разворачивает меня лицом к себе. Я хочу поцеловать её прежде, чем она отстранится достаточно, чтобы увидеть, ведь её лицо прямо перед моим. Но она также решительно меня отстраняет, видит шрам у меня на груди, ахает, закрывает рот ладонью.
- Прямо, где сердце... Ты же мог... Мог... - она дрожит все сильнее, ее голос сбивается.
Я ловлю ее пальцы, подношу их к губам.
- Но я же здесь, - говорю этим пальцам, - и всё обошлось. И теперь я здесь.
- С тобой столько всего случилось...
Я не буду рассказывать ей, что именно со мной случилось. Никогда.
Вместо этого я расстегиваю пуговицы на ее жилетке, а она почему-то пытается остановить меня.
- Так нечестно, - говорю ей как маленькой, - вечно ты меня раздеваешь прежде, чем раздеться самой. И потом... Я же уже видел тебя... И ты тогда перестала меня стесняться.
Снимаю с нее жилетку, расстегиваю блузку, под ней тонкая свободная майка, я забыл, как эти штуки называются, под ней угадывается ее грудь, я касаюсь ее пальцами через тонкую ткань, острые соски щекочут мне ладони. Говорю, чтобы её отвлечь:
- Твоя грудь стала больше.
Она смущается сильнее и прячет лицо в своих кошмарных лохмах. А я, воспользовавшись ее смятением, спускаю блузку с ее плеч, обнажая худые белые руки с темными пятнами на внутренней стороне, похожими на амёб. Они тянутся от плеч и ниже через локти к запястьям. Амебы новой кожи после лазерной шлифовки. Что они убирали, какие рубцы?
- Что это было, ожоги? - спрашиваю Машу.
Она по-прежнему прячет от меня глаза. За что ей так стыдно?
- Нет... - шепчет она, мелко мотая головой - нет...
- А что же? - допытываюсь я.
Она не хочет мне говорить, а потом всё-таки произносит:
- Следы от порезов.
Что?
Я еще раз веду пальцами по ее коже от запястий и до плеч. Как это? Зачем?
- Кто это сделал? - я еле ворочаю онемевшим языком.
От ее ответа кровь стынет у меня в жилах.
- Я сама... В первый раз я порезала только запястья, меня быстро нашли... Потом я резала сильнее...
- Ты пыталась убить себя? - мне так страшно, что я, наверное, слишком сильно сжимаю ее предплечья, - Сколько раз?
Я единожды прошел той тропой и больше не ступал на нее. А она? Сколько раз она вставала на этот путь?
- Четыре, - так буднично говорит мне Маша, глядя куда-то вбок, в темный угол - три раза руки, один раз выпрыгнула из окна. Каждый раз меня находили и откачивали. Потом приставили ко мне наблюдателей. Я даже в туалет одна не ходила...
Меня трясет. У меня ноги подкашиваются, и я цепляюсь за нее. Прижимаю ее к себе. Я и не знал. Я и не думал, что могу потерять ее. Просто потерять насовсем, отовсюду. Что она перестанет быть не просто рядом со мной, а везде, в принципе, навсегда. И мне страшно, очень страшно. Мы как два канатоходца над черной пропастью. Встретились на середине каната. Мы сто раз могли сорваться вниз, но всё-таки встретились. И теперь стоим обнявшись, пока тьма терпеливо ждет нас.
Мне так трудно это спрашивать, воздух вокруг вдруг исчезает, на меня наваливается пыльная духота:
- Это из-за меня?
Маша резко отстраняется от меня.
- Нет! - восклицает она и снова трясет своими кошмарными лохмами - Нет-нет-нет!
Она заглядывает мне в глаза. Ненадолго к ней возвращается решимость, но она быстро тает, испаряется, словно сухой лед.
- Нет! Не смей так думать! Не из-за тебя! Я... Я думала, что у тебя все хорошо... я думала, что ты счастлив! Что у тебя семья... Я просто... Это моя работа... Я не могла больше... Не могла больше сеять смерть...
Она дрожит, как если бы ее колотил озноб.
- Если бы ты знал, чем я занималась... Ты бы наверное... Ты же был там... Ты же видел, да? Я отпустила тебя... Я думала, так будет лучше для тебя. А ты... А ты... Ты через это прошел... Ты это видел...
Она вот-вот снова разрыдается, чувствую я. Нужно отвлечь её.
Я спускаю майку ей на талию, замечаю привыкшими к темноте глазами еще один шрам - тонкую линию, тянущуюся от солнечного сплетения вниз к талии и ниже под юбки. Путаюсь в ее застежках и завязках. Она помогает мне. Ее юбки падают вниз, и я вижу, что шрам тянется дальше, огибая пупок, до самого лобка. Веду по нему пальцами, а она отчего-то опять смущается.
- Это когда ты прыгнула из окна? - уточняю я.
Она кивает еле заметно, снова не глядя на меня. Наверное, считает себя уродкой из-за него. Я целую этот шрам, опускаясь ниже и ниже. Глажу руками худые бедра, мои пальцы находят на них углубления - должно быть от спиц, чтобы срастить переломы.
Прижимаюсь щекой к ее мягкому животу и шепчу снова и снова:
- Прости меня. Прости, прости, прости...
И не могу остановиться. Я должен повторить это тысячи раз. Я ушел, потому что верил, что так для нее будет лучше. А ее жизнь превратилась в сущий ад. Я думал, что погашу ее свет, а должен был продолжать закрывать ее собой от злого жестокого мира, чтобы этот свет не погас.
Её свет чуть не погас.
Она плачет, я знаю. Приподнимаю ее, кладу на кровать, целую ее бедра, выше и выше, целую ее губы долго, пока они не становятся совсем мокрыми, пока она не перестает плакать - слышу по ее дыханию.
- А тут ты совсем не изменилась, - говорю ей, поднимаясь к ее лицу, - если бы ты так от меня не шарахалась, я бы узнал тебя гораздо быстрее.
Она закрыла лицо ладонями, но я вижу, что она смеется. Сдираю с себя брюки, склоняюсь над ней.
- Маш, - она убирает ладони и смотрит на меня, ее глаза светятся в темноте, - я ведь так ни разу и не спросил нормально.
Мы смотрим друг на друга.
- Можно мне войти?
Она смеется. Почти прежняя Маша. Та, которую я люблю.
- Можно, - отвечает она, - не стой столбом.
И я вхожу.
И в этот момент последние кусочки пазла встают на свои места, цепляются друг за друга две выпавшие шестеренки в старых часах, и замершая сломанная вселенная начинает вращаться, мы как два дерева прорастаем друг в друга, мы часть мироздания, мы части друг друга. Инь и янь, альфа и омега. Только с ней я способен испытать нечто подобное. Только в ней я чувствую себя на своём месте. Только в ней мое сердце, моя душа, моя жизнь, моя кровь, мой путь, мое будущее.
Но я не мог исцелить ее, не мог избавить ее от боли.
Я лежал тихонько, прижимая ее к себе на узкой кровати, мои мысли метались, и я не мог спать, но думал, что она спит. Думал, пока она не начала плакать, как плакала похоже каждую ночь.
- Хватит плакать, ты ведь совсем-совсем ни в чем не виновата, - повторяю я.
Я баюкаю ее, приговаривая:
- Давай вместе уедем на Несбё. Запишемся в дальнюю экспедицию в один конец на Ритке. Мы ведь с тобой сироты, у нас никого нет. Мы идеально подходим для такого. Оставим эту возню навсегда. Знаешь, когда мы прибудем на место назначения, никакой Тартарии уже не будет, и ЕАС не будет, и солнца не будет, и всех этих людей... И всё это перестанет быть важным.
Мы будем жить будущим, а не прошлым.
- Но я виновата, - шепчет Маша, - виновата-виновата-виновата. Они брали мои наработки. Что бы я ни придумывала, всё обращалось в разрушение. Они давали мне задания, а я исполняла. Это чудовищно, немыслимо, страшно. Это за гранью добра и зла. Ты ведь был на лбс? Ты видел?
Она снова допытывается и не прекратит, пока не узнает. Или решит, что узнала достаточно.
- Видел, - коротко отвечаю я. Маше незачем знать, где применялось то биологическое оружие на самом деле. Не на лбс, а в тылах. На пятисотых, на пленных, на мирных, на детях... Они вычищали территории от ненужных людей, которые мешались бы на разработках и на стройках. А ещё... Их излюбленная тактика: устрашение и подавление...
- Скольких людей они им убили?
- Я не знаю.
Я и правда не знаю. Никто не знает, потому что никто никогда не пересчитывал и не хоронил этих людей. Их просто не стало, как будто никогда и не было. И некому вспомнить о них, некому плакать по ним, кроме одной-единственной женщины во вселенной...
- Маша, их смерти не на твоей совести, не надо мучить себя. Ты должна жить дальше. Ты заслуживаешь просто жить дальше. День за днем. Делать, что нравится. Быть свободной. Забыть прошлое.
Она больше не плачет. Она шепчет. Быстро и сбивчивою И шепчет мне ужасные, совершенно немыслимые вещи, которые я себе и вообразить не мог. И от ее горячего дыхания у меня мороз бежит по коже.
Она шепчет мне, как поступила на биофак, как первые два курса все было прекрасно, чудесные лекции, чудесная библиотека, чудесные преподаватели, чудесные семинары. Чудесные ребята и девчонки, море новых друзей.
Я помнил это время по ее длинным восторженным сообщениям. Я читал между строк про ее новую любовь, но ничего не спрашивал. Просто знал, что так будет. Так должно было быть.
- Парни пытались ухаживать за мной, но я не хотела забывать тебя, - кромсает Маша своим быстрым шепотом мои старые раны. Я чувствую себя последней поганью.
А с третьего курса началась специализация, и поначалу все тоже было хорошо. Она выбрала что-то связанное с влиянием токсинов и бактерий на поведение человека. Начрук поджал губы, улыбнулся, но согласился. Маша была отличницей и постепенно ей все чаще стали говорить, что ей бы уйти в более перспективное направление. Её приметила шарашка.
Сначала были намеки.
Сначала её уговаривали, обещая отличные условия и современные лаборатории. Почему бы вам не заняться нейротоксинами и бактериями, их вырабатывающими, например? Это вроде бы почти тоже самое, чем вы и хотели бы заниматься. И лаборатория лучше. И финансирование. И команда такая хорошая. И руководитель такой четкий и правильный человек, подтянутый, дисциплинированный, чистюля и умница и очень внимательный. Военный. И практика у военных. И диплом тоже у них. Защита отдельная. Никаких открытых публикаций. И доступ в закрытые архивы, а в них... Запертая на сто замков сокровищница, и благодать, и проклятие. Вот главное искушение, перед которым невозможно устоять.
А когда не действовали уговоры...
Приезжала тетка, пыталась вправить ей мозги на место. Маша, у тебя появился такой хороший шанс доказать свою полезность Родине. Твои родители были совершенно никчемными людьми, неужели ты и сама хочешь оставаться такой же никчемной?
А потом и более сильное и открытое давление.
Подругу грозили исключить, "и только ты, Маша, можешь помочь"... Маша, пожалуйста, мне сказали, что выгонят меня из института, а мне скоро в декрет! Маша, прошу тебя, мне так страшно!..
Она уступала. И каждый раз жалела и пыталась уйти. И тогда все начиналась по новому кругу.
Они притащили его в ту комнату для бесед... Кто он был? Да никто, просто парень с другого факультета, волочился за ней, а она не спешила отвечать ему, да, сомневалась иногда, да, все чаще, и, может быть, уступила бы рано или поздно... Весь институт видел его ухаживания. И для всех их отношения были просто вопросом времени. Для всех, но не для неё... Они били его у нее на глазах. А он скулил и открещивался от нее. Умолял. Проклинал.
Это было так страшно. И так мерзко. Конечно, она согласилась. И больше с ним никогда не общалась. Постепенно люди стали шарахаться от неё как от заразной.
Её круг общения сузился до тихих вежливых неприметных людей. Не стоит, вам Мария Сергеевна обсуждать данные темы. Мы бы советовали вам воздержаться от комментариев. Не стоит в этом участвовать, сконцентрируйтесь лучше на проекте. Бывшие друзья от неё отдалились. Всё повторялось. И только меня не было рядом на этот раз.
Она сама перестала мне писать. Даже ещё чуть раньше. Почему? Что-то внутри, какое-то шестое чувство, упорно шептало ей: спрячь часть своей жизни, спрячь самое ценное, не показывай, сбереги.
Я помнил то время. Помнил свои горечь и бессилие. Помнил свою злость на несправедливость жизни, на неё. Помнил, как заставлял себя не писать ей первым...
Она не хотела, чтобы я оказался в той комнате для бесед. Ни за что не хотела. Не хотела однажды увидеть, как мне ошеломленному ломают пальцы. Не хотела услышать мои мольбы и проклятия. И боялась их не услышать. Боялась, что я разрушу свою жизнь без раздумий. И боялась меня. Не хотела увидеть, мои глаза, когда я узнаю, чем она будет заниматься, какое зло выпустит в мир. А ещё боялась, что я изменился, и что её место рядом со мной уже занято.
Да, не мысли, а сплошные сомнения. Она растеряла всю свою уверенность.
Стискиваю зубы до скрипа. Где я был в этот момент, в каких облаках я витал?
Ее увезли в закрытый городок. Вся жизнь под колпаком, под прицелом внимательных глаз. Ты живешь в служебной квартире в закрытом городке, выезд по согласованию с начальством. Звонки ограничены, переписка согласовывается. И, естественно, читается. Перед отъездом она сожгла мои письма. Переписку вычистила раньше, а часть хранила на бумаге тайком. Поняла, что дальше уже так хранить не сможет. Это было так трудно. Даже от единственной фотокарточки пришлось избавиться. Она как будто в ссылку уезжала.
Все для вашего же блага, Мария Сергеевна, вы же такой ценный специалист. Злые спецслужбы противника наверняка уже прознали про вас.
Есть только возможности для работы, широчайшие. Столько возможностей! Голова готова была лопнуть от количества данных, засекреченных, конечно. Голова шла кругом от оборудования. С этим можно было столько всего сделать!.. Столько открытий! Они бы сделали жизнь лучше, сделали бы мир проще и яснее. Но...
Им это было не нужно.
Финансирование - вот короткий поводок для науки. И там наука была нужна только ради одного...
Не было никакой золотой клетки. Был только размалеванный позолотой уродливый свинец.
Ты до поры до времени можешь питать глупые наивные иллюзии, что переиграешь их, сохранишь себя, впитаешь как губка всё, что тебе нужно, а потом уйдешь, ничего для них не сделав. И ты слишком поздно поймешь, что обратной дороги нет.
Ты и оглянуться не успеешь, как система затянет тебя в себя, превратит в одну из своих шестеренок, зажмет в тиски других шестеренок.
Ты и оглянуться не успеешь, как твои наработки начнут превращаться в оружие массового поражения.
Бактерия, проникающая в организм носителя, живущая там недели и месяцы, выделяющая нейротоксин, постепенно и скрыто отравляющий носителя. Ее можно распылить под видом пестицидов. Можно раздать с гуманитаркой. Можно раздать с водой. Доказательств не будет.
Тогда она сделала это впервые.
Вскрыла себе вены вечером. Но не подумала, вскрыла мало, поперек. Было очень больно и страшно. Но еще больнее и страшнее было бы продолжать.
Маша замолкает. Я убираю дурацкую жесткую рыжую прядь с ее виска и целую его тихонько. Под теплой кожей пульсирует горячая венка.
А не разработать ли нам что-нибудь еще? Более быстрое, с более ярким эффектом для устрашения? Чтобы судороги и рвота, адские боли и спазмы, ломающие кости? Мария Сергеевна, вы такое точно сможете! Смотрите, вот здесь, в ваших работах есть уже наметки, надо только это развить. А уж ресурсы мы изыщем...
В следующий раз она была умнее, резала не жалея, от запястья до локтя. Хотела ощутить хоть часть боли, которую принесет ее детище. Но и они были готовы лучше, следили за ней, нашли быстрее.
Зашили, перелили плазмы, обкололи успокоительными, но не сильно, чтобы разум был ясным. Пригрозили уже открыто. Вы так хотите умереть, но вряд ли хотите смерти... Кого бы выбрать на этот раз? И ведь убили. Убили ее коллегу, прямо у нее на глазах. Все равно собирались уволить. А отсюда, кхе-кхе, не увольняют, сами понимаете...
Так что давайте лучше работать! И вообще почему вы так бурно на всё реагируете? Это гормоны всё. Вам бы мужа себе выбрать. У нас тут много достойных... Меньше будете думать о всякой ерунде...
Она выпрыгнула из окна, с третьего этажа. Вырвалась от конвоя, спонтанно, увидев окно без решетки. И выжила. Чудом. Переломав обе ноги, страшно. И потом год адских болей в аппарате элизар. И никаких больше окон без решеток. И круглосуточный контроль.
Как же ты вырвалась?
Молчит... Плачет... Хочу ли я знать?
Я глажу ее лохматую макушку.
Что бы она ни делала, что бы она ни придумывала, они все выворачивали во зло. Их злу нет предела, нет дна, нет границ. Они спокойно рассуждают об ужасных вещах. Они без сомнения проводят испытания на людях и фиксируют... Они все фиксируют...
Мне так хочется унять ее боль.
- Ты же был там? Ты же видел? - выдыхает она всё тот же вопрос в который раз, содрогаясь всем телом, - это все я... Это все я...
Я молчу. Конечно, я видел. Но и представить себе не мог в самых кошмарных снах, что к тому оружию приложила свою светлую голову моя Маша.
- Ты что-нибудь придумаешь, - говорю я, - ты все исправишь. У тебя же такая светлая голова.
Маша всхлипывает в последний раз, утирается краем простыни, забирается на меня верхом.
Среди рыжих теней, в отсветах фонарей в сумраке ночи ее глаза сияют как лазеры.
Она прекрасна в этот миг, она та женщина из моих грез, единственная, кого я желал по-настоящему.
Она словно мойра. И Клото, и Лахесис, и Атропос. Она вершит мою судьбу, достает мой жребий.
- Ты поможешь мне? - режет она нить моей жизни, - Будешь со мной?
Теперь коротенькая нить моей жизни в её руках. Её едва хватит, чтобы намотать на палец и получить букву а...
- Конечно, буду, - говорю я, принимая свою судьбу. - Я тебя не оставлю, никогда не оставлю.
И хоть это трудно, адски трудно и больно, но продолжаю, потому что должен это сказать:
- Даже если я разочарую тебя, если надоем тебе, осточертею, я тебя не оставлю. Даже если...
- Что ты такое говоришь? - прерывает она меня, но я продолжаю:
- Если... Ты возненавидишь меня, станешь презирать... Я всё равно буду поблизости. Я больше не допущу, чтобы с тобой... Даже если ты прогонишь меня...
Она зажимает мне рот ладонью, склоняется надо мной, качает головой.
- Никогда больше не говори так, даже не вздумай!
В ее взгляде откуда-то появляется острая холодная сталь.
Я обречен. Я пропал. Я бы согласился на всё, что угодно, пускай даже она предложила бы мне умереть.
Мне кажется, что я слышу хохот герра Клауса.
Ну что, Александр, теперь вы достаточно знаете о ведьмах? О том, как ими становятся?
И чтобы отогнать от себя эту жуть, этот болотный морок, я морожу очередную чушь:
- Вот я и забрался в твою постель.
Она склоняет голову набок, лукаво щурится на меня:
- Больше тебе от меня не сбежать.
И неожиданно начинает смеяться.
- Господи, как хорошо, что это всё время был ты!
- А что? Ты ведь втюрилась в меня, ну признайся, а? - начинаю дурачиться я.
Тьма боится смеха. Она уползает за рыжие отсветы.
- В тебя-то?
- В меня-то!
- Да я боялась тебя до жути! Я думала, что ты шпион, которого подослали, чтобы выкрасть меня обратно!
- Серьёзно? Значит, ты меня раскрыла?
Я скидываю её с себя, закручиваю в тонкое одеяло. Она перестает смеяться, смотрит на меня пристально.
- Ты ведь расскажешь мне, что с тобой было?
- Расскажу, - отвечаю я уклончиво, - когда-нибудь. Это очень скучная и длинная история. Про недисциплинированного пилота и штурмовика-неудачника. Давай спи лучше.
- Вот и расскажи мне что-то скучное, чтобы я быстрее заснула.
- Я столько дел наворотил...
- Пилотом или штурмовиком?
- Нет, здесь в Клиторпе.
- Ты про свою диссертацию по?..
- Ты тоже знаешь?
Я готов со стыда под землю провалиться.
- Никто из них мне не нужен... Я больше...
- Знаю, - шепчет она и берет мое лицо в свои ладони, поворачивает к себе, убирает волосы с моего лба, касается его своим, как мы делали давным-давно в детстве, отчего-то веря, что так наши мысли могут перетекать от одного к другому без слов. - Только попробуй - сразу утоплю в болоте.
- Мне, наверное, лучше наверх пойти спать, чтобы не мешать...
- Нет, - сурово обрезает Маша, стискивает меня ногами, - Не уходи, и от темы не уходи тоже.
Как ты попал на фронт? Ты же был в гражданской авиации?
Зло подбирается к нам маленькими шагами, правильно Абсолем тогда сказала. Воистину это так. Сначала ты возишь обычных людей, потом помогаешь эвакуировать беженцев. Доставляешь гуманитарку. А потом вместе с беженцами эвакуируешь раненых военных. А потом просто военных. Уже не эвакуируешь, а доставляешь. Потом вместе с гуманитаркой еще и пайки. А потом бк. А потом технику. А потом военных с оружием. И вот они уже грузят бомбы, а тебя переводят с обычного грузового борта на бомбардировщик...
Ты отказался? Отказался, да?
Что ей ответить? Правду или соврать? Причинить новую боль или успокоить?
- Я люблю тебя, - шепчу я, и нежность к ней затапливает меня, переполняется через край.
Я целую ее, целую снова и снова, и не могу насытиться. Вхожу в нее плавно и тихо, двигаюсь еле-еле, мы как будто покачиваемся в лодке. Мне хорошо. Я хочу быть с ней, быть в ней, слиться с ней, раствориться в ней.
Как я жил все это время без нее? Ума не приложу. Как она жила без меня все это время? Зарываюсь носом в ее дурацкие волосы, вдыхаю ее запах, зажмуриваюсь.
Она прощает меня.
Я себя простить не смогу.
Мы так и заснули с ней, но проспали совсем недолго. И видели странные сны, одни на двоих.