Абсолютный гнев.

Это немыслимо! Нет! Это просто уму непостижимо!
Тетушка Абсолем в гневе ломает мосластые свои пальцы, мнет несчастный кружевной платочек. Гнев придал ей сил, она энергично топает каблуками по гостиной от кресла до окна, от окна до комода с коллекцией фарфоровых зверушек. Кошечки и собачки испуганно позвякивают.
Черная юбка создает в комнате вихри, грозящие перерасти в торнадо. Она даже забыла, что хромает! И суставы её мгновенно излечились.
Маша стоит прямо, точно проглотила щетку, которой она обычно подметает у крыльца. Она и правда изменилась. Дремотная рассеянность в прошлом, она полна решимости, губы плотно сжаты, глаза сияют. Я любуюсь ей как дурак, привалившись к дверному косяку. Ну и как не любоваться ей сейчас?
- Нет, ну а вы о чем думали, Александр! - тетушка прицеливает свой гнев на меня, - Я предупреждала герра Клауса, я изначально была против вашей кандидатуры, вы слишком молоды!
- Но мне уже почти тридцать! - возмущаюсь я, еле сдерживая хохот.
- Ха! - тетушка закатывает глаза, ее ноздри раздуваются точно у скаковой лошади. - Вечно ошивались вокруг девочек, рано или поздно у вас бы получилось! Я вас насквозь вижу! И уберите с лица это довольное выражение, бесите!
- Но!.. - пытается возразить Маша, тетушка прерывает ее, грозя кривым пальцем.
- Мэри, душа моя, нельзя же так! Твоя лаборатория почти готова. Это адски сложная и кропотливая работа! Которая идет сейчас псу под хвост, летит в тартарары! Это же курам на смех!
- Я все обдумала! - чеканит Маша точно генеральша. - Вы сами говорили, что наука не должна быть оторвана от полевых исследований и инструментов. Наука - это ремесло...
- Ничего ты не обдумывала! Ты была занята другим! И не надо прикрываться моими же словами!
Машины щеки розовеют, но взгляд она не опускает.
- Нельзя! Нельзя, слышишь, нельзя идти на поводу у своих... желаний!
- Вы хотели сказать у чувств? - дерзит Маша, щурясь.
- Да хоть бы и так, бога ради, прими холодный душ и обдумай все ещё раз!
- Я своего мнения не изменю! - кажется, она тоже топает ножкой, не хуже Абсолем.
- Ты рискуешь всей нашей агентурой, это десятилетия работы! Это... Не скажу сколько людей! Много! Это детская дурь!
- Послушайте, - вмешиваюсь я, - ваша агентура под угрозой не из-за нас!
Абсолем смотрит на меня как на дерьма кусок:
- Вы бы меньше языком трепали, а делали свою работу.
Кто бы говорил!
Но я сдерживаюсь, пытаюсь увещевать старуху:
- Мы все же не дети, у нас есть план. К тому же...
- У них есть план, какое счастье! - перебивает меня Абсолем, - Как же мы жили раньше без этого плана и без вас! Александр, вы разочаровали меня очень сильно! Вы эгоист, вы думаете только о себе, у вас нет никакого пиетета к старшим. Хотя чего я ожидала?
Пиетет к старшим... Ещё бы сказала к старшим по званию.
- Но что хуже, ваше деструктивное стремление к саморазрушению никуда не делось! Только теперь вы втягиваете в свой черный омут несчастную девочку, играя на ее чувствах!
- Но все эти годы я как-то справлялся!
- Чудеса в решете! Вы себя продемонстрировали во всей красе! От вас надо было просто молчать, не видеть, не слышать, не думать, а выполнять указания! Пункты инструкции, никаких интрижек...
- Это не интрижка! - кричим мы хором, но старуха нас не слышит и не слушает:
- Никаких самоволок, никакой отсебятины! Между рейсами, пожалуйста, извольте, вытворяйте что угодно!
Ага, свобода между рейсами... Свежо придание...
- Только не надо разыгрывать из себя ромео! Мы все прекрасно знаем, чем такое заканчивается!
После особенно высокой ноты тётушка Абсолем покачнулась, картинно приложила кулак с платочком ко лбу. Маша кинулась к ней, помогла сесть в кресло. Я достал из ящика комода капли, Маша налила воды в изящный бокал.
- Тетушка, - прошептала она, подавая ей бокал и опускаясь на колени у кресла, - я вам так благодарна, вы спасли меня. Вы стольким помогли, вы удивительный человек.
Тетушка только укоризненно подкачивала головой. Путь к сердцу старухи лежал через ее тщеславие.
- А еще я здесь встретила Сашу, я уже и забыла, как это, когда рядом... - Маша обняла тетушку и последние слова заблудились в ее волосах.
- Если вы в меня не верите, - сказал я, - то хотя бы верьте в Машу. Она же гений, она такое придумала...
Старуха влажно моргает, жует морщинистыми губами, мелко трясет седой головой, из гладко зачесанных в тугой пучок волос, выбиваются прядки.
- Что ж... - говорит она надтреснутым голосом, - Я знала, что вас не переубедить. Я еще на прошлой неделе сказала Клаусу, чтобы сворачивал лавочку.
- Как же?.. - опешила Маша, я и сам был поражён. Ведь тогда мы и сами еще даже подумать не могли, не могли даже представить, вообразить в самых смелых наших мечтах...
- А ведь я говорила Клаусу, что ничем хорошим это не кончится, а он только ржал как ишак!
Ишак - это очень смешно. И очень точно. Я не сдержал смешка, за что был в очередной раз испепелен гневным взглядом.
- Все было видно по вашей физиономии, Александр. Ходили по округе с этими вашими вздохами. Раньше вы были побойчее. А тут распсиховались, мотались на орбиту и обратно. С библиотекарем с какого-то перепугу начали якшаться. А уж сколько посуды перебила Мэри за эти дни, не счесть... Мне с самого начала это всё не нравилось.
Мы казались такими сложными друг другу, а старая перечница все это время читала нас как открытую книгу. Она все знала...
- Наверное, это судьба... - пробормотала тетушка в платочек, глаза ее порозовели, щеки обмякли, - Ну что ж...
- Мы даже нашли вам новую экономку - сообщил я, - Больше никаких ведьм. Обычная девочка, очень милая.
- Вы с неё тоже пробу уже сняли? - язвит Абсолем.
- Боже упаси! Она помолвлена, - смеюсь я и парирую заранее, - Не со мной.
- Мне теперь вам ноги мыть и воду пить? - цедит она сердито.
- Ну что вы, мадам! - Маша, похоже, ничего не поняла про старую хитрюгу. - Мы хотели как лучше.
- Уничтожили дело стольких лет...
Мы переглядываемся с Мшей. Спорить тут бесполезно.
Абсолем горько усмехнулась.
- Вдруг все изменится, - пытается утешить её Маша.
Тетушка рассмеялась. Но почему-то смягчилась немного:
- Дети-дети! Какие вы еще, в сущности, дети! Наивные и смелые в своей наивности! Наверное, только дети способны переворачивать мир вверх тормашками. Сделайте это! Сделайте это, черт побери!
Она мелко трясет и покачивает головой, рот её по-прежнему недовольно скривлен. Ну не может она без сцены, леди Макбет из Линкольншаера!
- Сделаем, - говорю я, но меня похоже никто не слушает.
- Что вам нужно ещё подготовить, Мэри? - старуха нелепо пытается казаться деловой женщиной.
- У меня все готово. Если вкратце, - Маша с готовностью начала рассказывать старухе результаты своих кустарных изысканий по окрестностям, и это было совсем не кратко и дико скучно.
Старуха же усиленно делала вид, что всё понимает. И про химические соединения, которые поглощаются растениями вместе с водой и откладываются в тканях, и про влияние на животных, и про влияние на человека, про лобные доли, гематоэнцефалитный барьер, и про выработку замещенных гормонов и ферментов, и про когнитивные способности, и про восприятие... Я в какой-то момент отключился, думая о том, как здорово было бы увезти Машу на Салгу, купать ее в море, валять ее по песочку, мыть её в душе, заворачивать в мягкое полотенце... Это было куда приятнее каких-то там антидотов и штаммов.
- И что он даст? - булькает старуха сварливо. Ну прямо деканша с факультета всезнайских наук.
- Изменение восприятия и как следствие поведения, - не сдается Маша.
- И куда девать этот антидот? В систему очистки воды? Двух людей для этого недостаточно...
- Я же не химик, я микробиолог. Я могу только вывести новый штамм бактерий.
Я зеваю.
- Думаешь, сделать людей добрее при помощи простуды?
Я замираю, ожидая новой бури. Но тетушка сдалась, она устала играть свою роль. Превратилась в обычную сентиментальную наивную бабку. Она еще раз обнимает Машу.
- Храни тебя господь, дитя! А вы, Александр, - сурово чеканит мне Абсолем, - имейте в виду: я вас из-под земли достану, с того света вернусь разгневанным духом, если обидите ее, если допустите, чтобы хоть одна еще слезинка упала из ее глаз!
Маша уходит из гостиной, чтобы собрать вещи. Я остаюсь с тётушкой. Она задумчиво смотрит в окно, разминая в руке платочек и недовольно жует морщинистыми накрашенными губами. Что в её поведении притворство, а что искренность? Что она сказала правдиво, а что лишь бы заставить Машу успокоиться и двигаться дальше? Мне не постичь ее мыслей, для меня она клубок противоречий и хитросплетений. Она и герр Клаус самые странные люди из всех, кого я когда-либо знал. В их поступках нет никакой логики, нет сценария. Они словно те, кто умеет ловить рыбу голыми руками, выжидая часами, а потом делая резкий бросок. Мы лишь пешки в их большой игре. Они двигают нас снова и снова, мы не можем знать, какую судьбу они нам приготовили: стать ферзями или уйти с доски, став разменом для кого-то еще. Ненавижу ли я ее за это?
Я подхожу к ней, падаю перед ней на колени, успеваю увидеть на ее лице удивление пополам с брезгливостью. Но мне все равно, я касаюсь лбом ее башмаков.
- Спасибо вам, - говорю я, а голос мой предательски дрожит, да и весь я дрожу от ужаса при мысли, по какой тонкой ниточке над немыслимо глубокой пропастью прошла Маша. - Спасибо, что спасли ее.
- Ой да перестаньте! - Она выдирает у меня свою ногу и пинает меня в плечо. - Встаньте, Христа ради! Что за балаган!
Она снова злится и снова вскакивает на ноги. Злость - пожалуй, самая искренняя эмоция из всех.
Я так и сижу на ковре, опустив голову.
- Я это сделала не ради вас! - кричит на меня Абсолем, и её всю потрясывает от раздражения, - И даже не ради нее! Я это сделала из ненависти, если хотите! Из ненависти к этой сволочной жизни! Чтобы хоть немного уменьшить мою злость! Да, я злюсь! Я чертовски зла на всех вас! Вот вы: распустили нюни! Вместо того, чтобы сражаться за своё будущее, за своих любимых, за своих детей, будущих, за их будущее! Вы все сдались без борьбы!
Она стискивает челюсти, пронзает меня взглядом.
- Имея в руках автомат, вы идете на убой вместо того, чтобы застрелить командира! Работаете с ядами и не отравите начальника! Где ваш дух борьбы?! Отчего вы такие слабаки?! Я всего лишь больная немощная старуха, я не могу воевать! Но я могу сражаться по-своему. Я могу отнять у них их лучшие мозги. Вот для чего я это делаю, а не из-за вас! Вы и сами то мне без особой надобности! Вам бы сдохнуть на том болоте и дело с концом!
Я молчу, виновато опустив глаза. Должно быть, мой стыд сейчас кажется ей упрямством в пылу гнева. Она не может успокоиться. Но я не могу поднять на неё взгляд. Ведь тогда, кто знает, может я и сам испытаю эту ослепительную белую ярость, и слова, которые не стоит произносить, будут сказаны. А слово не воробей...
- Что я мог сделать? - каюсь вместо этого я, - Я просто исполнял приказы... До поры до времени...
- У вас было оружие в руках, - яростно шипит она мне, - но вместо того, чтобы сражаться, вы позволили вести себя на бойню, точно теленка. И теперь вы оправдываетесь тем, что были просто порядочным военным и исполняли честно отданные вам приказы. Такое себе оправдание!
- Я не оправдываюсь, и вообще я не военный, - всё-таки возражаю я, - и я не следовал всем отданным мне приказам. Если бы следовал, то не сидел бы здесь.
- Для вас важнее было оказаться здесь, - зло усмехается Абсолем.
Ее несправедливость нервирует меня. Я встаю, делаю круг по комнате, точно загнанный в ловушку зверь.
- Вам так дорога была ваша жалкая жизнь, - продолжает она, с удовольствием нащупав во мне слабину, - что вы не захотели пожертвовать ей на благое дело. Но зато после с удовольствием сунули ствол себе в рот...
- Не в рот! - вспыхиваю я, - не в рот!
- О, да вы бунтарь! - издевается Абсолем, - Не следовали указаниям главного штаба для таких ситуаций. У вас ведь в Тартарии на каждый случай предусмотрен алгоритм действий. Никакой свободы воли.
- Я не следовал указаниям!
Я смотрю на неё сверху вниз, и, хотя она сумела пробудить во мне ярость, в её глазах нет страха передо мной. И от этого я оказываюсь слабее. Я проигрываю.
- Хотите сказать, что обладаете свободой воли? - презрительно кривится она.
Какая к черту свобода воли?
- Вам не понять, - я стараюсь говорить как можно спокойнее, - Вы вольны делать, что хотите, говорить, что вам вздумается, любую чушь, кому угодно, не задумываясь о последствиях. У вас есть дом, вы сыты, вы относительно здоровы. Вам кажется, что все это данность. Вы и представить не можете, что этого можно лишиться в один миг...
- У меня ничего не осталось, - самодовольно цедит Абсолем, входя в роль великомученицы, - У меня больше нет будущего. Я просто доживаю остаток своих дней. Мне терять нечего!
Своим высокомерием ей удается окончательно вывести меня из себя.
- О, как вы заблуждаетесь! - яростно шепчу я, склоняясь к ней, чтобы Мэри, не дай бог не услышала мои слова, - Вы не страдаете сейчас. У вас всего в достатке. Вы даже не понимаете, как рискуете! Рискуете лишиться последнего! И рискуете другими людьми! Вашим ненаглядным Юсси! Девчонками! Мэри, наконец! Своими дурацкими затеями с Клаусом! Своей глупой болтовней!
- Кто бы говорил! - с наслаждением спорит старуха, - Ходите по округе, всем направо и налево рассказываете, что вы тартарин!
Мне становится смешно. Неужели она и правда не понимает? Или не хочет понимать? А может быть, просто не хочет признавать свои оплошности?
- Герр Клаус специально так всё устроил, вы разве не в курсе? - шиплю я, точно змий, - Юсси, Олле, Чхоль, я - мы мало чем отличаемся. Просто они ваши любимчики, а я - грязь из-под ногтей. Жалкий червяк. Для рыбалки. Он специально меня в этот раз прислал, чтобы я разобрался!
- О! И вы разобрались? - с язвительной усмешкой интересуется Абсолем.
- Разобрался, - отвечаю я совсем тихо.
Мы смотрим друг другу в глаза.
- Вот и упала ваша масочка добренького смешливого повесы, - говорит Абсолем жестко. - Я уже порядком устала от вашего притворства. Вот теперь вы настоящий. Подонок. Мразь. Убийца.
Чеканит точно пощечины мне отвешивает.
- Такой же как ваш Юсси, - жалко пытаюсь отбиться я.
- Не такой же. Не такой же! - оскорбляется она.
Я молчу. У меня словно судорогой челюсти свело.
- Он человек чести и достоинства. Он сделал выбор. Он рискуя жизнью...
- А я значит не рисковал?
- А вы худший из худших! Вы пилот бомбардировщика! Вы хоть раз задумывались, сколько жизней оборвали? Сколько зла причинили? То, что вы оказались в итоге штурмовиком, это не ваша заслуга, это ваша карма, если изволите.
- За что вы меня так ненавидите?
Она не отвечает
- Что вы можете ей дать? - сурово вопрошает она.
А я испытываю чувство дежавю.
Я такое уже слышал прежде. Моя жизнь как самолет заходит на новый круг. И это шанс поступить иначе, доказать самому себе, что не даром совершал прошлые ошибки, что научился на них, стал если не умнее, то зубастее.
- Я дам ей, - Абсолем, еще не дослушав, начинает брезгливо кривиться, - уверенность в себе. Вдохновение. Поддержку. Любовь. Счастье.
- Любовь! Вдохновение! Пф! - фыркает она, - ну конечно!
- Всю мою жизнь!
- Ха! - смеется она, ведь для неё моя жизнь - дешёвка.
Но лицо у неё злое и серьёзное.
- А вы собирались запереть ее здесь? - взрываюсь я шепотом, - Найти ей маяк со смотрителем, закрыть в лаборатории, чтобы она снова делала биологическое оружие, но уже не для Тартарии, а для кого? Для сепаратистов с окраины? Или что? Вы бы подрядили ее создавать вакцины и антидоты?
- Нет, пускай лучше молоко квасит в какой-нибудь глуши!
- Они уже нашли её, - я делаю последнюю отчаянную попытку вразумить старую надменную маразматичку.
- Но вы же разобрались? - не сдается она.
- Да, - я достаю свои крапленые козыри, - Эдвардсу испортил навигатор. А Лири...
- Не хочу знать подробностей!
Настоящая ханжа! Но мне надо уговорить её. Не знаю зачем, ведь всё уже решено, и записано моей ненаглядной мойрой в книге судеб.
- Я должен увезти её. Иначе это сделают другие.
- Пусть попробуют. - Абсолем не оставляет желания выставить меня растяпой, - Пусть прочешут тысячи и тысячи километров болот!
- Да не будут они ничего прочесывать! - на грани отчаяния восклицаю я, - Вы их совсем не знаете!
- Ах вот как?
Она раскачивается в кресле, злость и раздражение придали ей столько сил, что их некуда девать. Но потом, успокоившись, она растеряет эти силы. Не дай бог сляжет...
- Не злитесь, - устало говорю я, - я исправлюсь, клянусь. Я сделаю всё, что смогу.
Я так устал что-то кому-то доказывать, что проще согласиться с любой ерундой. Старуха, похоже, тоже устала.
- Что сможете... - бормочет она, встает и идёт к комоду, - Что сможете...
Абсолем достает из комода сверток, садится с ним в кресло, разворачивает ткань - кажется, это старый платок. Внутри - оружие, такие на фронте называют просто: короткий, без уточнений. Я не узнаю модель, кажется, что-то доисторическое, механическое. Древний кусок смерти. Ее материализация в мире вещей. Оружие очень маленькое - уместилось бы в моей ладони, возьми я его.
Я смотрю на Абсолем, она смотрит мне в глаза. Мне неуютно под ее взглядом.
- Она не должна страдать, - повторяет Абсолем уже сказанные слова, но смысл в них вкладывает совсем другой, как кошмарный сон для меня. Мне тошно.
- Берите, - приказывает она мне. - Никакие датчики не засекут. Он понадобится вам, когда вас схватят.
Я опускаю взгляд, точно двоечник. У меня нет сил смотреть.
- Почему вы уверены, что мы проиграем? Почему не допускаете, что нам повезет?
- Купите лотерейный билет, Александр, и узнаете, - усмехается она. - Вам и так до сей поры слишком много и часто везло в жизни. Скорее всего вы уже исчерпали весь свой лимит удачи.
Я молчу. Что тут скажешь?
- Вы видели ее руки? А ее ноги? Смогли рассмотреть в темноте под одеялом? - ехидно интересуется Абсолем.
У меня перехватывает горло.
- Видел... - сиплю я.
- Она не должна снова оказаться в Тартарии. И не должна снова пытаться убить себя сама. Вы с вашей тягой к саморазрушению как никто другой подходите на эту роль. Вы убьете ее. Быстро, не больно, так, чтобы она даже не поняла, что произошло. Уж это вы сумеете?
Она сует сверток мне в руки. Я беру его онемевшими неловкими пальцами. Наверное, она легко читает весь ужас и отчаяние, что я испытываю, на моем лице. И наверное, ей это нравится. Нравится больше, чем когда я улыбаюсь.
- Что вы так на меня смотрите? Я не прошу от вас ничего, что не сделала бы сама. Я своими собственными руками оборвала жизнь единственного сына, вы знали об этом? Мой любимый сын корчился от боли изувеченный, обреченный на долгую мучительную смерть. Он уже ничего не соображал, я даже проститься с ним не могла! Я могла только прекратить его мучения! И в последний миг его взгляд вдруг просветлел. Он осознавал, что я, именно я, та, что дала ему жизнь, убивала его. Своими собственными руками! Теми руками, которыми я держала его, которыми ласкала его! У меня не было никакого оружия в отличие от вас! И я не умела это делать в отличие от вас! За что господь допустил его мучения? За что господь сделал меня убийцей собственного дитя? Почему позволил это? Ради чего? Неужели ради того, чтобы я сейчас сказала вам эти слова?
Меня жуть берет. Я гляжу на нее с брезгливой опаской, также как не единожды самые разные люди смотрели и на меня.
- Как я завидую вам! Вашей молодости, вашей силе, вашей выносливости, вашей удаче! Вашему будущему!
Она замолкает ненадолго. Бьет словами наотмашь.
- Вашей глупости!
А может и нечему завидовать?
Кто знает, что ждет меня дальше? Через год, через месяц, через день? Кто кроме господа бога знает, какая маленькая роль мне уготована? Насколько маленькая роль?
- Она больше никогда не должна страдать, - повторяет Абсолем. - Это ваш удел, но вам ведь не привыкать, - и неожиданно заканчивает, - Знала бы ваша мать, какие муки готовит вам жизнь, дала бы ее вам?..
В этот момент у меня уже не остается сил, чтобы отшутится или соврать. Поэтому я говорю старухе чистую правду:
- Матушка говорила мне, что я самый желанный ребенок на свете, чтобы я помнил это, когда злые языки будут называть меня безотцовщиной, ошибкой или обузой.
Абсолем горько усмехается.
Конечно, мать врала мне.
Мы оба понимаем это.
- Мой вам совет. Продумайте заранее, как именно вы это сделаете. Чтобы в решающую секунду не дрогнуть и не сплоховать.
Я ясно вижу её сейчас перед собой: старую, слабую, больную, обозленную на весь свет, отчаявшуюся. Она, не имея больше собственных детей, пытается вытащить из трясины зла этих странных девчушек, чудных и нелепых. Пытается по-своему бороться... даже не со вселенским злом, а с беспорядочным устройством мира. Она не притворяется. Она такая какая есть. И ей уже не измениться, не исправиться, не притвориться кем-то иным.
- Если вы успокоились, я пойду приведу Иду.
- Только не говорите мне, что она всё это время была здесь!
- Нет, конечно. Они сейчас у Дирка с Джимом.
Я прячу сверток во внутренний карман куртки. Он легкий, почти невесомый, но от него мне очень тяжело на сердце, он прожигает мне грудь, как если бы излучал какие-то ядовитые волны или радиацию. Я прохожу через кухню, Маша, конечно, там. Она молча притягивает меня к себе, обнимает. Я стою как истукан, боясь, что она почувствует сверток, и гадаю, слышала ли она окончание нашего разговора или нет.
- Мадам успокоилась немного? - спрашивает Маша.
Я киваю.
- Она не может долго кричать. Что она в конце тебе говорила? Я тут увлеклась и не расслышала.
- Что я ничтожество, - вру я, не моргнув глазом, - которое тебя не достойно. Ничего нового.
Я посмеиваюсь. Маша смеется в ответ. Я чмокаю её в щеку и собираюсь уйти, она ловит меня за куртку.
- Но ты ведь не поверил, да?
Я только улыбаюсь ей в ответ и ухожу за Идой.