Совсем не святой герр Клаус.

Наверное, я должен рассказать вам про герра Клауса кое-что еще.
На самом деле фамилия герра Клауса вовсе не Поппе, как вы могли подумать. И не Стридсмадурдоттир - это вообще женщина.
Поппе - фамилия его давнего партнера, которого я ни разу не видел. У герра Клауса какая-то невероятно длинная, просто невозможная для моего произношения фамилия. И в названии компании она раньше стояла первой, потом шла фамилия Поппе, а затем приписка "и партнеры". Произносить это было абсолютно немыслимо и в итоге герр Клаус превратился для всех в Клауса Поппе.
Однажды я видел одного из этих таинственных партнеров у него в конторе. Было это давно, я только начал там работать, и в свободное время частенько там торчал, поскольку еще плохо знал местный язык и не оброс знакомыми.
Да мне просто некуда было идти. И незачем.
В тот день я обнаружил в углу между двумя стеллажами с документами маленького лысого старичка с набрякшими веками и оттопыренными ушами, покрытыми старческим пушком. Я не знал, что там, под кипой папок, вообще был стул. А может он так и присел на эту не слишком опрятную кучу документов...
Герр Клаус испытывает просто маниакальную тягу к бумажкам. Он собирает абсолютно все записки, фонограммы, отчеты, накладные и акты, все запросы, все письма. А что приходит ему по селектору он с упоением распечатывает и подпихивает в общую кучу. Да, системы хранения у него нет абсолютно никакой. И найти что-то в этом хаосе из бумаг может только он сам. Его стол тоже погребен под толстым слоем документов разной степени ненужности. Он восседает над всем этим точно паук, разбросав свои крупные руки и растопырив пальцы.
Он никогда не был слишком аккуратным человеком. Удивительно, что он ни разу не учинил там пожар, учитывая его привычки. Среди бумаг можно спокойно раскопать пустую непомытую тарелку и даже окурок. Он мог водрузить сверху свой портфель и сидеть с ним в обнимку битый час, а после него под этим портфелем обнаруживался бычок, который он ухитрился за это время выкурить и потушить.
Вот и тогда он курил, роняя пепел куда попало, а густой сизый дым впитывался в стены, шкафы и бумажки, поскольку окно герр Клаус не открывал, чтоб не простудиться от сквозняка. Я пробрался в кабинет и сел на стул для посетителей при входе, предварительно сняв с него какую-то лохматую папку и засунув ее в расхристанную коробку рядом со стулом к другим таким же неаккуратным пыльным папкам и папочкам.
Маленький старичок что-то тихо говорил ему на дойче, устало прикрыв глаза. А тот кивал и поддакивал своим зычным голосом. Заметив меня, они вежливо перешли на тартарский, словно бы приглашая меня в свою беседу. Я же предпочитал слушать и молчать. Даже просто молчать. Слушать кого бы то ни было в то время у меня не было ни малейшего желания. Я просто сел, ссутулившись, и уставился в пол.
- Ты слышал, Клаус, про генерала Шапкина? - спросил вдруг старичок, очевидно решив, что я задремал. Но упоминание неизвестного мне генерала кольнуло мой слух.
Ну и фамилия, подумал я. Какой-то простак, наверное. Тупой и краснорожий. Воняющий алкоголем. Жирный, с пузом, которое не помещается уже в старый китель.
Я крепче стиснул зубы и не подал виду, что слышу. Я и не хотел слышать, но слушал помимо своей воли.
- Что? - прогудел герр Клаус.
- Он оказывается умер на прошлой неделе, - медленно проговорил старичок.
Я украдкой перевожу взгляд на герра Клауса. Он трясет своей лохматой седой головой над расстеленными перед ним записками и отчетами.
- Жаль!.. Жаль!.. - гудит он.
А затем подрывается с места, подняв маленький вихрь из дыма и записочек, бросается к шкафу и с ловкостью фокусника извлекает из недр пожелтевший старый конверт. Он подслеповато разглядывает его, садится с ним обратно за стол и дальше любовно его гладит. А потом извлекает несколько помятое, пожелтевшее письмо и нежно его разглаживает. Очевидно, это письмо читывалось и перечитывалось не единожды.
- Потрясающий был человек! - восклицает он громко.
Надо сказать, у герра Клауса почти все люди потрясающие. "Потрясающая дура!", "Он вообще не понимает, что делает, это потрясающе!". Восклицания эти всегда сопровождаются громким смехом и иногда еще и надсадным кашлем. Но этот загадочный генерал, наверное, и правда был потрясающим, потому что герр Клаус начинает читать вслух:
"Лично я далек от того, чтобы таить обиды или злобу на носителей неограниченного произвола". (Это прелееестно! Восклицает Клаус и продолжает) "Я только сожалею, что не сумел по-настоящему бороться с этим злом. В схватке с произволом и самодурством у меня не хватило умения вести смертный бой. В борьбе с распространенным и укоренившимся в армейских рядах подлостью и лицемерием, у меня не оказалось достаточно эффективного оружия, кроме иллюзорной веры в то, что правда победит и справедливость восторжествует".
Маленький старичок вздыхает. Они молчат несколько минут. Я слушаю, как бьется моё сердце. Считаю удары. Вдыхаю пыльный прокуренный воздух кабинета. Ощущаю под подошвами моих ботинок старый истоптанный пол. Ощущаю легкий неизвестно откуда взявшийся сквознячок на моей небритой щеке. Я здесь и сейчас. Здесь и сейчас. Здесь и сейчас.
- Ты можешь найти кого-нибудь? Узнать, где его похоронили? - допытывается у старичка герр Клаус. Вместо уныния у него всегда какая-то кипучая нездоровая жажда деятельности. Спорадической и хаотичной. Бесцельной для простого наблюдателя.
- Попробую... Но не обещаю, - отвечает старичок не охотно.
- И не обещай, просто найди. Надо поставить памятник ему на могилу, что-то красивое, но не кричащее и не пошлое. Что-нибудь скромное, но с текстом.
Старичок мелко кивает на каждое слово. Рот его в скорбной подковке.
Какой смысл? Думаю я. Какой во всём этом смысл?
Меж тем Клаус обращает на меня внимание.
- А что, Александр, вы имеете какое-то мнение на сей счет?
Мне приходится посмотреть на них прямо.
Старичок открывает воспаленные глаза и смотрит на меня, не мигая, как-то устало. Так рассматривают термометр за окном, решая, что сегодня надеть.
- Не вижу в этом смысла, - отвечаю я.
Я пожимаю плечами. Я не люблю кладбища, их пестрые разномастные оградки и кресты, надгробия с кучей линялых фотографий. Люди, жившие в тесноте при жизни, после смерти переселяются в тесноту кладбищ. Впрочем, я, кажется, уже это упоминал...
- Из нашего скопца и слова не вытянуть! - гудит герр Клаус, - Это имеет смысл для меня, мой мальчик! Генерал был человеком редкостной порядочности! Редкостной! Просто невероятно, как он уцелел в вашей прекрасной стране развитой бюрократии и солдатни! Надо быть гениальным тактиком, гениальнейшим, чтобы тебе простили твое достоинство!
- Простили! - усмехается старичок.
- Ну не расстреляли ведь!
- Расстреливают тех, у кого есть зубы и харизма. А таких оставляют, чтобы вызвать отчаяние в массах.
Генерал с невыразительной фамилией и без харизмы, но зато с достоинством. Мда...
- Да ну! - мотает кудлатой сединой герр Клаус, - Знайте, Александр, именно генералу Шапкину вы обязаны своим спасением. Только из-за него, я решил дать шанс таким как вы! - он тычет в мою сторону дымящимся бычком, пепел падает в опасной близости от его большой бульонной кружки с чаем.
- Я благодарен, - ответил я без особого энтузиазма, - Про лицемерие и подлецов я с ним полностью согласен.
Клаус громко смеется. Это так неуместно в свете беседы. Но смех Клауса нельзя назвать веселым.
- Знаете, Александр, раз у ж вас теперь зовут Алекс Искандер, то я хочу, чтобы вы тоже изменились. Станьте, пожалуй, лицемером и подлецом!
Я чуть не упал со стула и глянул на старикашку как на арбитра, чтобы удостовериться, не ослышался ли я. Но тот снова опустил веки и как будто дремал, скрестив на впалой груди тонкие руки. Не знаю, что на меня нашло, но я сказал тогда совсем невпопад:
- Я считаю, что добро и справедливость никогда не смогут победить подлость.
- Браво! - герр Клаус хохочет точно филин и хлопает в ладоши, потушенный бычок отлетает куда-то в угол. - Как быстро вы начали своё перевоплощение! Это потрясающе!
- Порядочный человек не победит подлеца, потому что сражается по правилам, а подлец без правил, - тихо говорит старикашка.
- Да-да-да! - трубит герр Клаус. И дальше уже снова обращается ко мне:
- У вас есть девушка?
- Н-нет... - новый резкий поворот беседы сносит меня на обочину. Я рискую свалиться в глубокий кювет.
- Так заведите ее! - кричит герр Клаус. Его только что придуманная дурацкая затея очень его воодушевляет.
Что ж она, собака что ли?
- И бросьте!
У меня видимо исчерпался дневной лимит на удивление. Дальнейшее я наблюдаю в таком привычном мне состоянии апатии.
- Станьте, черт побери, обычным парнем! Таким, о каких не говорят, а только машут рукой! Чтобы про вас всем было все ясно, чтобы никто вас не обсуждал, только ваши похождения! Вы вот сейчас ходите везде с этим вашим угрюмым видом, толком не едите, не выпиваете, курить вот бросили...
Такое я уже не мог вытерпеть.
- Но вы же сами!.. - возмущаюсь я, но он меня прерывает. Его баритон мне не переорать.
- Да, это правильно! Но вы ни с кем не общаетесь! И вас обсуждают: какой вы странный, несчастный, замкнутый страдалец! Скопец! Ах, как жаль его! Ах, какой он неприятный! Что же у него произошло такого? Мне такой водитель не нужен! Вы слишком приметны! Станьте заурядным, черт побери!
- Но... - у меня внутри все стремительно куда-то падает.
- Что?! Не нравятся девушки? Встречайтесь с парнями!
- Нет!
- А что? У вас же нет девушки! Или всё-таки есть?
- Нет...
- Ну вот и прекрасно!
Просто потрясающе!
В этот момент в кабинет втиснулся Юсси. Кинул на меня быстрый взгляд и скис.
- Привет, - буркнул он недовольно. Видимо ещё злился за то, что я съездил ему по зубам при первой нашей встрече.
- Привет, - буркнул я. Я бы и сегодня ему съездил ещё разок, но нельзя.
- Юсси, Алекс у нас теперь будет бабником! - трубит герр Клаус.
- Это он-то? - брезгливо кривится Юсси.
- Он-то!
- Да какой из него бабник! Он и с женщиной-то не был поди ни разу!
- Был! - злюсь я.
Все смотрят на меня в ожидании подробностей, но я молчу.
- Тем лучше! - заключает герр Клаус.
- То есть я должен скуфиться, а он со своей физиономией?.. - возмущается Юсси, теряя остатки достоинства.
Тут он схватил меня руками за щеки и продемонстрировал Клаусу мою физиономию. Я вырвался и отшлепал его по рукам.
- Почему мне нельзя быть бабником? - не унимался Юсси. В этот момент он был больше похож на капризного ребёнка, чем на бывшего офицера.
- Потому что в твоем возрасте уже нужно быть женатым, а одинокий ловелас вызовет очень много вопросов и привлечет ненужное внимание к твоей неординарной персоне. Ты - скучный семейный тип.
- А он?
- А он бабник. Примитивный.
Кажется, эти слова успокоили Юсси.
- Ну положим, но...
- Твоя задача его научить. Передашь ему, так сказать, дела.
- Что? - спрашиваем мы хором и неприязненно переглядываемся.
- То есть ты не против быть бабником? - удивляется Юсси.
Я пожимаю плечами.
- Мне все равно, - и это чистая правда.
Мне абсолютно наплевать, что будет со мной дальше.
- Только я не умею общаться с женщинами, - говорю я.
Он резким движением задирает на мне свитер, оголяя живот и тычет в него пальцем.
- Качай пресс, чаще мойся, постригись. И слушай всю чушь, что они тебе говорят. Вот и всё.
Да он издевается надо мной.
- Ещё чаще мыться? - удивляется герр Клаус, - Я на его счетах за воду скоро разорюсь!
Все разглядывают меня и недовольно кривятся в раздумьях.
- Сильно не стригись, - добавил Юсси, подумав, - чем меньше видно твою рожу, тем лучше.
Наверное, именно тот день можно считать окончательным днём смерти Сашки Сергованцева и рождения Алекса Искандера.