Новый поиск.

Я вернулся на площадь, дошел до оставленного мной сайкла. Но вместо того, чтобы возвращать его, я решил отправиться в порт. У меня не было с собой документов, одет я был «по гражданке», но возвращаться в дом Абсолем я не хотел. Я вообще не хотел туда возвращаться. Я хотел исчезнуть, провалиться сквозь землю. В тартарары.
Неожиданно рядом со мной возникла Джесс, преградила мне дорогу. Но её решительность быстро улетучилась, когда она встретилась со мной взглядом.
- Алекс... Ты в порядке? - с беспокойством спрашивает она.
- В полном, - говорю я.
- Ты какой-то не такой... - она испуганно хлопает глазами.
- Что ты хотела? - она только появилась, но уже мне надоела со своими детскими капризами.
- Я... - мнется Джесс, - ты можешь взять меня с собой, когда будешь уезжать?
- У меня грузовик, а не рейсовый транспортник, - сухо отрезаю я.
Джесс моргает.
- Я понимаю... - лепечет она испуганно. - Но ты не мог бы...
- Я мог бы оформить тебя как навигатора, - я хочу побыстрее закончить этот ненужный мне разговор, - Но это довольно хлопотно.
- Я заплачу.
Я усмехаюсь. Наклоняюсь к ней ближе и говорю негромко:
- Десять минетов и пять аналов, вылет послезавтра. Ждать не буду. Вещей не больше десяти килограмм.
Лицо Джесс заливает краска.
- Что ты несешь?! - возмущается она.
- Добро пожаловать во взрослый мир, детка. Или ты думаешь, что тебя там все ждут с распростертыми объятиями? Привыкай.
Я сажусь на сайкл и уезжаю, не оглядываясь.
На моё счастье, в диспетчерской дежурит Нэн.
- Ты куда собрался в таком виде и без документов? - спрашивает она меня строго. - Ты пьяный что ли?
- Я не пьяный.
- Принял что-то?
- Ничего я не принимал, Нэн! - кричу я в отчаянии. - Мне нужно в доки, срочно! Не спрашивай меня ни о чем, просто помоги!
- Успокойся. Успокойся для начала, - говорит Нэн, - Не надо так орать. Сядь. Выпей воды. Сейчас оформлю заявку на тебя. Но только по дружбе и один раз в виде исключения. Не думай, что разок отлизав мне, будешь вытворять подобные фокусы. На орбите Джим замещает, тебе повезло. Только прекрати эту истерику.
Я сажусь на диванчик, опускаю голову, накрываю ладонями затылок. Мне и правда надо быть спокойнее. Нэн невозмутимо щелкает по клавишам.
- Привет, - говорит она совсем тихо в микрофон, - принимай нашего птенчика, соскучился по родному гнезду. Что? Ахах, сам у него спросишь.
- Бери свои бумажки, - говорит она уже мне, - только не лихачь.
- Спасибо, Нэн, - говорю я и вываливаюсь из диспетчерской в бурый вечер.
Я и правда благодарен ей сейчас. По большей части за то, что ничего у меня не спрашивает. Потому что я и не смогу ответить. В голове у меня полнейший хаос. Но я не могу себе позволить просто сидеть и ждать, пока он утихнет. Я должен сделать что-то. Но что, я и сам до конца не понимаю.
За время полета до доков я смог немного успокоиться. Штурвал всегда заставляет меня собраться и сосредоточиться. Я не стал пользоваться автопилотом, шел на ручном. Это обычно всегда помогало мне очистить мысли от ненужного шума. Поэтому уже на подлете к докам я чувствовал скорее усталость и опустошение.
А ещё я начинал понимать, что, наверное, сглупил.
Я нашел Джима в диспетчерской. Он удивленно уставился на меня, а я был уставший и злой. И меня бесило мечтательное выражение на его глупой роже.
- Ты чего? - спрашивает он чересчур бодро. - Где пожар?
- Мне нужна ещё карточка, - хмуро отвечаю я, подсунув ему бесполезные бумажки Нэн.
- Алекс, ты в порядке? - не унимается Джим, - Выглядишь плохо.
- Не выспался.
- Юсси звонил, он беспокоится.
- Юсси?
- Ага.
- И что он спрашивал?
- Спрашивал, что у тебя с какой-то ведьмой. Я не понял.
- А про твою ведьму не спрашивал?
- Что?
- Давай карточку!
- Алекс, ты сам не свой.
- Дай!
- Зачем?
- Мне надо!
- Что?
- Мне нужно найти кое-что.
- Что?
- Не твоего ума дело!
- Давай вместе поищем из кафетерия, там недавно поставили два новых терминала.
- Я поищу с корабля.
- Я с тобой.
- Джим, - говорю я, останавливая его рукой, он упирается в неё грудью, - что за бред? Вы белены объелись, ты и Юсси? Дай мне карточку, или я достану ее в другом месте.
Джим смотрит на меня как на душевнобольного, с эдакой настороженной жалостью пополам с брезгливостью.
- Со мной все в порядке, просто мне нужно кое-что прояснить. Долго объяснять. Я недолго. Что с узлом?
- Пока еще нет.
- Ну и все.
Я забираю у него карточку, иду на корабль.
Запуская анонимайзер, испытываю чувство дежа-вю. Лезу в нужный сегмент и авторизуюсь там уже совершенно бездумно, на автомате.
И вот он момент икс, то есть хэ. Полное хэ. Ввожу в поисковике Стадухина.
И мне вываливаются кучи исторических статей про Дежнева и его подельника. Статьи как под копирку. И лишь одна с кучей гневных комментариев и дизлайков про их зверства на севере, про ясак и кляузы друг на друга.
Тогда я ищу нашу школу и удивительное дело, нахожу. Нахожу сайт, а на нем кучу дурацких разделов, шарюсь по ним как сталкер. Нахожу фото выпускников по годам. Нахожу нужный год, открываю. Маши там нет.
Стучу задумчиво пальцем. Нахожу себя. Тощий щегол с длинным носом, прыщами на бледных щеках, короткая вихрастая стрижка. Это Маша меня стригла, точно помню. Глупое выражение лица. Да я и был дураком. Дураком и остался. Только волосы мои стали темнее и тяжелее, и падают теперь на лицо, закрывая шрам на лбу. И глаза мои больше не смотрят так широко и удивленно, мои веки отяжелели, и взгляд у меня теперь совсем другой. Я вижу свое отражение в мониторе рядом со своей старой фотографией. Мы два совсем разных человека. Того паренька больше нет на белом свете. И новая Маша совершенно не похожа на прежнюю. Вот только от прежней Маши не осталось даже фотографии.
Я лезу искать списки, и не нахожу. Соображаю, где я могу найти о ней хоть что-то. Тунгусский университет, биофак. Множество хлама. Я сижу и листаю старые фото со сборов, съездов, выступлений, награждений. И нигде не нахожу ее. Как если бы ее никогда и не было. Но она же должна была где-то работать. Ищу по лабораториям и НИИ. И нахожу то, что совсем и не искал.
Тартария отрицает применение биологического оружия на линии боевого соприкосновения. В разработке обвиняют лаборатории министерства обороны.
Ну это я и сам знал. Удивить меня захотели.
Я открываю глупую, совершенно наивную и нелепую статью, которую писали люди, сами никогда не бывавшие в Тартарии, люди из страны радужных единорогов, которые не встречали ещё настоящих подлецов, которые и представить себе не могут тех, кому попросту нравится мучить других людей без какой-либо цели. А уж ради цели они готовы на такие зверства, которые вы, такие умные и знающие, в своих теплых безопасных норках и вообразить себе не сможете. Я продираюсь через патетику и морализаторство. Нахожу несколько разумных зерен уже ближе к концу. Перечень лабораторий, которые возможно были связаны с разработкой. Запоминаю города. Ищу их на карте. И дальше ищу в тех местах какие-нибудь аварии.
Люди, которых нет, работают на заводах, которых нет.
Нахожу упоминание ужасного бессмысленного происшествия. И стерильно вычищенное пространство вокруг него. Водителю бензовоза стало плохо в промке. Был взрыв, никто кроме водителя не пострадал. Они всё еще используют бензин...
Но мне и этого достаточно. Мне доказательства не так уж и нужны. Моё больное сердце и так всё знает.
Пазл постепенно складывается.
Я надеялся, что ее жизнь сложится не так как моя. Я был в этом уверен. А ее прожевали те же зубы, что грызли и меня.
Я не узнал её.
Не потому ли, что не верил, совершенно не допускал даже малейшей возможности встретить её? Когда я уехал учиться, у меня была надежда, что я вернусь в один прекрасный день, и мы начнем всё заново. Эта надежда становилась всё призрачнее и прозрачнее с каждым прожитым месяцем. Когда она уехала учиться в университет. Когда она перестала мне звонить, а я перестал звонить ей. Когда сообщения от неё становились всё реже и короче. Когда она совсем перестала писать мне. А я не стал навязываться. Тогда у меня ещё оставалась надежда найти её после обучения и завоевать её заново. Когда же я потерял свои последние пожитки из дома вместе с фотографиями мамы и Маши, когда я навсегда потерял дорогу обратно, в чертову Тартарию, тогда я оставил все надежды. Я её вычеркнул из своей жизни, из своей памяти, из своего будущего.
Я смирился с тем, что моё прошлое осталось навсегда где-то там, за моей спиной. Я перестал оглядываться. В глубине души я верил, что у неё в этом где-то там, далеко от меня, всё прекрасно. Я был уверен, что она и не вспоминает меня.
Я не узнал её.
А она? Узнала меня?
Ответ был очевиден. Конечно, узнала.
От стыда мне хотелось закрыть лицо руками и исчезнуть.
Её реакция на моё имя, на моё происхождение, на упоминание (совершенно случайное!) каких-то вещей вроде нашей училки английского или когда я назвался её соседом... Или, когда я смеялся над её любовью к соседу... Когда я насмехался над ней... Господи! Всё вставало на свои места!
Бог дал мне шанс, и я так феерично его просрал.
Хотя... Был ли он у меня?
Я вспомнил все наши глупые перепалки с Мэри, вспомнил её слова о том, что в её сердце есть кто-то важный для неё. Очевидно, что это был не я, а тот, кого она встретила в университете или в закрытом НИИ, где работала, кого она хотела встретить, о ком она тосковала, не имея возможности вернуться домой. Не имея возможности связаться с ним. Кто как не я мог понять ее отчаяние? Её слезы по ночам. Её потерянный взгляд... Она сама на себя была не похожа!
Мне хотелось завыть от отчаяния. Я уже проходил через подобное дважды. Когда умерла моя мама и когда погиб Миша. А теперь... как будто бы умер я сам. На сей раз окончательно и бесповоротно.
Она столько раз отталкивала меня. Я был для неё надоедным призраком из прошлого. Она не хотела от меня никакой помощи, никакого участия. Я, именно я, был ей в тягость... Даже не новый я, а призрак меня прежнего, который она, несомненно, во мне разглядела.
Я откинулся на кресле, крутанулся, прислушиваясь к своим застарелым ощущениям, к своим плохо затянувшимся душевным ранам. Был ли я зол на нее? Был ли я раздражен тем, что я ее недостоин? Был, конечно. Я же не святой. Обида крепко сидела в моей груди ядовитой иглой, я не замечал ее многие годы, привык жить с ней. Какой же я гадкий и мелкий человечишка... Мне стало противно до омерзения к самому себе, вся моя жизнь, отразившись от Мэри Строберри предстала передо мной мелкой, жалкой и постыдной. Упущенное время, упущенные возможности, дурацкие поступки...
Еще какой-нибудь день назад у меня впереди были годы и годы, целая бесполезная вечность, а теперь это время обратилось в пустышку, ничего не значащую, ничего из себя не представляющую. Я был паразитом, который жрал и гадил, неспособным ни на что стоящее. И сам я был ничего не стоящим пустым местом. Как я мог вернуться теперь в дом Абсолем, снова встретиться с ней? Ведь тогда я бы снова вынужден был лицезреть свое отвратительное естество. Да, вот так мелкие, слабые, гадкие людишки избегают тех, кого обидели, чтобы не быть столь отвратительными для самих себя. Избегают тех, перед кем им стоило бы на коленях ползать и просить прощения. Жалеют только самих себя. Бесконечно. Вместо того, чтобы пожалеть ту, которой несоизмеримо хуже. Которая столкнулась с тем, к чему не была готова. С жестокостью, насилием, смертью...
- Тварь ты... - с ненавистью сказал я своему отражению.
Я вспомнил розовое пятно на ее запястье, вспомнил родимое пятно на лице и шее Мэйси. Что там у нее под длинными рукавами и глухим воротом, под длинной юбкой? И эти мысли разозлили и рассмешили меня. Я нервно рассмеялся, закрыв ладонью глаза. Во что я превратился? Неужели я больше ни о чем теперь и думать не способен?
Я снова звоню герру Клаусу.
Он отвечает не сразу. А когда отвечает, то смотрит на меня изучающе тяжелым взглядом. Я молчу. Я уже и не знаю, что собирался ему сказать.
- Так и будете молчать? - наконец произносит он.
И тут меня прорвало. Я даже толком вспомнить не могу, что именно я ему тогда сказал. А он в ответ презрительно так молчал. Даже не двигался, как будто связь заклинило. И лишь дождавшись, пока мой словесный поток иссякнет, спросил, закуривая:
- Это всё? - и не дожидаясь моего ответа, продолжил, - Я, знаете ли, может быть, люблю собирать пазлы. Увидел два кривеньких косеньких кусочка и решил примерить: подойдут ли они друг к другу и что из этого выйдет. Порой, ведь знаешь, как с этими пазлами? Сами по себе эти кусочки совсем ни о чем, одни разводы, но стоит сложить их вместе...
- Мы же не вещи, чтоб нас собирать! - срываюсь я, - Мы же люди, живые! Мы сами должны решать за себя, а не так, чтоб нас двигали!
- Я просто хочу напомнить вам, Александр, что вашим последним самостоятельным решением в жизни было сесть на пенек и засунуть ствол себе в рот.
- Не в рот! - ору я возмущенно, - И не было там уже никаких пеньков!
- Да какая разница! Я считаю, на этом ваши самостоятельные решения закончились! И также хочу напомнить, что к этому пеньку вас привели все остальные ваши вполне самостоятельные решения. Вы согласились работать на меня, так извольте засунуть себе в любопытную задницу поглубже свои рассуждения, прекратить нытье и вернуться в Клиторп! Извиниться перед всеми, перед кем сочтете нужным извиниться! Вот вам огроменное пространство для свободных решений! Как вы это будете делать, тоже решайте сами. Но вы будете там до тех пор, пока вам не починят грузовик. А дальше вы отправитесь туда, куда я вас отправлю.
- Я уволюсь.
- Да ради бога! Но не раньше, чем дадите мне в руки ваше заявление, написанное на бумаге от руки. И не думайте, что уйдете без отработки!
Я и не заметил, как мы перешли на тартарский.
- Вот увидите, Александр, если вы не прекратите дурить, да даже если и прекратите, вы эти дни будете вспоминать всю оставшуюся жизнь, как самый лучший отпуск! И конечно захотите поблагодарить меня за него, и, может быть, даже ради этого потащитесь на мою могилу, но мне от этого уже будет ни жарко, ни холодно! Так что можете начинать извиняться передо мной уже сейчас!
- Ах, извините, что мне не нравится, каким подонком вы меня сделали!
- Я сделал? Я господь бог быть может?
- Очень смешно!
- Вы сами, Александр, сами стали таким, какой вы есть. Хватит размазывать сопли, примите уже свою темную сторону. Каждый камень на белом свете отбрасывает тень. Ну бабник вы, ну и что? Прямо конец света... Женщины любят подонков.
- Зачем вы меня туда вообще отправили?
- А кого мне надо было отправить? Юсси? Не скрипите так зубами, они того гляди у вас развалятся. Или у вас глисты завелись?
- Почему? - я просто не могу уже остановиться, - Сколько можно? Сколько ещё?
- Столько, сколько нужно. Вы на рыбалке не были никогда?
- Был.
- Ну вот там спешка не нужна.
- При чем тут рыбалка?
- Вам ваша нервозность думать мешает. И спермотоксикоз. Отправляйтесь в Клиторп!
- Скажите ещё, что я червяк.
- Извольте: вы - червяк! Жалкий червяк! Довольны?
Я молчу.
- Возьмите у Джима успокоительное, примите, когда будете на месте. Кончайте эту трагедию. Еще вопросы есть?
- Есть, - говорю я охрипшим голосом.
Он ждёт. Смотрит на меня брезгливо. Почти как Абсолем.
- Как? - спрашиваю я, задыхаясь, - просто скажите мне, как? Как они становятся ведьмами?
Герр Клаус смотрит на меня не мигая. Говорит устало:
- Что вы несете, Александр?
- Как?! - кричу я.
Он не ответит мне. Я уже знаю. И отключаюсь. А может, это он отключается первым.
И тут замечаю Джима с вытаращенными глазами.
- Ну у вас и язык! Вы так страшно и злобно орали, у меня аж мороз по коже.
Мне кажется, это от языка не зависит. Так я подумал, но вслух не сказал.
- Я взял в медпункте успокоительное. Хорошее. Проспишься и снова будешь как огурец.
- Не хочу.
- А я и не спрашиваю, хочешь ты или нет.
У него в руках тюбик. Я смотрю на него самым презрительным взглядом из всех, что у меня есть в запасе. Он подходит ко мне ближе.
- Иголка острая, - говорит он, - я и через рубашку вколю тебе. Но ты лучше не дури и закатай рукав.
- Щас.
Он хватает меня за руку, я хватаю его. Джим начинает пыхтеть. И вот мы уже катимся по полу, попутно роняя и раскидывая какую-то мелочевку, задевая кресла... У него не получается подмять меня, но он старается изо всех сил, строя дико смешные гримасы. Наконец он издает победный вопль, думая, что ввел мне содержимое тюбика.
- Всё, слезь с меня, бугай, пока не заснул, - говорит он с самым довольным видом.
- Ну ты и дебил, - отвечаю я.
Он моргает пару раз, а потом зевает. Я поднимаюсь и отряхиваюсь. Теперь ещё надо дотащить его до его комнаты. Снаружи гравитация отключена, надо ещё найти его шлем, куда ж он закатился?
Я нахожу его шлем в углу, достаю запасной комбез в кессоне для себя. На всякий случай пристегиваю Джима к себе страховкой.
Мимо редких кораблей в доках я легко тащу Джима следом за собой точно буксир. Внутри в кессоне диспетчерской снимаю с него скафандр, сваливаю как попало прямо в угол. Удивительное дело, внутри здания решили подать гравитацию. Очень невовремя. Мне придется тащить его на себе. А может оставить его прямо в диспетчерской? Но здесь пусто. Ну и бардак!
Я взваливаю Джима себе на спину. Он мирно посапывает и мочит мне слюнями плечо. На пол пути я встречаю Иду. Она удивленно таращится на меня. Я приветственно машу ей рукой.
- Джим случайно сел своей неуклюжей задницей на тюбик со снотворным, - говорю я. - У вас ведь есть ключ от его комнаты?
- Нет, - качает головой Ида. - Моя комната ближе.
- Отлично, - сходу соглашаюсь я. - Заодно присмотрите за ним. А то мне улетать обратно пора. Он проспит около десяти часов. То есть в девятнадцать часов с копейками можете начинать его будить.
- Каким образом?
- Он, я думаю, предпочел бы ваш поцелуй, но я рекомендую дать ему парочку хорошеньких оплеух.
Мы приходим в её комнату. Она гораздо просторнее комнаты Джима. Есть даже столик, а на столике пластиковая ваза с бумажными цветами. Я укладываю Джима на ее кровать, завожу его правую руку под его левую щеку, сгибаю правую ногу в колене.
- Гравитацию надолго дали?
Ида пожимает плечами.
- Вроде на постоянно.
Я всё же решаю на всякий случай пристегнуть его ремнем.
- Вы лучше сядьте рядом и следите, чтобы он не перевернулся, а то мало ли что.
- А вы хорошо знаете первую помощь.
Полевую медицину. Да уж. Лучше, чем мне бы хотелось.
- У меня просто отец частенько напивался, - вру я. - Справитесь?
- Конечно.
Она достает наладонник и набирает в нем сообщение.
- Кому пишете? - как можно беспечнее интересуюсь я.
- Пишу Эдисон, чтоб посидела в диспетчерской.
Я не знаю никакой Эдисон.
Я смотрю на цветы на столе. Ида сама скрутила их из салфеток и очень красиво подкрасила края лепестков.
- Вам очень непросто будет делать подарки с таким хобби, - говорю я чтобы сказать хоть что-то.
- Я больше люблю живые цветы, но на орбите их не достать, сами понимаете. А какое хобби у вас?
- Совершать дурацкие поступки.
Я собираюсь уходить.
- Он взял снотворное, чтобы вколоть его вам, - вдруг заявляет Ида.
- Я надеюсь, у вас нет второго тюбика? - спрашиваю я, - Мне бы очень не хотелось ненароком причинить вам боль. Но я могу ведь не рассчитать.
Я трогаю бумажный лепесток.
- Я не буду пытаться его вам вколоть, - говорит Ида, - я вижу, что вы в порядке. Насколько возможно.
- Это всё пустяки, - я старательно вру, пристально глядя ей в глаза, - Я просто немного психанул. И уже осознал. Никто ж не умер.
Она не отводит взгляд. И мне ясно, что моя ложь очевидна для неё.
- И всё же, Алекс, прошу вас, не делайте ничего, о чем потом будете жалеть.
Я усмехаюсь.
- Вряд ли я смогу сотворить ещё больше того, о чем буду жалеть. С моим-то хобби.
Я уже уходил, когда она окликнула меня.
- Алекс?
- Да? - я не стал оборачиваться.
- Удачи вам.
Я лишь кивнул в ответ и быстренько ушел, у меня не было сил притворяться и дальше.
Я вернулся в челнок. Хотя мне этого совсем не хотелось. Это была настоящая пытка.
Брось, сказал я себе. В одном герр Клаус точно прав. Ты должен извиниться. Без соплей, без колен. Как взрослый человек. Извиниться и попрощаться.
Извиниться и попрощаться - повторил я ещё раз, глядя на приборную панель, включая аварийный режим. Поднял челнок отвел в сторону и рухнул вниз в облака. В небе было негусто. Редкие аппараты мигали красным. Посыпались сообщения: уточните статус неисправности. Я быстренько натыкал: неполадки со связью, неполадки с навигацией. Руками набрал повтор последних координат приземления. Мелькнула шальная мысль: изобразить падение на болота - тогда я точно узнаю все маленькие секретики Клиторпа. Вот только я уже и не слишком хотел их знать. Точнее, они уже не слишком меня и касались. Либо я просто утону в трясине точно брауни вместе с челноком Джима. Нет, настолько подло я поступить с ним не мог. Челнок в отличие от меня стоил денег.