Полный бред.

Корабль встал на курс. Тут можно было бы просто дать руль иишке, но Саша не доверял им. Обладая доступом к любой информации по сети, они частенько чудили и совершали странные глупости. И он не хотел попасть из-за них в неприятности. Оказаться среди космического пространства с неполадкой или без топлива. Уж лучше проторчать в кабине весь полет, всматриваясь в показания приборов и навигационные схемы. Или же хотя бы прописать самому узловые точки маршрута...
Маша сидит рядом в наушниках и слушает эфир.
- Как ты? - Маша ловит его взгляд и спускает наушники на шею. - Прости я не ожидала, что...
- Все в порядке, - отвечает он, а про себя думает: я просто убил слишком много людей.
Граната-выстрел, граната-выстрел, граната-выстрел - пульсирует в висках. Все эти люди, обреченные на смерть просто из-за своего числа, просто из-за того, что их дома оказались не в том месте, надеявшиеся на милость захватчиков, на иррациональную милость, иррационально рассчитывавшие...
Саша мотнул отяжелевшей головой.
Он прописывает точки маршрута просто чтобы улететь подальше. У них будет время все обдумать, а у него время поспать. Он все же включает автопилот, чтобы вел машину по уже вписанному в память бортового компьютера курсу. Выдрессированная иишка уже знает его привычки и смиренно слушается. Он опускает спинку кресла и откидывается на нем. Было отступившая дурнота наваливается на него с новой силой.
Он лежит так пару минут под обеспокоенным взглядом Маши. Потом, собравшись с силами лезет внутрь консоли, среди пучков проводов находит нужные, помеченные свежими бирками. Один ведет к жучку герра Клауса, другой к ещё одному жучку. Он вытаскивает оба и ломает их. Теперь пути назад нет.
Сыворотка почти отпустила его, уставшее тело становится все более ватным и неповоротливым, его неудержимо клонит в сон, но остатки ее заставляют говорить то, что он давным-давно похоронил в себе. Похоронил в тот момент, когда отдал автомат незнакомому сержанту и получил выстрел в голову, перечеркнувший всю его прошлую жизнь, как он думал, безвозвратно. И вот сейчас его прошлое нахлынуло на него сильной волной, сбивая с ног, обняло, погружая в себя, растворяя в себе его нового.
Маша сидит рядом и смотрит на него с такой нежностью и беспокойством, что его сердце готово разорваться. Ведь он их не заслуживает.
- Знаешь, - говорит он ей тихо и медленно, потому что каждое слово становится вдруг очень громоздким и тяжелым, просто неподъемным, и нужно быть предельно аккуратным, чтобы вытолкнуть их из себя наружу, его мысли путаются, - у меня ведь был там друг... Он погиб... Миша-Миша... Мишаня... Как же так... И потом... Вспоминая его... Я вспоминаю его взгляд, такой темный, полный чего-то, как если бы там уже заранее притаилась смерть. Я бы так хотел что-то исправить... Что-то изменить... Знаешь... Он был гораздо лучше меня. И он погиб.
Каждое произнесенное им слово, бьет его в грудь и горло, время не сделало его горе меньше, не смогло выветрить, вытопить его скорбь. Эта скорбь из самого прочного на свете сплава, но она не станет броней, это пуля внутри его сердца. Навсегда там засевшая. До самой его смерти.
Время не смогло сточить его отчаяния, самого острого на свете клинка.
Он хочет столько ей рассказать, стольким поделиться, но сознание его плывет и путается, и фразы выходят странными и обрывочными. Мир вокруг теряет резкость.
- Он был гораздо лучше меня, - повторяет Саша, у него нет сил рассказать ей, каким умным и рассудительным был Мишаня, каким добрым и честным, каким смелым, каким изобретательным, каким был его смех, когда он смеялся. А смеялся он очень редко. Чаще он был грустным и задумчивым. И как будто ошеломленным жизнью. У него была совесть, были принципы. Была харизма. Для этого ему уже не хватит слов, - А я...
- Ты всегда считаешь себя хуже других, - говорит ему Маша дрожащим испуганным голосом и нежно берет в ладони его лицо, поднимает, заглядывает ему в глаза. - Ты всегда считаешь себя недостойным.
Она грустно улыбается ему. В ее добрых глазах стоят слезы. Потому что она, даже не зная Миши, не зная через что они с ним прошли, тоже скорбит по нему. Бесконечно добрая, безмерно...
- Ты хороший человек, Саша.
Она целует его в горячие сухие губы. А он думает: за что мне это счастье? Почему именно я живу дальше, дышу, ем, пью, занимаюсь любовью, а не он? Останься он в живых, он совершил бы гораздо больше сильных и смелых поступков. Он горел бы ярче. Он ракетой бы разнес зло, рассеял бы тьму. А я...
- Ты достоин жить, - она в отчаянии пытается достучаться до него, но слышит ли он её слова? - И достоин меня. И не смей... Никогда-никогда больше не смей в себе сомневаться.
Он ещё бормочет что-то про вторую крынку с молоком, проваливаясь в больное забытье.
Ей становится страшно.
Она смотрит на него, забывшегося бредовым сном прямо в пилотском кресле. Это так странно: видеть его настолько изменившимся, с совершенно другим лицом, и самого его совершенно другого. И в тоже время, в тоже время...
Где-то внутри этого тела, где-то в недрах его души спрятался мальчишка, которым он когда-то был. Спрятался от всех тех ужасов, с которыми ему пришлось столкнуться. Ему пришлось вырастить на себе броню, такую колкую и страшную.
А броня ли это? Или просто бесчисленные рубцы огрубевшей омертвевшей плоти его души, бывшей когда-то нежной и мягкой...
Странные мысли лезут ей в голову, случайные и нерациональные. Она трясет головой, отгоняя их, точно назойливых мух. Надо сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас. А происходит что-то непоправимое. То, что она не могла предугадать, что она не предусмотрела, но с чем она должна справиться, обязана справиться.
Она берет его руку, та горячая, слишком горячая... Считает пульс. Его сердце бьется бешено быстро.
Вы мните себя бессмертными, считаете неуязвимыми, вы пытаетесь поломать себя, убить, боясь, что ваш конец никогда не настанет, но что если он ближе, гораздо ближе, чем вы думаете?
Она всхлипывает, растирает по лицу слёзы, опускает спинку у его кресла ещё ниже, раздумывает: пристегнуть его ремнями или нет. Его голова запрокидывается, острый кадык ходит ходуном на сухой шее, волосы промокли от пота и прилипли ко лбу, на побледневших щеках разгорается страшный болезненный румянец. Но он хотя бы дышит сам, хрипло, но дышит.
Она вскакивает и убегает в медотсек. В маленьком корабле это просто шкафчик с аптечкой и откидная койка. Дрожащими руками она открывает дверцы, на нее сыпятся разные пакеты и коробочки. Это всё ерунда, всё не то.
В отчаянии она хватается за голову. Ей хочется рвать на себе волосы. Она мечется по отсекам, как залетевшая с улицы птичка в панике летает по дому, путая зеркала с окнами и не видя открытой двери. Спотыкается о коробку, забытую в проходе. В коробке пакеты с раствором Рингера и упаковки капельниц.
Она тащит все это в кабину. Страх подгоняет ее к действиям, но верны ли они? Она вываливает пакеты у его кресла, садится рядом. Все, что она может сейчас - это ждать. Намочить платок водой и положить на его раскаленный лоб, и без того мокрый от испарины.
Его лицо осунулось. Нос заострился, под глазами пролегли тени. Все эти изменения были подобны лавине, также внезапны, также стремительны. И страшны. Очень.
Она сцепляет руки, стискивает побелевшие пальцы до боли, вгрызается в костяшки. Не может быть. Не может такого быть. Всегда бывают отклонения. Маленький процент. Всегда бывают непредвиденные осложнения, в редких случаях. Но какова вероятность, если берешь не выборку, а оцениваешь шансы одного-единственного человека?
Что же она наделала!
Она стонет все громче, а потом воет в голос.
В ее груди разгорается пожар.
Она понимает, это всё новая бактерия, мутировавшая в его теле и попавшая теперь в нее. Как во сне тащится в медотсек, находит там стерильные пробирки и палочки для образцов. Водит одной по своему зеву, убирает в пробирку, идет в кабину и делает тоже самое с Сашей. Надписывает пробирки, раздумывает, куда их положить.
Потом смотрит на панель управления. Выводит окно поиска на панель навигации. Находит в нем ЕАС, Тартарию, порт Хабар.
Отправиться туда, в самое сердце тьмы, сдаться, дать допросить себя как можно большему количеству людей...
Но что ждет там Сашу? Для Тартарии он предатель. Что они с ним сделают? Осудят, казнят или?.. Будет ли он вообще ещё жив, когда они туда доберутся?
Она стискивает виски.
Нет.
Сдаться так легко?
Нет...
Она вскрывает первую капельницу, находит на его руке вену, ставит катетер, закрепляет пластырем, чтобы проще было менять капельницы. Ей приходится держать пакет с раствором на весу, так что под конец она уже не чувствует своих рук. Она щупает его лоб и ей хочется верить, что он стал чуть холоднее.
Ей и самой плохо, но не настолько как ему. Да она и не может позволить себе свалиться. Она заставляет себя пить воду, сидит рядом, ждет время, чтобы вливать следующий пакет. Раствор восполнит потерю жидкости, успокаивает она себя, разбавит токсины в крови. Больше ничего и не сделать.
Она в конечном итоге потеряла счет времени, отмеряя только интервалы от капельницы до капельницы.
Сколько времени прошло? Сутки? Двое? Она не могла ни есть, ни спать. Она и сама словно в бреду. Она не помнила, когда в последний раз бегала в туалет.
Реальность, растеряв свои четкие интервалы бытия и небытия, утратила всю свою ясность, помутнела, искривилась. Теперь и не понять, где ты, когда ты, кто ты.
Прошлое... Было ли оно вообще?
Будущее... Так ли оно важно?
Временами ей даже начинает казаться, что в траке они не одни.
Тихо пикает автопилот, отрабатывая ключевые точки маршрута. Время тяжкого выбора неумолимо приближается. Но она не знает, что делать. У неё не осталось сил. Она забирается на край широкого кресла, умащивается рядом с ним, касается лбом его головы, кладет руку ему на грудь, в которой грохочет, надрываясь, его сердце. Сон сковывает её, уносит прочь.
Обычно тихий и сонный Клиторп взбудоражен.
Раздраженные люди собираются в толпы на улицах. Никуда не скрыться от сотен осуждающих глаз. Шепот перерастает в гул.
Ведьма, ведьма, ведьма - вторит толпа в такт её шагам. Хмурые лица выносят ей приговор без рассмотрения дела, без возможности оправдаться. Они глухи к её словам, слепы к её поступкам. Для них все решено. Они слышат и видят лишь то, что хотят слышать и видеть. Точно демиурги они создают новую реальность.
В этой реальности её ждёт наказание.
Толпа смыкается вокруг неё, душные тела обступают её со всех сторон. От них не уйти, не скрыться от их гнева и осуждения.
Виновата, виновата, виновата - гудит толпа.
Она испуганно озирается вокруг. Ищет знакомое лицо. Ищет поддержки, сочувствия, помощи, спасения.
Больше некому спасти тебя, раз ты не спасла его.
Кто сказал это? Кто-то из толпы или она сама?
Не спасла его, не спасла его, не спасла его.
Ведьма, ведьма, ведьма.
Убийца.
Толпа подхватывает её, тащит на плаху, где уже свалены в кучу дрова вокруг столба. В чаде факелов, в рыжей тьме больше не разглядеть лиц.
Больше некому спасти тебя, раз ты не спасла его.
Чувство вины привязывает её к столбу на плахе вперед веревок. От огней факелов занимаются дрова у её ног. Нестерпимый жар поднимается вверх, охватывает её тело, опаляет её лицо. Она горит.
Ты во всем виновата, ведьма. Ты притворялась той, кем не являешься. Искала сочувствия, но не будет тебе никакой жалости, ни прощения. Никто не спасет тебя. Раз ты не спасла его.
Это всё не взаправду говорит она себе. Это только сон. Больной бред. Это не жар костра. Это жар его тела.
Она усилием воли вырывает себя из сна. Берет пакет, ставит ему капельницу, держит её онемевшими руками. И ей кажется, тени в углах наблюдают за ней.
Тени тех, кто погиб по её вине. Алчные немезиды, посланные выжившими, явились за ней. Они ждут.
Ты не можешь сдаться, говорит она себе. Не имеешь права. Если дашь им сожрать себя, как позволяет он, вы оба погибните.
Последний пакет с раствором опустел. Она бросила его в кучу, скопившуюся под консолью управления.
Теперь все, что она может - это ждать.
Ждать и молиться.
Раз всё происходящее окончательно утратило реальность, так почему бы не сделать самую абсурдную вещь на свете? Она переплетает пальцы в замок, склоняет голову, касаясь их лбом, закрывает глаза. Раскачивается в такт своим мыслям, позволяет своему сердцу подать отчаянный голос. Позволяет своему сердцу видеть и слышать, чувствовать и осязать, поскольку её разум затуманила болезнь. Разум, который считают эталоном беспристрастности, оказывается очень легко ввести в заблуждение. И её сердце говорит с кем-то, кого само находит во тьме вселенной.
Услышь меня. Я никогда не молилась и не умею это делать. Ты, создавший древнюю землю, именуемую ныне презрительно просто ЕАС, и людей, и многочисленные планеты, что эти люди заселили, покинув пределы родной земли, услышь меня, прошу.
Пусть я и не достойна...
Стоп.
Стоп, говорит она себе.
Нет, так нельзя.
Так всегда думает Саша, и поэтому сейчас он так слаб. А она должна быть сильной, сильной как никогда.
Она вспоминает все те глупые дни на Линкольншаере, её такие мелкие тревоги, пустяковые проблемы. Вспоминает странного человека рядом. Такого противоречивого, с такой изломанной судьбой. И в её груди становится тепло.
Чтобы стать счастливым, можно и пострадать, ведь так? Можно долго страдать, а потом стать очень счастливым. Можно быть счастливым и не подозревать об этом.
Благодарю тебя за те счастливые дни, что ты подарил нам.
Благодарю, благодарю, благодарю - пульсирует кровь по её венам.
Прошу, помоги нам! Защити его от зла, что я сотворила из благих побуждений, от самого себя, ведь он самый строгий свой критик. Дай ему силы победить самого себя!
Дай нам еще немного времени!
Дай нам глоток свежего воздуха перед погружением в глубокую полынью. Дай нам искру перед гробовой тьмой. Дай нам умиротворяющее тепло перед смертельной стужей. Дай нам иллюзию того, что мы вечны, что мы всесильны. Пусть это и будет лишь иллюзия.
Она касается его горячей щеки, проводит пальцем по сухим губам. Целует их быстро, обжигаясь о его дыхание.
Она снова ложится рядом с ним на кресло, кладет голову ему на грудь, чтобы слышать его сердце, и засыпает, обессилев.
И больше нет ничего. Только странный сон. Один на двоих. И кто-то ещё в этом сне.