Страсти и пристрастия.

В то воскресенье старуха решила посетить проповедь в церкви. Меня с собой она, конечно же, не позвала. Мэри куда-то незаметно пропала. Делать мне было нечего. Сам бы я туда ни за что не пошел, но в итоге потащился из любопытства и вредности.
Церковь, сложенная из желтого камня, стояла на окраине города, в окружении раскидистых старых вязов. Ничего торжественного, кроме старины в ней не было. Двускатная крыша, маленькие окошки. Даже креста не было. Такая же простая и без прикрас невысокая колокольня, прилепившаяся сбоку.
Она была совсем не похожа на церкви Тартарии, массивные, построенные из кирпича, оштукатуренные, выкрашенные белым, реже красным или розовым. С вычурной позолотой на пузатых куполах. Негостеприимные, тяжелые, плотно прикрытые двери, зачем-то гораздо выше человеческого роста. И над ними обязательно изображение какого-нибудь святого, который скорее походил на изображение засохшей коричневой сердитой мумии. Я всегда чувствовал себя неуютно снаружи этих церквей, и у меня не было никакого желания заходить внутрь. Я был мелок и жалок, я был априори грешен и виновен, и мог зайти внутрь только чтобы приобрести себе прощение. В душном сумраке внутренних помещений было тесно от горящих свечей и темного золота повсюду. Со стен смотрели осуждающе и гневно всё те же скукоженные точно финики лица. Ты был слишком ничтожен для разговора с богом, ты мог обращаться только к медлительным и грузным служителям в золоченых блестящих нарядах. Я должен был испытывать благоговение перед вычурным убранством, но не испытывал. Вот и не ходил туда.
К церкви вели с разных сторон три тропинки. Одна шла краем луга, где паслись коровы и овцы, другая петляла в зарослях ежевики, третья по маленькому деревянному мостику пробиралась через ленивый ручеек. Дорога там тоже была, конечно же, как же без нее. Путь к богу должен быть прям и удобен, а не запутан и тернист. У главного входа даже имелись некие ворота и кусок забора, дальше переходивший в геометрически идеальную зелёную изгородь из рододендронов и остролистов. На клумбе в окружении цветов росли жирные тисы.
На другом берегу ручейка начиналось и тянулось вдаль к лесу старое кладбище.
Ближние к церкви, самые старые могилы заросли травой и полевыми цветами, их угрюмые серые камни забыли имена похороненных под ними людей. От старых надписей остались лишь черные нечитаемые тени. Там, где тени вязов были гуще, на камнях выросли мох и лишайник. С северной стороны проступили черные пятна плесени.
Высоко же в ветвях было свежо и просторно, щебетали зяблики и синицы, блики света прыгали по гладким молодым листочкам. По блеклому небу плыли пухлые облачка. Нежный ветерок щекотал травинки, и они шелестели застенчиво и шаловливо. Переливаясь в редких лучах, иногда пробивавшихся через облачка.
Здесь было так удивительно спокойно и безмятежно, что я неожиданно сам для себя брел и брел среди могил. Здесь не было ни дорожек, ни заборчиков. Не было привычной тартарской коммуналки, когда могила окружена забором, а внутри стоит скамейка и еще зачем-то стол.
Впрочем, на моей прежней родине теснота царила везде: хоть в центре городов, где здания цепляли друг друга обшарпанными боками, хоть в поселках, где разнокалиберные заборы лезли друг на друга верхом. Даже внутри домов, на мизерных лестничных клетках угрюмые двери открывались внахлест. Там всегда всего было слишком мало на всех, и нужно было все время жить в напряжении.
Или ты или у тебя.
Крепче прижимай к себе все нажитое, хватай любое, что плохо лежит. А здесь... Здесь, я неожиданно вдохнул свежий воздух свободной от ремней грудью. Ветер сдул с моей головы обрывки прежних мыслей. Здесь, я мог стать легким, чистым как белый лист бумаги. Начать все с начала.
Здесь, ты просто шел по траве и мог обнаружить под ногами остатки чьей-то могильной плиты. Тревожили мои осторожные шаги покой старых костей или они были рады редкому гостю? Я улыбнулся. Это все чушь и чепуха. Мертвые мертвы окончательно и навсегда, им нет никакого дела до живых. Да и живым по большому счету нет дела до мертвецов.
Я увидел фигурку в коричневом платье среди могил.
Мэри Строберри ну кто же ещё, теребила в руках маленький букетик полевых цветов. Она стояла уже среди относительно новых могил. Что она там забыла?
Словно почувствовав мой взгляд, она нервно дернула лохматой головой, бросив на меня быстрый смущённый взгляд, как если бы я застал ее за чем-то постыдным. Она двинулась было прочь от меня, но я в несколько стремительных скачков догнал ее.
- И кого же вы навещали здесь, Мэри? - воскликнул я максимально приветливо вместо обыкновенного «как ваше ничего?».
- Мисс Энни Берри. - Мэри отчего-то смутилась.
- О! А вы были знакомы?
- Нет. Я... Она... В общем...
- Она работала у старухи прежде вас, - я словно рыцарь пришел ей на помощь. Мэри благодарно кивнула.
- Зачем же было рвать цветы, у нее на могиле их и так навалом.
Мэри настороженно смотрела на меня, раздумывая, требует ли моя реплика какого-то ответа. Я же бросил взгляд назад через плечо, туда, где среди травы и полевых цветов спокойненько стоял себе еще светлый, почти белый камень с простой светлой надписью "Здесь покоится Энни Берри". Мэри обернулась вместе со мной. Ее вытянутое лицо вытянулось еще больше от грусти по незнакомой ей женщине.
Старуха небось каждый день ее попрекает, что она не такая. И, наверное, скоро здесь будет уже другая девушка. Кэри или Черри.
Я привык, что обычно девушки ниже меня ростом, и я, шагая рядом, обычно разглядывал их макушки. Девичьи макушки, кстати, многое могут рассказать о своих хозяйках. Блондинки могут оказаться брюнетками, а брюнетки шатенками. Мэри же была одного роста со мной. И мой взгляд упирался при разговоре в ее светлые серые глаза. Доброжелательные, но закрытые для меня. И от их взгляда у меня отчего-то неприятно кололо в груди. Я вдруг понял, что мне неудобно и неловко рядом с Мэри. И поэтому мой дурацкий язык норовит нести околесицу.
- А что же, Мэри, вы не идете на проповедь? - пустился я снова с места в карьер, чтобы заглушить неприятное чувство глупостями.
- А вы что же? - буркнула она с неожиданным напором.
- Я всегда хожу на проповедь только в сопровождении милого ангела, - дурачусь я, ввинчивая свою руку под ее костлявый локоть.
Она пытается отшатнуться от меня, но я держу ее крепко, мы бодро шагаем через кусты в сторону старых угрюмых стен. Здесь вообще все очень старое. Все, кроме названия. Кажется, я говорю это вслух. Мэри смирилась со своей судьбой и согласно мычит мне в ответ. Мне вообще оказывается очень удобно и сподручно так шагать вместе с ней. Как будто мы уже исходили с ней не одно линкольншаерское кладбище. Главное, только не видеть её глаз, слишком светлых на фоне темных веснушек.
Публика между тем подтягивается к главному входу. Старуха шествует внутрь в сопровождении трех лэндлордов местного пошиба. Приблизившись, я слышу, что она снова читает окружающим нотации:
- Зло ежедневно подступает к нам маленькими шажочками, - цедит она высокомерно, - Наблюдает за нами. Заметим ли? Отшатнемся ли? Раздавим ли мерзкую гадину, пока не выросла? Или пропустим, стерпим, смолчим, махнем рукой. А и ладно! Да бесполезно! Да не наше это дело! И вот оно все ближе. И вот оно уже вымахало из маленькой шелудивой собачонки в хорошего теленка. И вот уже ростки зла проникают в нас, пускают корни и - о ужас! - цветут и приносят плоды. Прекрасные благоухающие цветы зла! В них созревает множество семян, способных прорасти на любой, самой скудной почве. И вот оно уже повсюду. Питается нашей леностью, нашим легкомыслием, нашим равнодушием, скудоумием, черствостью, завистью, жадностью, алчностью, похотью...
Я ухмыляюсь. Ей бы только собрать вокруг себя хоть какую публику, и сразу же просыпается почивший в ней оратор. Люди вокруг, как мне кажется, даже не вполне понимают, что она несет. И уж точно господь тоже её не услышит. Он уже устал поди бесконечно пропалывать наши ряды...
Абсолем кидает на нас с Мэри быстрый суровый взгляд и поджимает недовольно тонкие морщинистые губы. Мужчины приподнимают кэпи, приветствуя друг друга и не замечая нас. Женщины шепчутся о чем-то. Кажется, я слышал что-то о брауни, который сначала совсем потерял всякий страх, а потом бесследно исчез. Я замечаю даже Софи и Прис, они таращатся на нас и хихикают. Я приветливо машу им рукой.
Мэри начинает вырываться.
- Ну вы чего? - удивляюсь я.
- Я... Пожалуй... - она как будто и сама себя не понимает.
- Да бросьте! - прерываю я ее поток бессвязного бормотания. - Все равно вам нечего делать! Будет весело.
Я тащу Мэри к темным тяжелым дверям, к прохладному и затхлому сумраку зала. Народ рассаживается на низкие темные скамьи, отполированные сотнями задов, берут в руки маленькие ветхие книги, засаленные тысячами пальцев. Они делали это множество раз прежде. Их родители, их предки делали это. И они будут это делать и дальше, даже не задумываясь зачем, и какой в этом смысл. Я разглядывал их точно диковинных насекомых.
Одна толстая жужелица пристроилась к нам с Мэри и начала о чем-то нудно жужжать. Я не сразу понял, чего она хочет. А хотела она, чтобы Мэри ушла.
- Но почему? - поразился я.
- Здесь место только для прихожан, - выдавила она из себя.
- В таком случае, я, наверное, тоже должен уйти?
- Нет, Алекс, вы наш гость, - она расплылась в подобострастной улыбке, - Вы можете остаться.
- Я могу, а она нет?!
Жужелица самодовольно зажмурилась. Мэри вырвала наконец свою руку и метнулась прочь.
- Ведьме не место в доме господа, - хихикнула рядом Прис, беря меня под руку вместо Мэри. Ее макушка была у моего плеча. На ней лежало две белые крупинки. Прис была грязнулей. Впрочем, я уже говорил.
Мы уселись на последнюю скамейку, я оказался между девчонками.
Они определенно сговорились и задумали какую-то пакость. Софи, севшая слева от меня, принялась гладить мою левую ногу, а Прис, севшая справа, соответственно правую. При этом они многозначительно пересматривались и тихонько противненько хихикали. Прис, должно быть, всё ещё не отпускала мысль о том, чтобы раздеть меня.
Проповедь начиналась. Пастор вышел к маленькой потертой кафедре и разложил свои заметки. Говорил он медленно, негромко, но очень внятно. Так что я мог легко разобрать и понять каждое его слово. Не думайте, что я слушал достаточно внимательно и не переоценивайте мою память. Я передам его слова лишь в общих чертах.
- Поговорим о жадности. О страшном смертном грехе. Жадность обуревает людей. Жадность до вещей, до денег, до власти. Жадность до любви. Жадность до счастья.
Люди хотят иметь много и сразу. Хотят много денег, больше, чем они могут истратить. Хотят много вещей, которые им не нужны на самом деле. Девушки, отправляясь на шоппинг, приобретают милые безделушки, новые наряды, покупаются на разнообразные скидки и акции и в итоге захламляют свое жилище. И начинают жаждать жилье, большое и богатое.
Но нужно ли оно им? К чему вереницы пустых комнат и вычурных интерьеров?
Левой рукой я тянусь к затылку Софи с невозмутимым выражением на лице. Легонько касаюсь пальцами её шеи, сначала провожу ими вниз до бугорка седьмого позвонка, а потом медленно поднимаюсь выше, в ямочку к волосам. Кидаю на неё искоса осторожный быстрый взгляд. Вижу, что её щечки слегка розовеют, вижу замешательство на её пухлом личике. Её рука, такая наглая и уверенная, застывает на месте.
Между тем, пастор продолжает говорить. Его голос легко раздается под сводами церкви, проникает в каждый уголок.
Люди жадны и до любви. Им хочется получать ее больше, чем отдавать. Это стремление порождает ревность. Порождает сомнения и конфликты. Полюбив, люди не стремятся одарить избранника счастьем. Они стремятся заполучить его в полноправное владение, лишить свободы, самостоятельности. Не ждут внимания, но требуют его. И все это жадность.
Помните, что зло многолико.
Правой рукой я касаюсь запястья Прис. Не пытаюсь её остановить, но начинаю свою собственную игру. Приноравливаюсь к ритму её движений, которыми она поглаживает мою ногу, провожу пальцам сначала по тыльной стороне её ладони, а потом большим пальцем касаюсь внутренней стороны её запястья. Скольжу пальцами по внутренней стороне её предплечья, там, где кожа тоньше и чувствительнее. Прис выше ростом, чем Софи, её лицо ближе к моему. Я чувствую, как её дыхание сбивается, слышу чуть более глубокий и резкий вдох. Её рука тоже замирает.
Я победил.
Люди хотят стать счастливыми враз, не предпринимая для этого никаких усилий. Хотят одним прыжком заскочить в него.
Но путь к счастью - это путь маленьких шагов. Счастье складывается из маленьких кусочков ежедневных радостей. Ты проснулся и увидел свет - и это радость. Ты умылся прохладной водой - и это радость. Ты выпил чистой воды - радость. Съел вкусный завтрак, который сам приготовил - радость. Встретил соседей и друзей, родных - каждый такой момент радость. С радостью ты трудишься.
Да, именно в труде счастье. Делать что-то, к чему лежит твоя душа.
- Ни к чему не лежит - на удивление четко шепчет кто-то. Слова отчетливо раздаются на весь зал.
Святой отец не сердится.
- Это лень, - говорит он, тут же подстраивая свою речь.
Лень - главное препятствие на пути к счастью. Лень делает нас несчастными. Не путайте лень и усталость. Устать можно лишь делая что-то. И в усталости тоже есть радость. Лень же пуста, но при этом вязка как болото. Раз попав в нее, крайне сложно выбраться наружу. Лень - еще один тяжкий грех. Еще один лик зла. Лень - это ваши кандалы, ваша тюрьма. Лень - это крышка на котле в аду.
Грех пагубен в первую очередь для самого человека. Господь, говоря нам о них, предостерегает нас. Господь наставляет нас. Но оставляет нам право выбора и свободы воли. Мы вольны выбрать жизнь или смерть. Любовь или одиночество. Счастье или страдание. Умиротворение или горе. Путь греха - это путь саморазрушения. Дары зла красивы, но плоды их отравлены. Речи зла сладки, но полны обмана.
Похоть и чревоугодие также коварны. Секс не может заменить любовь. Он лишь тысячная ее доля. Любовь - это нежность, это забота, это ласка.
Прис незаметно пихает меня локтем в бок. Кажется, святой отец смотрит на меня.
Секс без любви не сделает вас счастливыми. Без любви вы не получите удовлетворения. Вы будете искать насыщения, но не насытитесь.
Так и с пищей.
Ешь столько, сколько нужно тебе чтобы двигаться дальше. Умей вовремя остановиться. Наслаждайся каждым кусочком. И вставай из-за стола с чувством легкости. Помните, вы едите, чтобы жить, а не живете, чтобы есть.
Господь проклял людей за ложь, изменив наши тела. Сделал так, что мы в поте лица бесконечно должны добывать себе пищу. Да, наша пищеварительная система - это наше проклятье, это наше искушение, но вы должны стремиться побороть его. Готовьте только то, что съедите, ешьте только то, что действительно нужно вашему телу для жизни. Умеренность - ваш спаситель.
Гордыня закрывает вам путь к богу. Будьте скромны. Будьте благодарны. Благодарны за каждую мелочь. Ибо к счастью ведут маленькие шаги, из мелочей складывается большое счастье. Не лгите, не лгите самим себе. Не обманывайте и не обманывайтесь. Будьте смелы признаваться в собственных слабостях, ибо все мы слабы. Не скрывайте своих ошибок, но учитесь на них. Не требуйте от других то, чего не сделали бы сами. Не завидуйте, но радуйтесь за ближнего. Зависть разрушает вас. Зависть - главное препятствие на пути к счастью.
Не помню, в какой момент во мне начало расти раздражение. Я смотрел на неподвижные затылки прихожан и думал о том, насколько лицемерны люди вокруг меня. Они легко пустили в храм божий шлюх, но выставили из него дурочку Мэри, которая, с какой стороны ни крути, была более достойна находиться здесь.
Я убрал руки девчонок с моих колен, возможно сделав это чуть грубее, чем должен был. Они, почуяв мой гнев, испуганно затаились, точно маленькие дети.
Я знал, следующие слова пастора.
Гнев - это грех. Сохраняйте хладнокровие. Будьте спокойны и уверены в себе. Доброта - это сила. Злость - это слабость. Господь учит нас подставлять другую щеку, если вас ударили. В этом и есть истинная сила. Не отвечать злом на зло. Не отвечать насилием на насилие.
Я крепко сжал челюсти, изо всех сил стараясь выглядеть скучающим и невозмутимым. Мне очень хотелось подняться и уйти, погромче хлопнув дверью.
- Разве не Господь сказал: убей того, кто пришел убить тебя? - вдруг раздается в тишине скрипучий голос Абсолем. По рядам идет недовольный гул. Головы поворачиваются в её сторону. Пастор, кажется, начинает увещевать её цитатами из Нового завета.
- То, что вы говорите относится скорее к старой философии джусов, но не к учению Христа...
Я ушел, воспользовавшись этой небольшой суетой. Софи пыталась было меня остановить, но испуганно замерла, заметив мой взгляд. В конце концов они с Прис были всего лишь избалованными детьми сытого мира. Я же был вполне знаком с миром взрослым и его стальными челюстями. И я хотел уйти из церкви как можно скорее.
Выбравшись на улицу, я очень ясно понял: мне там не место. Не место среди этих людей и их фальши. Говорить о терпимости и быть настолько предвзятыми. Читать нотации о праведности и не замечать распущенности, царившей вокруг.
Какой смысл в религии? Человечество давным-давно выбралось из своей колыбели. Солнце давно перестало быть центром мироздания. Цепляться за него не было никакого смысла. Имея достаточно развитые технологии, народы отправились на поиски и создание новых земель для себя. Кто-то ближе, кто-то дальше. Галактика оказалась довольно пустынна и пуста. Места в ней с лихвой хватало на всех. И не было никакого сакрального смысла в старых землях. А значит, не было и бога? Западная наука и философии востока постепенно ушли от слепого поклонения одной фигуре мифического творца в пользу абстрактных идей. Но удивительное дело: простым людям по-прежнему нужны были более простые, осязаемые и зримые ориентиры.
Если сказать проще: бог людям и не был нужен. Им нужны были их привычки, отполированные годами и поколениями. Чувство причастности к чему-то большему, чем они сами.
Почему же я не испытывал среди них этого чувства? Снова и снова, везде и всюду я был чужаком.
И я был один.