Глава шестая (3)
Ливий и Чезаре обладали абсолютно противоположными характерами, а музыка подчеркивала это еще сильнее - и им обоим это нравилось. Клавесин задавал ритм и рамки, скрипка добавляла чересчур спокойной и строгой партии страсти и огня, пытаясь увести мелодию по своему пути. Служанки под окнами восторженно аплодировали и недвусмысленно поглядывали на Чезаре, когда он проходил мимо или сидел в саду с книгой. Учитель музыки изображал недовольство, но был рад, заполучив в руки новый инструмент власти: стоило ему сказать, что никаких дуэтов больше не будет - и Ливий с прилежанием самого скромного в двух мирах ученика возвращался к фугам и инвенциям.
Выяснилось, что месье Дюфо играет не только на клавесине, но и на скрипке, и Чезаре даже удостоился уроков от некогда знаменитого на своей родине музыканта. Но то ли сын графа Сафьярди плохо понимал французский (во что верилось слабо), либо плохо воспринимал критику (что было ближе к истине) - советы эти прошли мимо его ушей. Должно быть, потому, что были высказаны в высокомерном тоне, к которому Ливий успел привыкнуть, а вот его свободолюбивый приятель - нет.
В доме графа Винчелли Чезаре быстро стал своим, превратившись из еще одного ученика хранителя знаний в желанного гостя, а потом - в близкого друга семьи. Мать была очарована его музыкальным талантом, юношеской горячностью и саркастичными комментариями, которые он порой отпускал в адрес кого-нибудь из великосветских господ. Руна и Анигар, тогда еще совсем крохи, любили Чезаре за добродушный нрав и готовность читать им вслух. Даже Альвис проявила сдержанный интерес к новому другу Ливия, пусть и выражала его по-своему: слабыми улыбками и взглядами, в которых кокетство явно уступало холоду.
Отец относился к Чезаре с подозрением. Он смотрел на него так, будто каждую минуту ждал подвоха. И оказался по-своему прав. У отца было много пороков, но в некоторых вопросах он до последнего дня своей жизни проявлял дьявольскую проницательность.
Благодаря примеру друга Чезаре, как того и хотел граф Сафьярди, взялся за ум. Начал больше читать, учил английский и совершенствовал французский. Его любимым предметом стала риторика. Их с Ливием дискуссии на уроках по ораторскому мастерству на радость всем присутствующим превращались в интеллектуальный бой между двумя древнегреческими философами.
Чезаре даже начал одеваться чуть более сдержанно, пусть и не изменял своему яркому вкусу. Он по-прежнему громко смеялся, порой нес откровенную чушь и отчаянно флиртовал с девушками, но именно этот странный юноша, так плохо вписывавшийся в привыкшее к условностям светское общество, стал для Ливия своего рода зеркалом. Он увидел в нем бунтаря, которому было невыносимо тесно в отцовских рамках - и который отчаянно рвался наружу, сколько бы чужие руки ни пытались запереть дверь его клетки.
Когда-то Ливий любил красть фрукты из чужих садов в компании мальчишек, которые невольно тянулись за ним и были готовы пойти на любую авантюру, если он выступит первым. Благодаря Чезаре его приключения обрели душу и настоящий размах. Они гуляли по ночной Флоренции, переодевшись в простолюдинов, пили в дешевых кабаках, заводили сомнительные знакомства, а порой даже ввязывались в драки. Скакали на перегонки по тосканским холмам с такой скоростью, что лошади, как могло показаться, не касались земли, а сердце заходилось от ужаса и восторга. Плавали в озере, а потом лежали на летнем солнце, лениво доедая хлеб и фрукты, и обсуждали все темы на свете.
Несколько раз Ливий удостоился чести быть секундантом Чезаре на дуэлях - в основном, они затевались из-за дам. Стиль фехтования друга в точности повторял его игру на скрипке: искусный, несдержанный, безжалостный и полный какого-то обреченного огня. Для него не существовало полутонов и оттенков - все или ничего. При мысли об этом Ливий испытывал странную смесь восторга, гордости, ревности и тоски.
Может, отец прав, и когда-нибудь Чезаре затащит его в бездну, из которой нет выхода, но сейчас он был его самым близком другом. Да что там - единственным за всю жизнь другом, с которым он мог говорить обо всем и не опасаться насмешек. Они могли спорить и ссориться, но Чезаре принимал его целиком и не пытался изменить. В этом он походил на своего отца: граф Сафьярди не подгонял мир под собственные рамки, а исследовал события и людей с фанатичной страстью ученого. «Не суди, а наблюдай», - часто повторял он. Ливий и Чезаре не судили и наблюдали друг за другом. И года дружбы открывали все новые пространства для наблюдений.