58

Женщина рассмеялась громко, почти весело — смех её разнёсся по темнице, отскакивая от камня и возвращаясь искажённым, многоголосым эхом.
— Хуан, — протянула она с ласковой жестокостью. — Я убиваю тебя снова и снова. Уже сотни раз.
Она склонила голову, разглядывая его лицо, будто старую, хорошо знакомую вещь.
— А ты всё такой же.
Её взгляд медленно скользнул вниз — по груди, залитой кровью, по рукам, всё ещё скованным цепями, по телу, которое больше не дышало. Последний толчок в груди угас, как огонёк, задуваемый равнодушным пальцем. Жизнь отступила тихо, без сопротивления — словно знала, что это не конец, а лишь пауза.
Женщина отвернулась почти сразу. Интерес погас в её глазах так же быстро, как и свет — будто перед ней погасла лампа, которую она зажигала слишком много раз, чтобы ценить.
Ян Хуа стоял, не в силах сделать ни шага.
Слова эхом били по сознанию, медленно, беспощадно доходя до смысла.
Сотни раз.
Не один.
Не два.
Сотни.
Его дыхание сбилось, грудь сжало так, будто в неё вбили тупой клин. Он вдруг ясно понял: всё, что он видел сейчас — не исключение, не несчастный случай, не чья-то ошибка. Это было повторением, отточенным, отрепетированным до автоматизма.
И всё это время...
никто не пришёл.
Никто не вытащил.
Никто не сказал «достаточно».
Ян Хуа почувствовал, как внутри что-то ломается — не громко, не сразу, а с сухим, беззвучным треском. Душу будто рвали на части, растягивали в разные стороны: ярость, вина, бессилие сплелись в узел, от которого невозможно было дышать.
Он смотрел на того, кого считал своим — не по праву, а по выбору, — и впервые понял всю глубину этого слова.
Своего.
И самое страшное было не то, что он не мог помочь сейчас.
А то, что он опоздал на сотни раз раньше.
И в этой тьме, среди крови и чужого смеха, Ян Хуа поклялся — не словами, не вслух, а каждой уцелевшей частью себя:
если этот круг существует,
он будет разорван.
Даже если за это придётся заплатить всем, что у него есть.