7

Глава 7. Цена шага
Трещина исчезла так же быстро, как появилась. Ли Хуан замер, едва не потеряв равновесие. Пространство вокруг снова стало плотным, тяжёлым, словно кто‑то недовольно сомкнул пальцы. Давление вернулось — сильнее прежнего, будто само озеро усмехнулось: «А ты думал, всё так просто?»
Он медленно выдохнул, чувствуя, как воздух (если это вообще был воздух) царапает горло.
— Поспешил... — признал он негромко, с лёгкой усмешкой. — Ну что ж, бывает. В следующий раз возьму с собой карту и предупредительный колокольчик.
Ошибка была простой и потому особенно болезненной: он решил, что понял слишком много. Что уже может двигаться увереннее. Здесь же любое самодовольство наказывалось мгновенно — словно невидимый учитель щёлкал по лбу за каждую лишнюю мысль: «Не зазнавайся, мальчик».
В груди вспыхнула боль — резкая, жгучая, как раскалённый прут, вонзившийся между рёбер. Ли Хуан согнулся, упираясь ладонью в зыбкую поверхность под ногами. Она дрогнула, будто живая кожа, и отозвалась глухим гулом. Дыхание сбилось, во рту появился металлический привкус.
Кровь.
Он провёл языком по губам и почувствовал её вкус — солоновато‑железный, знакомый до тошноты. Глухо усмехнулся:
— Значит, вот так. Ну хоть не скучно.
Тени вокруг дрогнули. Они приблизились — не резко, не угрожающе. Скорее с любопытством. С тем самым вниманием, которое испытывают к тому, кто больше не кажется сильным. Как стая ворон, кружащая над раненым зверем: «Ещё дышит? А если подтолкнуть?»
Ли Хуан заставил себя выпрямиться.
Он не позволял себе думать о теле. Тело всегда подводило. Если слушать его слишком внимательно — далеко не уйдёшь. «Боль — это просто шум, — напомнил он себе. — Как скрип старых ворот. Не значит, что они не откроются».
Он снова прислушался к пространству, но теперь иначе. Не ища слабость — ища ритм. Это место жило циклами. Прилив — отступление. Сжатие — разрежение. Он уловил это не сразу, но когда уловил, понял: оно не бесконечно.
Оно устало.
«Ты старое, — подумал он, глядя в мутную глубину. — Ты слишком долго держишься. Наверное, даже сам забыл, зачем».
Он сделал шаг — не вперёд, а в сторону. Затем ещё один. И ещё. Не пытаясь прорваться, а обходя, словно больной орган, который нельзя трогать напрямую. Каждое движение отдавалось болью — то колющей, то тянущей, то такой острой, что перед глазами вспыхивали искры.
В висках стучало, будто кто‑то бил в барабаны, задавая ритм его шагам. Перед глазами временами темнело, и тогда он шёл на ощупь, представляя, что это просто туманный утренний лес, где он когда‑то тренировался в детстве. «Ничего нового. Просто ещё одна тренировка».
В какой‑то момент он оступился и упал на колено, с трудом удержав равновесие. Ладонь скользнула по поверхности, и он почувствовал, как что‑то холодное и липкое обволокло пальцы. «Ну конечно, — мысленно фыркнул он. — Даже здесь без неприятных сюрпризов не обходится».
Тени подошли ближе.
Ли Хуан увидел лица. Юные. Испуганные. Некоторые — почти спокойные, будто в последний миг смирились. Одно из них — девочка лет десяти — смотрела на него с любопытством, чуть склонив голову. Её волосы плавали вокруг, как водоросли, а глаза были слишком взрослыми для такого лица. «Ты тоже не хотел оставаться, — подумал он. — Но тебя не спросили».
Он снова поднялся.
В этот раз он не стал идти дальше. Вместо этого опустился на колени и коснулся поверхности обеими ладонями, закрыв глаза. Ци он по‑прежнему не использовал. Вместо этого он слушал тело — не боль, а слабые отклики, едва заметные изменения температуры, давления, пульсации. Как врач, который не доверяет приборам, а полагается на пальцы и слух.
И понял.
Выход не там, где давление меньше. И не там, где пространство ломается.
Выход — там, где оно залечивает себя. Там, где тени исчезают быстрее. Там, где память стирается.
Он представил это место как рану, которая пытается затянуться. Края её пульсировали, то сходясь, то расходясь, как губы, пытающиеся произнести забытое слово. «Ты не хочешь меня удержать, — осознал он. — Ты хочешь избавиться от меня. Значит, я могу воспользоваться этим».
Ли Хуан медленно повернул голову.
Вдалеке пространство было мутнее. Гуще. Как рубец. Оно пульсировало, то набухая, то опадая, будто дышало. «Вот оно, — подумал он. — Место, где ты пытаешься стать целым. Где ты забываешь».
Он поднялся и сделал шаг туда.
Боль вспыхнула сразу, словно предупреждение. Он стиснул зубы и продолжил. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. В груди стало жечь, дыхание превратилось в рваные вдохи, будто он бежал по дну колодца, где воздух становился всё гуще и гуще.
Он чувствовал, как тело сдаётся. Мышцы дрожали, пальцы немели, а перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, фиолетовые, как в калейдоскопе. «Если упаду, уже не встану», — мелькнула мысль. Но следом пришла другая: «А кто сказал, что я упаду?»
Он шёл.
«Я не могу умереть здесь», — подумал он. Не из страха. Из упрямства. Потому что если он сдастся, то всё это — боль, холод, тени — станет победой. А он не любил проигрывать. Даже когда шансы были один к тысяче.
Его пальцы дрожали, когда он коснулся этого места. Пространство поддалось — неохотно, с сопротивлением, будто кто‑то держал невидимую дверь и не хотел её открывать. Вспышка боли была такой сильной, что он вскрикнул, впервые позволив себе звук.
Мир перед глазами поплыл.
Последнее, что он успел почувствовать, — как что‑то откликнулось. Не здесь. Где‑то снаружи.
Словно далёкий звон колокольчика.
Словно голос, зовущий по имени.
Словно рука, протянутая сквозь тьму.