52

Чем ниже они спускались по пологому, неровному спуску, тем сильнее менялось восприятие Ли Хуана.
Сначала это было похоже на усталость — лёгкое головокружение, смещение фокуса, будто зрение отставало от шагов. Затем образы начали проступать отчётливее, настойчивее, уже не как случайные вспышки памяти, а как сцены, которые кто-то терпеливо разворачивал перед его внутренним взглядом.
Он видел себя.
Со стороны.
Лицо — то же самое. Та же линия губ, тот же спокойный разрез глаз, та же привычная отстранённость во взгляде. Но всё остальное было чужим и слишком правильным. На нём было дорогое ханьфу изумрудно-бирюзового цвета — ткань плотная, тяжёлая, с вышивкой, в которой чувствовалась власть, а не вкус. Свет ложился на неё иначе, подчёркивая статус, а не тело.
В волосах поблёскивали золотые шпильки.
Не скромные. Не утилитарные. Такие носят не ради удобства — ради того, чтобы их видели.
Он стоял ровно, уверенно, и говорил с кем-то, кого Ли Хуан не мог разглядеть ясно: фигура оставалась размыта, будто сознание не позволяло приблизиться. Но он слышал собственный голос — мягкий, ровный, лишённый осторожности. И видел улыбку.
Настоящую.
Не ту, редкую, почти случайную тень, что иногда появлялась сейчас. Это была улыбка человека, который не ждёт удара. Который не считает шаги и не держит дистанцию.
От этого внутри стало холодно.
Это не воспоминание, — понял он.
Слишком цельное. Слишком... завершённое.
Образ не исчезал, даже когда он моргнул. Он шёл рядом с реальностью, накладывался на неё, как отражение на тёмной воде. Каменные стены пещеры на мгновения сменялись залами с резными колоннами, запах сырости — ароматом благовоний и нагретого шёлка.
Он не споткнулся. Не сбился с шага.
Но где-то глубоко внутри возникло глухое, тяжёлое чувство — не страх и не боль. Скорее осознание утраты чего-то, что, возможно, никогда не принадлежало ему в этой жизни.

Спуск продолжался.
И образы не отпускали.

Боль в голове пульсировала, словно кто-то методично пытался расколоть череп изнутри. Не вспышками — волнами. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным, и мир на мгновения терял чёткость. Образы в сознании Ли Хуана сменялись один за другим, накладывались, рвались, не успевая оформиться до конца.
Ян Хуа почувствовал неладное раньше, чем увидел.
Он резко остановился и обернулся — движение вышло почти инстинктивным. И замер.
Ли Хуан стоял неподвижно, словно его удерживали не камни под ногами, а сама пещера. Лицо побледнело до неестественной белизны, на лбу выступили капли холодного пота, скользящие по вискам. Взгляд был расфокусирован — направленный внутрь, туда, куда Ян Хуа не мог пойти за ним.
Он быстро сократил расстояние между ними и без колебаний коснулся запястья Ли Хуана. Пульс бился неровно — сбиваясь, ускоряясь, словно тело не могло решить, бежать ему или падать.
— Всё, — коротко сказал Ян Хуа. Голос был твёрдым, без тени сомнения. — Уходим отсюда. Сейчас.
Решение было резким, окончательным — таким, каким он пользовался только тогда, когда считал риск неприемлемым.
— Нет, — отозвался Ли Хуан.
Слово прозвучало тихо, но удивительно ясно. Он медленно поднял взгляд. В нём всё ещё была боль, но сквозь неё проступало другое — узнавание. Тяжёлое, давящее.
— Я уже был здесь.
Эти слова повисли между ними, тяжелее эха.
Пульс под пальцами Ян Хуа дёрнулся ещё раз — и выровнялся, словно сам выбор был сделан не телом, а чем-то более древним.
Пещера будто затаила дыхание.