57
Глава 57
Усмешка на его губах стала последней каплей.
В женщине что-то щёлкнуло — тонко, зло, как трескающаяся кость. Раздражение исказило её дыхание, движения утратили плавную, выверенную жестокость. Она выдернула кинжал резко, без заботы о плоти — и из раны хлынула кровь, тёплая, живая, будто сама жизнь попыталась вырваться прочь.
И тут же — второй удар.
На этот раз без игры.
Без медленных линий.
Прямо в сердце.
Металл вошёл слишком легко.
Так легко, что стало страшно.
Будто грудная клетка не сопротивлялась. Будто тело, уставшее от бесконечных повторений боли, узнало этот момент и открылось ему навстречу. В миг удара весь мир для Ли Хуана сузился до ослепительной, белой вспышки — не света, а абсолютной пустоты, в которой не было ни верха, ни низа.
Боль взорвалась.
Она не пришла волной — она разорвала его изнутри. Сердце дёрнулось, сбилось, будто попыталось отступить от лезвия, но было пригвождено к месту. Дыхание оборвалось резко, как перерезанная нить. В груди стало невыносимо тесно, словно туда втиснули весь холод подземелья разом.
Кровь заполнила рот металлическим привкусом.
Зрение поплыло.
Звуки превратились в глухой гул, будто он оказался под толщей воды.
Колени дрогнули, цепи зазвенели, натянулись до предела, впиваясь в кожу. Тело инстинктивно рвалось прочь, но разум держал его на месте, упрямо, жестоко — не давая потерять сознание, не позволяя уйти от боли.
Вот и она, — мелькнула мысль.
Середина.
Женщина наклонилась ближе, наблюдая, как его грудь судорожно поднимается и опадает, как кровь тёплыми толчками пропитывает ткань, как дрожат пальцы, сжатые в кулаки до побелевших костяшек.
А на губах Ли Хуана всё ещё оставалось что-то похожее на улыбку — тонкое, изломанное, почти безумное.
Не вызов.
Не храбрость.
Привычка.
Ян Хуа, видящий это, больше не чувствовал холода — только пустоту. Ту самую, что остаётся, когда понимаешь: перед тобой не просто пытка, а память, прожитая так много раз, что боль перестала быть концом и стала формой существования.
И где-то глубоко, там, где ещё билось сердце Ли Хуана, рвалась не плоть —
рвалось время, упрямо отказываясь отпустить его.