Глебушка

***

Наверное, справедливо будет сказать, что с мертвым рэпером Фараоном их свела не судьба, а мама последнего. Красивая женщина ближе к 40, со светлыми, собранными в хвост волосами и лучиками морщин вокруг глаз. Не сказать, чтобы Глеб являлся её точной копией, но общее сходство прослеживается на раз-два.

Они пересекаются совершенно случайно. Мирон курит у студии звукозаписи, раздумывая, как бы расставить акценты, чтобы его фит звучал отчётливей. К дверям подъезжает огромный Митсубиси Паджеро из которого забавно вываливается довольно-таки мелкий Фараон в узких чёрных джинсах и безразмерной чёрной футболке (на удивление) без пафосных надписей.

Парень накидывает на плечо чёрный рюкзак, хлопает дверью. Стекло со стороны водителя опускается...

— Глеб, ты взял толстовку? — голос у неё приятный и высокий.

Мелкий закатывает глаза, будто не может поверить, что это всё с ним происходит.

— Мам, какая толстовка! На улице +18!

— Может, уже и тепло, но ветер ещё холодный. Возьми.

Женщина тянется назад, пару минут ищет что-то на заднем сиденье, а потом передаёт Фаре через окно нежно-розовую толстовку. Парень тяжело вздыхает, но всё-таки забирает кофту, а затем открывает дверцу и неловко обнимается с мамой. Женщина гладит сына по голове, убирая за ухо непослушные прядки. И всё это так нелепо и трогательно, что Мирон просто не может заставить себя выбросить уже давно докуренный фильтр и съебаться обратно в студию.

Он смотрит за тем, как Глеб отходит от машины, машет рукой, пока Митсубиси не выезжает с парковки, а потом ещё какое-то время мнёт толстовку в руках, поднося к носу и глубоко вдыхая. Когда пацан кидает кофту в рюкзак и поворачивается на Фёдорова, глаза мелкого приобретают излюбленное выражение дохлой рыбы.

— Привет, — говорит мелкий одними губами, потому что они вроде бы как знакомы.

Мирон кивает. Выбрасывает потухший бычок в урну и уходит в студию.

***

Когда они встречаются в следующий раз, Мирон пьян. Просто в говнину. В баре громко орёт какая-то клубная музыка и его уже давно тянет или поблевать или на подвиги.

Фёдоров замечает у барной стойки светлую блондинистую голову и знакомый шмот, успевает удивиться, что малой забыл в Питере, а затем допивает остатки Джека и локтями расчищает свой путь к Фараону.

Глеб вздрагивает и чуть не кончается на месте, когда его обнимают за плечи и орут на ухо:

— Фара! Дорогой, сколько лет — сколько зим! Чего это вы к нам с визитом? Дела заставили, али так просто...

Глаза у пьяного Оксимирона голубые и ясные, почти стеклянные. Несмотря на плохо фокусирующийся взгляд, дикция у него просто отличная. И хватка приличная. Только этого ещё не хватало!

— На сессию приехал, — неохотно признаётся Глеб, не зная, что соврать, и Мирон присвистывает.

— Образование — это хорошо! На кого учишься?

— Это заочка. А вообще в МГУ на журналиста, — и это, это блять ТАК СМЕШНО! — Чё ты ржёшь! — возмущается Глеб, думая, как бы ему свалить подальше от отца русского рэпа, чтобы провести свой вечер в более приятной компании.

К счастью, задний карман джинсов начинает вибрировать. Фараон вытягивает свой битый айфон и смотрит на экран — мама.

— Мне надо ответить, — бросает парень Мирону и слезает с барного стула, толкается к выходу. Уличная тишина окутывает мягким ватным одеялом. В голове мерно стукает «туц-туц».

Фара смотрит на телефон, который уже не вибрирует, но извещает об одном пропущенном. Перенабирает.

За спиной открывается дверь, кричит что-то девушка на заднем фоне, биты давят на уши. Мама отвечает со второго гудка.

— Глебушка, ты где? Почему не отвечал?

У неё взволнованный голос, чуть дрожащий на конце вопросов.

— На улице, — потому что правда и не говорить же, что решил набухаться перед важным экзаменом. Учёба была тем компромиссом, который позволил ему заниматься рэпом. Иначе отец бы его...

— Питер — страшный город, не ходил бы ты по нему ночами, я переживаю, — она говорит очень громко, хотя не орёт, и только к концу фразы Фараон понимает что прижал щекой громкую связь. Ло-ох.

— Мам, ничего со мной не случится, — выключает динамик, трёт глаза. Ему, и правда, пора. Устал. — Я уже не маленький. Возьму такси — довезут прямо к подъезду.

Рядом кто-то кашляет. Трёт колёсико зажигалки, выбивая искру. Глеб смотрит перед собой на грязную, облупленную стену, освещаемую жёлтым пятном покосившегося фонаря.

— Как приедешь — позвони, ладно? — спрашивает усталым голосом, и Глебу даже жалко её немного. Не сын, а чёрти что. Постоянно заставляет её волноваться.

— Хорошо, — в нос сильно бьёт табаком и алкоголем, от которых начинает тошнить. — Люблю тебя, — добавляет парень и быстрее сбрасывает. Потому что ему совершенно непонятно за что такая, как она, может любить такого, как он. Ведь он совершенно не оправдывает её ожиданий.

Глеб вызывает убер, запихивает телефон обратно в задний карман: он не помещается и торчит практически на половину.

Уже второй раз за вечер его обнимают за плечи и голос, пропитанный отвратительной смесью из крепкого алкоголя и сигарет, шепчет на ухо, растягивая гласные: «Гле-ебушка».

Мёртвому рэперу не хочется покидать этот мир в свои двадцать.

— Блядь, да ты заебал, что тебе спокойно не сидится! — Фараон сбрасывает с себя нетрезвого Фёдорова и отходит к противоположной стене — той самой. Между ними метра три, и никто не спешит сокращать дистанцию.

— Хорошие мальчики так не ругаются. Ты же не хочешь расстраивать свою маму таким грязным ртом, — и тут же переключаясь с насмешливого тона на восхищенно-мечтательный: — Бля, у тебя такая мать... познакомишь?

Сказать, что Голубин охуел — ничего не сказать.

— Ты совсем объебался?

Похоже, что да, потому что отец русского рэпа после вопроса только засмеялся, а потом объявил, что ему плохо и пошёл куда-то за угол (по звукам) блевать.

Слава богу, такси приехало раньше, чем Фёдоров вернулся из своего облегчительного путешествия. Иначе Глеб бы этого не вынес. Потому что пиздец, товарищи.

***

Не сказать, чтобы Мирона мучила совесть — ему это чувство было мало знакомо. Но что-то такое непонятное в груди было. Что-то тревожное и назойливое, шепчущее на ухо, что разговор с Фарой свернул совсем в другое русло и вообще не надо было так о чужой маме. Даже если она приближается к тебе по возрасту и отлично выглядит. А ещё может дать фору любой еврейской мамаше по уровню заботливости. Родителям Мирона было скорее плевать на своё чадо: не наркоман и ладно. Вот оно и выросло. Но Глеб. Это же смешно.

Поэтому в следующий раз, когда Фёдоров приезжает в Москву, он заранее узнаёт у знакомых всеми правдами и неправдами адрес Голубиных, тащится в магазин за цветами (на всякий случай) и шампанским (на крайний), а потом едет по указанному адресу.

На часах 13:45, Мирон выдыхает, будто собирается жахнуть водки, а затем заносит руку и коротко звонит. Дверь у Голубиных совсем обычная: железная, немного рифлёная, тёмно-коричневая. Только вот живут они почти в самом центре Москвы.

Открывают сразу же. Женщина, почти бабушка, смотрит выжидательно и немного обвиняюще. Хотя, возможно, это просто проекция. Мирон прочищает горло:

— Я к Глебу.

Женщина смотрит ещё более недоверчиво и подозрительно. Вряд ли на пороге их дома часто появляются лысые евреи с цветами. Тем более, к Глебу.

— Он на кухне с Ириной Александровной, проходите, я сейчас сообщу.

— Не стоит...

Приподнятые плечи и безразличие. Женщина... горничная что ли? Принимает у него из рук куртку, показывает на дверь слева и растворяется — исчезает за соседней. Мирон стаптывает кеды, проходит вперёд по светлому коридору и немного медлит — из-за двери слышатся голоса.

— Мам, смотри, я популярный! У меня уже 4,5 миллиона просмотров.

И, как и в тот первый раз, Мирон ничего не может с собой поделать. Он медлит. Улыбается, когда слышит вступление «Дико, например». Звучит, конечно, круто, и выглядит хорошо, но тексты у Фараона на уровне спермотоксикозного школьника. Хотя не так-то это и далеко от истины.

Фёдоров берётся за ручку, когда слышит ответ:

— Красивые девочки. Кто такие? Они тебя не обижали?

Заминка. Боже, эта женщина просто невероятная.

— Мам, мы же сто раз обсуждали — это просто статистки! Меня никто не обижает. У меня нет с ними никаких отношений. Я им плачу, они снимаются и уходят.

— А...

— И я не наркоман — это просто сценический образ и...

— А почему ты в шубе? Ты там на съёмках не замёрз?

— Мама!

— И что у тебя с зубами?

Мирон понимает, что дольше за дверью оставаться опасно, потому что можно заржать и спалится. Мужчина тянет ручку вниз и толкает дверь, заваливаясь на кухню: с цветами, бутылкой и немного странной улыбкой. Ладно, очень странной улыбкой от уха до уха, которая становится ещё шире когда он видит сидящих за столом Глеба с мамой. Они, по всей видимости, только встали и в самом разгаре завтрака. На Ирине Александровне белый, пушистый халат, а растрёпанный Фара сидит в серых домашних трениках и какой-то кислотной футболке.

— Здравствуйте, я Мирон, друг Глеба, — лицо последнего вытягивается, и с губ уже готово сорваться «Чё ты пиздишь», но малой не успевает. — Это вам.

Женщина взмахивает руками, принимает бутылку и букет, суетится, зовёт Ниночку (ту самую горничную-Штирлица), ставит цветы в вазу. Усаживает Мирона рядом с «Глебкой» и начинает готовить чай. Малой смотрит так, будто до сих пор не может понять, убивать Мирона или просто тихо продолжать охуевать.

Ирина заканчивает с подарками, ставит цветы на стол, ставит полную кружку, неизвестно откуда взявшийся кусок пирога с вишней и садится напротив. Глаза у Фары один в один, как у неё.

— А Глебка о вас никогда не рассказывал, да и я не видела.

Мирон думает, что пирог просто божественный. И, если мама парня сама это готовила, то она просто чудо-женщина.

— А я из Питера — неудивительно, что мы не встречались. Вот приехал по делам, решил устроить другу сюрприз и прийти с визитом. Извините, что без приглашения.

У неё красивый смех и, кажется, она совершенно не против и даже рада его вторжению в их скромную идиллию.

— Вы нам не помешали. Мы тут... погружаемся в творчество Глеба. Вам, кстати, нравится?

— О, да!

Видимо, для мелкого это слишком, потому что он встаёт и начинает мыть посуду, громко гремя тарелками. Впрочем, это не мешает Мирону его троллить.

— Вы видели последний клип? Гончие и всё такое. Глебка в шубе просто потрясающ! Похож на... — на девку он похож. Но это уже будет лишним. Поэтому Фёдоров давит из себя неуверенное «рэпера», а потом снова затыкается пирогом, чтобы не спиздануть ничего лишнего.

Вообще мама у Холодного Сименса очень интересная. И за те 20 минут, что они пьют чай, успевает рассказать о неудавшейся карьере Глеба-футболиста, увлечении рэпом, о том, как сын прилежно учится; и вообще удивительно, что она не переходит в разряд того, о чём мучительно стыдно вспоминать не только перед друзьями, но и родными.

Оказывается, что мама занимает дохуя свободного времени Фараона: они посещают совместно выставки, ходят в кино, по магазинам, а ещё собираются через пару месяцев в Прагу с культурным визитом. То, что женщина любит сына без меры и очень близка с ним, просто очевидно.

В душе Мирона даже начинает просыпаться некоторая жалость к Голубину. Парню будет больно терять мать, когда придёт время. Будет сложно что-то доказать, потому что для неё он навсегда останется ребёнком. Сложно найти кого-нибудь, кто сможет хоть немного сравниться и заменить. Сложно будет не только Фараону, но и его девушке. Потому что «маменькин сынок» — это диагноз на всю оставшуюся жизнь. Неудивительно, что Голубин весь из себя какой-то фемининный.

Ирина Александровна извиняется, что ей пора собираться, и идёт одеваться. Стоит дверям закрыться, как Глеб принимается шипеть, словно Волан-де-Морт:

— И какого хуя это было? Что за показательные выступления?

— Глеб, следи за языком, мы же в культурном обществе.

— Да хуй я клал на твоё общество! Ты... у меня даже слов нет!

— Тогда сиди и молчи.

По правде говоря, Мирон и сам не знает, чего припёрся. Он смотрит на охуевшего малого, грызущего ноготь. И, похоже, это была плохая идея.

— Я извиниться пришёл. Не надо было прошлый раз так про твою маму.

По Голубину непонятно: то ли простил, то ли ещё больше надулся. Впрочем, это уже не его, Мирона, дело — он своё сделал.

Они сидят в тишине. Глеб уткнулся в телефон и что-то там строчит. Часы на духовом шкафе и микроволновке рассинхронизированы на пару минут. За дверью раздаются лёгкие шаги туда-сюда. Наконец, открывается дверь и засовывается Ирина с завитой половиной головы и плойкой в руке.

— Мирон, скажите, пожалуйста. А вам есть где остановиться? Если хотите, вы могли бы у нас...

— Да что вы, не стоит беспокоиться. Я сниму номер...

— Тогда я решительно настаиваю. Нам тут всё равно целыми днями скучно в одиночестве. Глеб, помоги пожалуйста.

Она подходит, включает куда-то под стол вилку, садится перед сыном на табуретку, а он, выверенными движениями (явно не в первый раз) берётся завивать локоны. Они такие странные.

Мирон уходит минут через 20, после ещё одной чашки чая, расчесанного Фараона и рассказа о том, как один из русских композиторов нассал в вазу Сальвадора Дали.

***

Глеб уже немного привык, но для него всё ещё странно видеть у себя дома на диване Мирона. Такое впечатление, что ему больше некуда податься, кроме как квартиры Голубиных и, специально или не очень, но в Москве он теперь появляется несколько раз в месяц. Они не переписываются СМС, не зафрендили друг друга в вконтакте, не слушают музыку, которую сочиняют (ну, или делают вид, что не).

Но зато ходят вместе за молоком, хлебом, и чем-нибудь покрепче, что совместно распивают вечерами, включив какой-нибудь фильм на минимальной громкости, чтобы не разбудить маму: она рано ложится.

Они почти не общаются, и иногда Глебу кажется, что его мать — единственное связующее звено. Женщина ведёт с Оксимироном длинные вечерние беседы о Босхе, Левитане, Шишкине, Караваджо. О Борхесе, Леониде Андрееве, Итало Кальвино. Фараон, с его дурацкой кличкой, кажется себе тупым и нелепым, отгораживается наушниками и немного ревнует. А ещё дико бесится, когда мама уходит, «оставляя его на Мирона». Ему хочется сказать, что он уже взрослый и в состоянии сам со всем справиться. У него татуировки, друзья-подростки, он курит сативу и ебётся с девочками. И вообще, у них же есть папа и Нина, цикламены в балконных ящиках, а ещё кот Фруктовый. Зачем им этот дурацкий Оксимирон?! Но он не знает, как подать информацию таким образом, чтобы это не выглядело глупой детской ревностью.

Мама уезжает в командировку и звонит Фёдорову в Питер, спрашивая, не мог бы он приглядеть за «её Глебкой». Нина заболела. Отец в Испании. Мирон соглашается без единого возражения и немедленно выезжает, как будто бы у него нет других дел, кроме того, чтобы следить за детьми. Фараону хочется вскрыться.

Он понимает, что ведёт себя глупо, но не может ничего поделать. Дуется, как пятилетний ребёнок, и пытается всё сделать наперекор. Мирона, похоже, это жутко забавляет.

— Ну, давай, — говорит он, ставя перед Глебом тарелку рисовой каши на молоке. Такое впечатление, что его когда-то упороло на молоке, и он теперь пихает его во всё что только можно. — Ложечку за папу, ложечку за маму, за доброго дядю Оксимирона.

— Я не ребёнок! И я терпеть не могу молочку, — огрызается парень. Знала бы только мама, как этот урод над ним издевается! Она бы ни за что... Но признаться в этом. Собственная гордость.

— Пока что твоё поведение доказывает обратное.

— Я не буду жрать твою кашу! — орёт Глеб прямо в лицо. Мирон только пожимает плечами, будто каждый день имеет дело с проблемными подростками:

— Ну, и зря. Она вкусная.

Через полчаса, когда Мирон покидает кухню, Глеб всё съедает и даже наваливает добавки — и правда, вкусная.

Парень звонит маме каждый вечер, они разговаривают минут по 30-40, а то и больше. В конце она обязательно просит передать трубку Мирону, и ещё столько же треплется с этим лысым евреем исключительно на Вы. Это жутко бесит. В остальном жить с Фёдоровым почти нормально. И, если предупредить куда, с кем и насколько, можно съебаться из дома хоть на сутки.

Но это становится делом принципа. Глеб не понимает, почему он должен уходить из своей собственной квартиры, если его не устраивает присутствие Фёдорова. Он сидит дома, глядя на читающего Оксимирона, просматривающего почту и согласовывающего концерты, готовящего пожрать, скучающего и абсолютно его игнорирующего.

День на третий Глеб, наконец, не выдерживает. Он читает учебник по межкультурной коммуникации. Потому что он вообще-то прилежно учится и ещё не все мозги проебал. Мужчина валяется рядом на диване (на ЕГО диване) залипает в ленту новостей, качает ногой и, блять, это так раздражает.

— И долго ты тут ещё будешь ошиваться? — спрашивает Фара, закрывая и отбрасывая в сторону учебник.

— Пока Ирина не приедет. Ещё 2 дня, — даже не отрываясь от своего занятия. И это «Ирина» сильно бьёт по ушам.

— Не строй из себя идиота. Хули ты тут забыл? Что тебе нужно от нашей семьи?

Брови Мирона удивлённо ползут вверх.

— Мы с твоей мамой дружим.

Смех вырывается раньше, чем Глеб успевает его задавить. Злой, насмешливый и абсолютно неконтролируемый.

— Заливай мне тут! Ты, — произносить это так же страшно, как думать о. Голос ломается примерно на середине фразы: — Ты просто хочешь переспать с ней и свалить к себе обратно в Питер!

Господи, зачем он это всё говорит.

— То, что у тебя недоебит, ещё не значит, что все люди такие же.

— Мне уже 21, придурок! Считать научись!

— Да у тебя мозгов, как у пятнадцатилетнего.

Глеб с досады пихает Мирона пяткой в икру, довольно больно и чувствительно. Мужчина вздыхает и снимает с себя ноут.

— Малой, хватит истерить. Давай лучше спать.

Хочется возмутиться в очередной раз по поводу всего, но это они проходили и уже неинтересно. Поэтому Глеб молча тянется к пульту и выключает свет. Осталось потерпеть пару дней.

***

Мирон думает, что это нихуя не смешно. Он держит волосы и следит за тем, чтобы Глеб не разбил головой унитаз. Но малолетнему уёбку ни капли не легче даже после выблеванных наружу кишок.

Он позвонил ему в 4 утра, пьяный и, похоже, обдолбанный. Скулил в трубку, что ему очень плохо, как он ненавидит Фёдорова, и что какой-то Паша вырубился, а он боится, что не проснётся, если сейчас заснёт.

Мирон какое-то время пытался осознать, с какого хуя вообще, а потом вспомнил, что у Фараона сессичные, и, по всей видимости, он сейчас отрывается где-то на вписке в Питере.

Чтобы узнать адрес уходит минут 5. До парня плохо доходит, что от него хотят. Он ноет, что сам не знает, где он. И Фёдорову приходится орать, чтобы малолетний дебил поднял свою задницу и пошёл узнавать. В телефон фонит какой-то мелодичный трип-хоп, язык у Глеба заплетается, когда он диктует название улицы и номер дома, квартиры.

Чтобы одеться, собраться и добраться по пустым улицам уходит минут 20. Ещё 5, чтобы припарковаться, отыскать нужный подъезд, подняться (лифт не работает и неизвестно, работал когда-либо ли). Дверь, хвала всем богам, оказывается не заперта, и стучать не приходится.

Фараон находится на кухне, у батареи, прислонившийся к теплу и спящий. Бледное лицо под жёлтым светом лампы накаливания кажется почти мертвым. И мысль о том, что, может, он опоздал, пугает Мирона до дрожи.

Парень будится неохотно: почти не открывает глаз и еле говорит. Вести его просто невозможно. Фёдоров берёт Глеба на руки и старается не собирать им углы и косяки. Спуск по лестнице длится сюрреалистически долго. Парень постоянно пытается что-то говорить, про какие-то антибиотики, белый ром, Пашку, но в остальном не подаёт признаков жизни и не сопротивляется, когда Мирон запихивает его в машину и пристёгивает.

Когда Мирон трогается, Глеб начинает, как заведённый, повторять, что его тошнит, ему плохо, он сейчас заблюёт салон, и выглядит таким несчастным, что даже нет сил орать, что он сам дебил виноват: намешал не пойми чего.

Но парень всё-таки держится и сдаёт только дома. Фёдоров вытирает ему лицо холодной водой, и думает, что делать дальше. Звонить в скорую совершенно не вариант. Родители, конечно, отмажут своего золотого ребёнка, но вряд ли будут рады вытекающим вопросам. И фраза «я звезда, а не наркоман» перестанет их умилять.

Решение раздеть и засунуть под холодный душ приходит почти что сразу. Длинные конечности плохо вытряхиваются из безразмерной футболки, а узкие штанины прилипают к чуть влажной от пота коже. Глеб, похоже, готов на всё, лишь бы стало полегче.

Когда голое тело встречается с холодной, белой ванной, парень только морщится и устало пристраивает голову на бортик. Худое тело в чёрных пятнах татуировок выглядит нездорово.

Мирон открывает кран. Глеб, который сейчас совершенно не тянет на Фараона, приходит в себя, убирает с лица растрепавшиеся волосы. Глаза у него совершенно дикие и невменяемые.

— Хорошо, — говорит он, начиная неконтролируемо дрожать, подставляет под ледяные струи воды тонкие руки. Ловит губами.

Только вот помогает ровно до того момента, пока Мирон его поливает. Как только Фёдоров начинает заворачивать Глеба в большое, потёртое полотенце, парень снова вырубается. И это, блядь, слишком.

Мирон сидит на кровати, прижимая к себе загибающегося подростка и не может поверить, что вот это всё прямо сейчас с ним происходит. И только нос, утыкающийся в шею, и мокрые волосы, пропитавшие насквозь футболку, позволяют уцепиться за зыбкую реальность.

Небо за окном начинает сереть. Он так устал.

— Глеб. Глеб, проснись. Я сейчас съезжу за лекарствами. Приеду, сделаю укол и тебе станет полегче. Ты слышишь?

Свёрток в руках шевелится, Глеб пытается ухватиться за него слабыми пальцами.

— Не уходи, — невнятно бормочет он. — Мне нельзя спать, — по слову в минуту. — Я не проснусь.

Жмётся ближе, словно собака. Ступни у него совершенно холодные. Так устал.

Мирон вздыхает и сдаётся. Стаскивает с малого полотенце, вытирает мокрые волосы, запихивает Глеба, повторяющего, что ему нельзя спать, под одеяло. Скидывает с себя вещи и залезает сам. Притягивает ближе, прижимаясь со спины к замёрзшему пацану и перемещая руку на сердце.

— Тебе надо проспаться. Не бойся. Я прослежу, чтобы ты не сдох, мелкий обдолбыш.

Упрашивать не приходится. Глеб вырубается, как только его голова соприкасается с подушкой. А Мирон ещё долго не может сомкнуть глаз. Парень на удивление тихий и, в отличие от себя обычного, не вертится по двадцать раз, не пинается во сне, не пытается прижиматься и отнимать одеяло. Лишь мерно поднимающаяся грудная клетка успокаивает и заставляет закрыть глаза. Фёдорову тоже надо отдохнуть.

Он просыпается в 8 от возни под боком. Пришедший в себя Глеб пытается осторожно выползти из-под руки, но не ассасин. Фёдоров помогает ему подняться и добрести до туалета, идёт на кухню мешать Полисорб в минералке. Когда он возвращается, парня всё ещё нет на месте — он обнаруживается в ванной, методично перестирывающий свою заблёванную одежду. От мокрой футболки, развешенной на сушилке для полотенец, на полу начинает потихоньку скапливаться лужа. Удивительно, что мелкий вообще умеет стирать.

— Ты как? — голос со сна хриплый и совсем не слушается.

Фара пожимает плечами:

— Паршиво.

Его колотит крупная дрожь.

— Выпей.

Глеб берёт мокрыми руками кружку (нелепую, с красными розами на боку). Отпивает, морщится, славливая остаточную волну вчерашнего опьянения.

— До конца давай.

— Я не могу.

— Господи, Глеб, что мне перед тобой, сплясать? Просто выпей. И оставь ты свои джинсы — в машинку сейчас закинем и постираем, — эта идея в светлую голову парня явно не приходила. Мягкие волосы торчат во все стороны, словно воронье гнездо.

Мирон возится с одеждой (своей и Фары) — стирать, так стирать. Отбирает чёрное. Глеб киснет над кружкой, мужественно вливая в себя по глотку.

— Я справился, — допивая залпом и ощутимо зеленея.

— Молодец, — автоматически хвалит Мирон, выставляя режим Антиаллергенной стирки. — Минут через 5-10 должно полегчать. Идём досыпать, рано ещё.

Фараон мнётся, как будто бы стесняется своего нескладного тела и низкого роста. Пропускает Мирона вперёд. В коридоре немного зависает, разглядывая этажерку с книгами и всякой разной фигнёй (начиная от шапок и заканчивая столетними окурками). При похмелье очень легко залипаешь во всякую херню.

— Не тормози, потом рассмотришь, — хватает парня за руку и тащит обратно в комнату.

Тот совсем ледяной и ужасно напряжённый, когда Мирон притягивает его ближе к себе и прячет нос на загривке. Если не обращать внимание на дикий перегар и широкие плечи, можно представить, что Фёдоров лежит в кровати с симпатичной девчонкой. Проебавшей, блять, последние мозги, равно как и поэтический талант.

— Не бойся, спи, — повторяет Мирон непонятно зачем в который раз за эту ночь. Мелкий сдавленно выдыхает.

— Спасибо, — наверное, первое за период всего их знакомства. — Как я могу тебя отблагодарить?

Только этого мозгодрочева ему не хватало.

— Глебка, не тупи. У меня голая блондинка-малолетка в кровати, что ещё может пожелать одинокий мужчина за 30?

Пацан как-то нервно смеётся, но ещё раз повторяет «спасибо» и какое-то время вертится, как собака, наворачивающая круги в попытках найти место поудобней. В ключицу упирается холодный нос. Осторожные пальцы скользят по рёбрам и останавливаются где-то на боку.

— Спокойного утра, — бормочет Глеб, почти задевая губами.

А Мирон пытается и не может избавиться от чувства, что сейчас, прямо в эту минуту где-то тупит он сам. Но он так и не понимает, где именно, а потом и вовсе засыпает.

***

Мирон куда-то пропал. Он не появлялся в квартире Голубиных уже с месяц. Со слов мамы, Фара в курсе, что у рэпера сейчас завались работы с Booking Machine, и он там в Питере не хуи пинает. Но в жизни Глеба ощутимо чего-то не хватает.

Он так же ежедневно посещает универ, учит по вечерам домашку или залипает в музыку. Отвисает с друзьями по выходным. Но ночные просмотры фильмов в одиночестве не заходят, а мама, как всегда, уходит спать в 9.

В отличие от сына, она с Мироном общается едва ли не ежедневно. И парень уже сам не понимает, кого и к кому ревнует. Он вообще многого о себе не знал. Особенно, когда пьяный рыдал у Фёдорова на груди, думая, что двинет коней раньше, чем забрызжет рассвет.

На часах 01:08. Отец опять уехал с командировкой (на этот раз в Испанию). Фара валяется на кровати, вертит в руках телефон и, пока не передумал, набивает: «Лысый пидор, ты где там пропадаешь?» Наверное, не самый лучший способ начать общение, но с учётом того, что они, в принципе, не общаются — лучше, чем ничего.

Глеб успевает просмотреть пару видосов на ютубе, когда ему возвращается ответ: «Кто из нас пидор — я бы ещё поспорил. Чё не спишь?» краешек губ ползёт вверх. Взаимные перепалки вполсилы — одна из тех вещей, которых ему тоже не хватает.

«Не могу уснуть, если тебя нет рядом», — звучит, как шутка. Но только отправив, Глеб понимает, что написал, похоже, намного больше правды, чем хотел. И этого он о себе тоже не знал.

«Моя детка соскучилась по своему носатому няню?»

Это одновременно и дико забавно, и криповато.

«Необъяснимо, но факт». Фара угорает: «Так соскучился, что готов даже пить твоё молоко».

Телефон молчит и парень ставит его на беззвучный, бросает рядом.

Где-то в 5 утра он поднимается, чтобы выпить стакан воды — дома жарко. Одеяло липнет к спине и спелёнывает ноги. Глеб выкарабкивается, сбрасывает на пол и так битый телефон, мигающий led-индикатором. Со сна он плохо соображает, кто это. 2 сообщения:

«Глеб. Ты спишь?» в 3:14 и «Глебушка?» в 3:25.

Фараон игнорирует. И Мирон не пишет и не приезжает ещё 2 недели.

Когда, в начале третьей, Глеб видит его на пороге дома, то чуть не бросается на шею. Фёдоров улыбается, ерошит и без того растрёпанные волосы и хочет что-то сказать, но парень перебивает:

— А мама уже спит.

— Я знаю.

В руках у него целлофановый пакет с бутылкой молока и батоном белого хлеба. И вроде бы коробкой конфет — скорее всего для мамы.

— Ты голодный? — шепчет Фара, неловко обнимая себя за плечи. — Надолго приехал?

Фёдоров проходит на кухню, парень следом. Смотрит, как мужчина наливает пару стаканов молока. Отламывает кусок хлеба. На столе остаётся куча крошек, и Фара кидается их вытирать.

— Завтра утром уеду, — он протягивает второй стакан, и Глеб автоматически его берёт. Наверное, его лицо говорит всё за себя, потому что отец-основатель вздыхает: — Малой, у меня, правда, сейчас много дел.

Глеб всё понимает, но разочарование оседает где-то на задней стенке горла и не смывается даже молоком.

Мирон задаёт кучу вопросов: об учёбе в университете, о маме, об отце, о Нине и коте, который внезапно и совершенно неожиданно сдох от старости. Хлопает по плечу, когда Глеб рассказывает о том, как хоронили Фруктового, и обещает подарить ему нового. На день рождения, например. Оказывается, что они родились с разницей в один день.

Внезапно Голубин понимает, что они разговаривают. У них нормальная, человеческая беседа. Это странно, но очень приятно.

На часах около 2-х ночи, когда они идут спать. Чтобы продлить момент, парень включает какой-то фильм из рейтинга Кинопоиска. «Список Шиндлера». Мирон улыбается: «Малой, ты мне мстишь за что-то?» — но не возражает. И это так нормально и похоже на дружеские посиделки, что пиздец.

Глеб кладёт голову на плечо Фёдорова и почти сразу же вырубается.

***

Глеб забавный: мелкий и глупый. И его совершено не получается воспринимать серьёзно.

— Мирон, вы бы помогли ему с текстами, — жалуется Ирина. Фара сейчас в университете, а они пьют файв о'клок тии в близлежащей к университету кофейне, дожидаясь пацана. — Это же совершенное дурновкусие.

Похоже, это понимают все, кроме малого.

— Поговорите с ним, пожалуйста, продолжает Ирина. — Вы ему, как старший брат. Он постоянно о вас спрашивает. Думаю, к вам он прислушается.

Официантка приносит латте и лимонный тарт для женщины, чёрный чай с молоком для Мирона. Оранжевый свет от дешёвых, Икеевских абажюров вычерчивает на чужом лице высокие, кошачьи скулы.

— Не думаю, что это поможет, но я обещаю. И, может быть, перейдём на ты? — он не задумывался об этом ранее. Просто в какой-то момент на вы стало неловко.

Ирина улыбается и кивает. Белое платье кажется персиковым.

Они обсуждают магический реализм, когда в кафе, звеня колокольчиками на двери, вваливается вечно умирающий Глебка в свитшоте на пару размеров больше его самого. Он подслеповато обводит полутемное помещение, а заметив, улыбается, машет рукой. И это красиво. Фара подходит ближе и садится за столик. Тянется к маме для полуобъятия, получает свой поцелуй в щёку, отпивает её кофе: Глеб любит сладкое. Под глазами у него некрасивые тёмные круги от недосыпа, а губы начали обветриваться.

— У Мирона дела в Москве. Он пару дней у нас погостит, — Ира поправляет одежду на своём любимом сыне и берёт его за руку, которую Глеб тут же тянет под стол. — Как у тебя дела в университете?

— Всё хорошо, — голос немного сиплый. Мирон понимает, что Глеб ни на кого не смотрит, и это немного беспокоит. В голове немедленно проносится: «Пиздит».

— Одногруппники не обижали?

Ребёнок взрывается:

— Ну, что ты заладила! Никто меня не обижает! Я сам кого хочешь обижу!

«Точно пиздит», — решает Мирон.

— Не кричи, пожалуйста. Я за тебя беспокоюсь. Ты у меня такой...

— Не такой! — он выдёргивает руку и складывает на груди. Немедленно переводит тему: — Мы тут долго сидеть будем? Я есть хочу.

— Давай закажем что-нибудь.

— Не хочу. Хочу домой, к Нине.

Мирону хочется его вырубить. Переходный возраст у Глеба, похоже, никогда не закончится, и кто в этом виноват — трудно судить. Отец, практически постоянно отсутствующий по командировкам? До абсурда влюблённая в своего сына Ирина? Те планки, которые родители неосознанно предъявляют парню? Беспорядочная жизнь? Рано свалившаяся слава?

Женщина вздыхает и смотрит на Мирона:

— Пойдём?

Он пожимает плечами и идёт звать официанта. А дома его ожидает концерт.

Мелкий бесится весь вечер и беспрестанно огрызается. И, не будь в глазах Иры этой безграничной тревоги за своего сына, Фёдоров бы уже давно свозил мелкого по лицу. Мирон терпит, пока женщина не уходит спать, и только после девяти спрашивает парня:

— Что случилось?

Глеб сидит, уставившись в ноутбук. На экране сканы каких-то конспектов, то ли по экономике, то ли по экологии. У мелкого завтра контрольная, а он нихуя не выучил.

— Ничего.

— Не пизди, блять. Какой же ты проблемный.

Мирон смотрит на напряжённую спину, опущенную голову с небрежным хвостиком и думает, хотел бы он иметь такого младшего брата или нет? И, честно говоря, даже не знает. Не сказать, чтобы Глеб ему уж так сильно нравился своими человеческими качествами, но Фёдоров успел к нему привязаться.

Голубин молчит, как воды в рот набрал. Обида ебаная. Поэтому Мирон применяет средство, которое ещё ни разу не подводило.

— Эй, ну, ты чего. Кто обидел нашего Глебушку? С кем идти разбираться?

Малой тут же вскидывается:

— Фу, сука, завались, пока меня не стошнило от всей этой херни.

Негативная реакция — тоже реакция.

— Как себя ведёшь — так я с тобой и общаюсь, мы же уже обсуждали, — ноль реакции. — Котик, что тебя беспокоит?

Мирон почти физически ощущает, как слова образуются у Глеба в горле и вываливаются на стол некрасивой, бесформенной массой.

— Вы на ты, — звучит обиженно и обвиняюще, будто он знает, кому принадлежала эта идея. — Вы с ней на ты. И я тебе не котик!

— Ты мой мёртвый рэпер, — шутит Мирон. Неудачно. Потому что Глеб всё-таки оборачивается и выглядит при этом, как разъяренная дочь Одина.

— Я не твой!

— Мелкий, ты сейчас маму разбудишь.

Этот аргумент действует, потому что Глеб затыкается и отворачивается обратно к конспектам. Он сидит сгорбившись, подтянув колени к груди, и к концу магистратуры явно насидит себе пару проблем с позвоночником.

Обиду, злость и ещё кучу всякой херни, которую напридумывал себе Глеб, можно прощупывать пальцами, как аппендицит. И, как и его же, всё это необходимо вырезать, пока не привело к перитониту.

— Просто я сблизился с твоей мамой, — «она мне, как старшая сестра», — хочет добавить, но не успевает, потому что Глеб снова начинает со своей истерикой.

— Лучше б ты со мной сблизился! — и Мирон начинает потихоньку охуевать.

— Я что-то не понял. Ты кого ревнуешь, меня или маму?

До парня доходит, что он только что спиздел. На лице видно напряжённую работу мысли, чувства потихоньку уходят. Глеб поднимается, намереваясь, по всей видимости, свалить из комнаты от греха подальше. Но Мирон поднимается и перекрывает выход:

— Куда это мы направляемся?

— Бля, вот ты меня заебал. Меня отец меньше прессовал со своим футболом.

Пацан возвращается обратно на кресло и начинает крутиться из стороны в сторону.

— Что ты от меня хочешь? — похоже, уже и сам не рад, что начал эту истерику с обвинениями.

Какой же он сложный.

— А ты от меня?

— Не знаю.

На этот раз, вроде бы, правда. Мирон трёт короткий ёжик на голове, садится напротив, пытаясь поймать взгляд хмурого Глеба. Похоже, не он один привязался. И кто-то даже намного больше. Этот кто-то поднимает голову:

— Я хочу спать.

— Ещё рано.

— Мне всё равно.

— И чего ты от меня ждёшь? Чтобы я тебя спать уложил?

Идиот. Малой снова дуется. Мирон освобождает диван, берёт телефон и уходит на кухню читать и пить чай. Когда он возвращается часа через два, Глеб молча перелезает под его одеяло и обнимает — пятки и нос у него просто ледяные.

Мирон обнимает в ответ, и ему становится жутко. Мелкий всегда дышит намного реже.

***

Разборки с Мироном открывают Глебу ещё пару граней характера, о которых он не подозревал. А также поднимают вопросы, на которые у него нет ответов. Или же на которые он дать ответы себе не готов. Потому что это пиздец. Это всё ёбаный пиздец.

В университете какая-то пиздосрань. Препод по коммуникативистике валит его, как медведь берёзку и, по пространным намёкам, Глеб понимает, что это всё из-за музыки, которую он сочиняет. Иногда парню кажется, что всё его творчество, и правда, какой-то дичайший зашквар. И это убивает последние остатки настроения.

Мирон с мамой теперь на ты и они так же регулярно созваниваются, списываются и даже иногда скайпят. Порой Глеб слышит из её комнаты голос Фёдорова и тогда немедленно затыкает уши. Чтобы не бередить. Ему вообще обидно. А ещё кажется, что мама его больше не любит. Он приходит к ней обниматься, но всё равно не находит в её объятьях покоя. Чего уж говорить о девушках.

Ему кажется, что он глупый, скучный, неинтересный и во всём проигрывает Мирону. Который, и правда, очень классный и дохуя всего знает. Глебу хотелось бы подружиться с ним и проводить больше времени рядом. Возможно, быть немного похожим. Звучит пиздец как по-фанатски.

Фёдоров — единственный взрослый мужчина из окружения Глеба, который не является его менеджером, преподавателем, шофёром. С которым можно набухаться в вечер пятницы или спросить совета. Но всё это нужно только ему. Мирон уже давно дал понять, что считает Голубина капризным ребёнком, на которого не стоит тратить много времени. Их объединяют только мама и Глебов диван. И это бесит, раздражает, расстраивает. Парень вообще унылый, по жизни, если уж на то пошло и себя не обманывать.

Голубин так же прилежно учится, а по вечерам пропадает на вписках. И отключает телефон, чтобы она не звонила. Он ведь сказал, что идёт к друзьям. Ему хочется просто забыться.

После пары шотов проблемы постепенно уходят на второй план. Громкая музыка вытряхивает последние остатки сознания. Глеб смеётся и пляшет с Депо под какой-то откровенный депрессняк. Глеб вытрахивает последние тревоги с милой девочкой, которая даже не понимает, с кем она находится.

На часах полчетвёртого. Парень засыпает под стоны из соседней комнаты. В его губах сигарета, он вытаскивает её и тушит в бокале мартини на прикроватной тумбочке. Девочка говорит, что хочет жрать, и уходит. Глеб снова засыпает. Или отключается. Просыпается ближе к полудню, наливает стакан выдохшегося пива, мерзкого и противного. Во рту по ощущениям, будто кошки насрали.

Глеб находит чего покрепче, выпивает и снова идёт спать. Заворачивается в плотное, розовое одеяло и выключается ещё часа на 2. Просыпается. Совершает ещё один поход на кухню и в туалет. Повторить цикл.

Приходит в себя от ярко-оранжевого солнца, бьющего по глазам через плохо задёрнутые шторы мерзкого жёлтого цвета. Рука тянется к тумбочке. Глеб находит сигареты — зажигалку успели спиздить. Встаёт, идёт отливает. Квартира почти пустая. Собирает свои вещи по комнате. Натыкается в кармане джинсов на телефон, включает. Охуевает с 10 пропущенных. 8 от мамы и 2 от Мирона.

Парень пугается, когда телефон в его руках начинает вибрировать и кричать сорванным голосом Мэнсона. Подскакивает и случайно роняет. Нагибается, пытаясь подавить приступ головокружения и тошноты.

— Да?

— Совсем охуел, пиздюк малолетний? — Мирон совершенно спокоен.

— Какого хуя? — голос хрипит и совершенно не слушается. — Я предупреждал, что иду на вписку.

— А ты когда обещал вернуться? — и в сторону: — Да, живой, всё с ним в порядке, — по всей видимости, маме.

Глеб трёт переносицу, пытаясь понять, что не так и что он пропустил.

— Сегодня, — говорит он.

— Твоё сегодня уже вчера.

Парень отнимает от уха телефон, смотрит на дату. Ну, проебался немного. С кем не бывает.

— Сорян. Попутал.

На той стороне тяжело вздыхают, и Мирон отвечает уже более человечным, просто очень усталым голосом:

— Где ты находишься? Я за тобой приеду.

— Да не стоит, я сам, — разглядывая в белый, винтажный подзеркальник своё опухшее лицо с красными глазами, и лиловыми засосами в самых странных местах типа рук — как будто его били камнями.

— Малой, не выёбывайся и называй адрес. У меня нет никакого желания с тобой возиться.

Глеб вздыхает и обещает прислать СМСкой, обрубает сигнал. Голова раскалывается, как тот самый апельсин. Все себе хотят, а он один.

Вещи мятые, местами грязные, но вполне носибельные. Парень успевает принять душ, пожевать зубной пасты, одеться и даже заварить зелёный чай, когда Мирон, наконец, приезжает.

Глеб разбавляет чай водой из-под крана и ползёт вслед за помятым и грустным Мироном. Или злым. Хуй проссышь.

Они спускаются, садятся в машину. Фёдоров звонит маме, что всё в порядке, золотой ребёнок пристёгнут ремнями безопасности и скоро будет возвращён на историческую родину. Глеб думает о том, как же его это всё заебало. Особенно, когда Мирон, отчитавшись, поворачивается и открывает рот:

— Никогда так больше не делай.

— А то что?

— А то ничего. Приеду и выебу.

И этот спокойный тон так действует на нервы, что лучше бы он орал. Мирон поворачивает зажигание, а Глеба прорывает:

— Ты блять, мне никто, чтобы тут командовать! — кар-кар-кар. — Ты мне не отец, не сват, не брат и даже не жена! Так что возьми своё суперценное мнение и запихни его себе в задницу. Я сам разберусь, что и как мне делать!

Мирон останавливается, даже не выехав со двора. А потом разворачивается и отвешивает подзатыльник. Совсем небольный, но жутко обидный.

— Ты идиот. Мы с мамой волновались.

— Хуй там. Утешились бы. Я тебе не верю, — выходит очень спокойно и убедительно.

— Ну, и дебил. Когда ты уже повзрослеешь, — Мирон тычет ему в лоб, словно пытается вбить эту прописную истину в светлую голову, а затем притягивает и целует куда-то чуть выше виска, в волосы.

Мозги у Глеба в этот момент, по всей видимости, окончательно плавятся и начинают работать совершенно по-другому. Лимбическая система, игнорируя неокортекс, посылает сигналы, которые заставляют малого отстегнуть ремень (неудобно), а потом полностью повторить жест Фёдорова. Ту часть с поцелуем. Минуя втемяшивание прописных истин.

Мирон тяжело вздыхает, как будто бы сомневается, или печалится — его хуй поймёшь, а затем наклоняется и коротко целует в губы. Глеб этого не планировал. Даже не думал. Ему кажется, что он снова чего-то накурился. Голова идёт кругом. Но даже если и так, ему хочется продлить эту галлюцинацию подольше.

— Не делай так больше, хорошо? — доверительно и серьёзно, почти в самые губы.

— Ладно, — легко соглашается Голубин и тянется ещё за поцелуем, но мужчина его отстраняет.

— Покормим тебя, выветрим, а потом домой. От тебя перегаром и шмалью за 3 версты несёт.

Легко соглашается Глеб.

***

Мирон и сам не знает, зачем ему понадобилось целовать Холодного Сименса. Просто в какой-то момент показалось, и он решил проверить. Реакция на эксперимент получилась более чем положительная (что и требовалось доказать). Только легче не стало, наоборот: ещё более запутанней и непонятней.

Малой как будто бы сразу подуспокоился, получив свои 15 минут внимания. И даже не возникал, когда Мирон кормил его овсянкой и отпаивал анальгином с цитрамоном. Свалившееся счастье оглушило настолько, что он мог только улыбаться, как дебил, и жевать.

И тем было некрасивей, когда Мирон, сдав Глеба родителям, уехал восвояси, не оставшись даже на чай. Парень смотрел так, будто бы только что встретился с самым большим предательством своей жизни. И вот здесь вина уже мучила ощутимо, потому что не надо было. Не стоило давать мелкому надежду. А отец всё повторял: «Что вы носитесь с ним, как с писаной торбой».

После отъезда Ира почти не звонит. Говорит, что пока муж дома, ей немного неловко. Она не признавалась, но, по всей видимости, у них всё-таки произошёл разговор на тему чужих мужиков в доме. Также по её рассказам выходило, что Глеб взялся, наконец, за ум, и посвятил себя полностью учёбе. Что, в его случае, скорее служило признаком надвигающейся депрессии, чем внезапным поумнением.

А через неделю после инцидента, Глеб позвонил и попросил перекантоваться пару дней, пока он будет в Питере на каком-то обязательном семинаре. И тут-то волосы на жопе у Оксимирона зашевелились.

Он сидит дома, пытается читать «Метафизику», но мыслями постоянно отвлекается на малолетнего пиздюка. От его светлой головы можно ожидать каких угодно безумных идей. Та самая, вышеупомянутая жопа чувствует, что не с проста мелкий решил остановиться у него с визитом и наверняка решил поиметь ему мозги любой ценой.

Звонок на телефон. Глеб забыл подъезд и номер квартиры. Мирон диктует и идёт открывать двери. Противное пиликанье домофона, гудение старого лифта. Мелкий с порога лезет обниматься, но не переходит граней приличия. Скидывает на пороге ветровку и кеды, оставляет на крючке для головных уборов рюкзак. Оглядывается по сторонам, будто первый раз в его холостяцкой однушке. Тащится за Мироном на кухню и позволяет напоить себя крепким, сладким чаем — от еды отказывается.

Выглядит он почти так же, как неделю назад: убитый, уставший, но не такой опухший. Фирменным, чуть ленивым голосом рассказывает о том, что в универе снова пизда и он уже заебался. Бросил тёлку, с которой встречался 3 месяца, потому что она дура и не знает 2Pac'а. И Фёдоров внезапно понимает, как мало знает о личной жизни мелкого.

Разговор выходит лёгким, ненапряжным, дежурным и совершенно ни о чём. Глеб, как всегда, ни о чём не спрашивает, а Мирон не спешит распространяться. Повисает неловкое молчание, не разбиваемое даже тиканием часов — у Мирона их нет, все электронные.

— Может, поедем отдохнём? — спрашивает малой, зевая. Мужчина смотрит на его полные губы, сведённые над переносицей брови, близко посаженные глаза и понимает, что Глеб некрасивый.

— Если только ты не будешь гаситься до невменяемого состояния.

Глеб пожимает плечами и поднимается:

— Ну, ты ведь присмотришь за мной? — и Мирон теряется, не зная, что ответить.

Уже в клубе Фёдоров понимает, что всё это план. Хитровыебанный план абсолютно бесстыжего малого. Фараон начинает накидываться с порога. Растворяется в толпе, смешивается с танцующими и такими же невменяемыми телами. Мирон пытается выдернуть его, просит не напиваться. Мелкий пидор с честными зелёными глазами уверяет, что он больше ни капли и ему просто хочется потанцевать.

Мужчина отходит к бару, вступает в какой-то бессмысленный разговор с рядом сидящей девушкой. Она вроде не против и охотно клеится. Минут через 20 оказывается, что она ждёт бойфренда (шкура), через 10 сливается, оставляя Мирона одного.

Народу всё прибывает. Фёдоров ищет глазами малого, а, когда находит, замечает, что он перешёл на диван и едва ли не ебётся ртами с какой-то сукой. И это, блять, возбуждает. Если не член, то фантазию.

Мирон встаёт. Фокус немного расплывается и его ведёт. По лбу стекают капельки пота, застревая в бровях. Мирон вытирает их тыльной стороной ладони. А потом этой же ладонью отдирает малого от дамы. Глеб глупо улыбается, переводя взгляд с Фёдорова, на свою пассию (боже, она старше его лет на 10), с Фёдорова на него... глаза у него пьяные и бессмысленные. А ещё он плохо стоит на ногах. Что за ёбаный стыд.

— Ты, блять, фильтруешь, что ты делаешь?! — орёт Мирон на ухо, пытаясь перекричать музыку.

Фара хлопает его по плечу и точно так же орёт:

— Расслабься! Отдыхаем!

Мужчина хватает парня за руку, тащит к выходу. По-хорошему, бросить бы этого идиота на растерзание тёлкам и наркотикам, но что-то мешает. Что-то липкое и тёмное в груди, похожее на ответственность, страх за и ревность.

Фара не сопротивляется, а только глупо хихикает. Цепляется за Мирона и, стоит им оказаться в салоне, как тут же набрасывается и пытается повторить трюк с засовыванием своего языка в чужую глотку. Губы у него горькие и горячие, а пальцы необычайно сильные.

— Глеб, отъебись, — пытаясь избавиться от цепких рук, оставляющих синяки на его шее.

— Не хочу, — пальцы сменяются губами и мокрыми поцелуями. — Хочу тебя.

Мирону 33 года, как Христу. Он успешный рэпер, и сейчас его пытается выебать другой успешный рэпер. К такому его жизнь не готовила. Надо срочно взять тайм-аут.

— Давай хоть до дома доберёмся, — предлагает он, чтобы успеть немного обдумать.

Фара ноет. Блять, как же достало:

— Не хочу домой. Хочу здесь, прямо сейчас.

— А заголовки «Оксимирон с Фараоном заднеприводные» тоже хочешь прямо сейчас? Позвать журналистов? — малой обиженно сопит куда-то в ключицу, но не отстраняется — настырный.

— Мне похуй.

— А мне не похуй, и ты завтра мне спасибо скажешь. Поехали. Глеб, поехали.

Парень отлипает, пристёгивается, отворачивается к окну. Залезает с ногами на сиденье прямо в кедах. Хочется выебать его за это немедленно, его же вансами.

Машину резко дёргает с места. В голове у Фёдорова дикая мешанина из мыслей, что делать дальше. И каждая из них вступает в конфликт с предыдущей. Ему, блять, нравится этот инфантильный, капризный, пафосный придурок. Он скучает по нему, когда они надолго расстаются. Он заботится и переживает о полудохлом рэпере, который специально укорачивает сроки своей жизни. Он, блять, его хочет. И это было бы не так стрёмно, если бы не дополнительный пакет эмоций, так остро смахивающих на влюблённость.

Доезжают слишком быстро. Глеб вываливается самостоятельно, без посторонней помощи, идёт к подъезду, зачем-то набирает кнопки домофона. Мирон подходит следом, выключает и пропускает малого в подъезд. В лифт. Мелкий пидор начинает снимать джинсы раньше, чем попадает в квартиру. Заходит и чуть не падает, путаясь в собственных узких штанах. У него стоит, как Эйфелева башня. И у него тоже. На задворках сознания бьётся мысль, что Ира бы этого всего не пережила. А потом малой тянет руки к Мирону, его лицу, и весь мир сосредотачивается на кончиках чужих пальцев.

— Ты хочешь встречаться? — спрашивает Мирон, вбирая второй и третий в рот.

Парень смотрит, как зачарованный, не моргая. Глаза его кажутся почти чёрными. Мирон ощутимо кусает, и Фараон отмирает.

— Я хочу, чтобы ты выебал меня, — звучит не возбуждающе, а скорее напуганно. Порно-стар из Глеба вышла бы совершенно никудышняя. Мирон представляет его в этой роли и улыбается своим мыслям.

— Эй, Наташа, полегче, не всё сразу. Полноценный секс с Оксимироном ты ещё не заслужила.

Малой даже не возмущается на Наташу. Фёдоров тащит с него футболку, тащит в спальню, роняет на кровать. Глеб мягкий, расслабленный, податливый, выгибается за его руками и заранее согласен на всё.

Мирон накрывает губами единицу, и время неожиданно замедляет свой бег. Сердце мелкого, кажется, выпрыгнет сейчас из груди. Это блядь, просто не могло с ним произойти. Это смешно.

Мирон хватается за края собственной футболки и тянет вверх. Мелкий, несмотря на всю его всратость, всегда добивается своего.

***

Всё то время, что Глеб проводит в Питере, Мирон дерёт его, как суку. Они объебали едва ли ни каждый квадратный метр небольшой квартиры.

Кажется, Фёдоров немного расстроен открывшейся половиной своей бисексуальности, а ещё больше тем, что это именно Голубин вытащил её на свет, полудохлый Сименс с пиздецки тупыми текстами и шикарной мамой, которая звонит справиться о здоровье сына, когда её золотой ребёнок надевается ртом на член своего опекуна. И это, блять, странно и дико. Даже для самого Глеба. Без напримеров.

Они просто неконтролируемо трахаются, иногда болтают ни о чём, жуют стряпню Мирона, смотрят фильмы. И, по факту говоря, в их отношениях так ничего и не поменялось, кроме секса. Они не стали ближе. Фёдоров всё так же считает Глеба сферическим долбоёбом. Глеб по прежнему боготворит Фёдорова. Самооценка мёртвого рэпера просит похоронить её за плинтусом. Впервые в жизни он чувствует себя бабой. Во всех смыслах. Это как-то больно.

Глеб начинает понимать, что он немного дебил. То, что он чувствует к Фёдорову плохо похоже на «пожалуйста, выеби меня». Скорее на «обрати на меня внимание». Но из-за коммуникативной неудачи по вине Голубина, они сейчас пришли к тому, к чему пришли.

Глеб валяется на кровати, уставший и задроченный. Светлые волосы впереди подозрительно слиплись, а тело неприятно ноет.

— Я не пидор, — говорит Глеб.

— Я тоже, — отвечается валяющийся рядом и такой же заёбанный Мирон.

— Базаришь?

— Малой, отъебись.

Парень замолкает, но вместо этого ещё ближе подползает к Фёдорову. Закидывает на него пару холодных конечностей и обнимает. Чужие тёплые руки почти немедленно опускаются на спину и притягивают ближе. И вот ради этого чувства защищённости, нужности и тепла скорее всего стоило.

— Я завтра уезжаю, — говорит Глеб. Мирон слабо угукает и, похоже, уже потихоньку болтает о чём-то с Морфеем. — Ты будешь по мне скучать? Хуй ты там будешь. Даже не позвонишь ни разу.

Выходит как-то очень жалко. Так жалко, что Фёдоров даже открывает глаза и говорит: «Позвоню», — а потом зарывается носом в грязные волосы.

Они просыпаются ближе к вечеру. Мирон хочет ещё, но у Глеба болит задница, ноет челюсть, и ему лично не хочется ничего. Только голову вымыть, потому что чёлка слиплась окончательно, и он знает, отчего.

На скорую руку они варганят нехитрый чай с бутербродами, а затем Мирон предлагает показать ему город — малой тут же соглашается.

Питер в понимании Фёдорова — это Оптинский мост и бесконечные подворотни. Много грязи, колодцев и восхищения старым и страшным городом, выстроенным на костях. Глеба Питер одновременно пугает и завораживает. А ещё он чувствует себя здесь бесконечно чужим и инородным. Как будто бы он попал во враждебную среду, которая его отторгает. И это настолько похоже на их отношения с Фёдоровым, что становится страшно.

У Глеба внезапно начинает болеть голова, а ещё хочется домой. К маме, Нине, его конспектам по истории журналистики и дивану-аккордеону с периодически падающими ножками.

Голубин пишет друзьям, забивает встречу, прощается с немного попутавшим Мироном, обещает заехать с утра и забрать свои вещи: пару футболок и конспекты по экономике. А затем берёт такси и уезжает к другану из династии, чтобы тупо упасть лицом в подушку и отоспаться.

Естественно, ни к кому он утром не забегает, а едет сразу в аэропорт. К своему удивлению, в зале ожидания его уже караулит Мирон с тёмным, непрозрачным, целофановым пакетом.

— Какого хуя? — спрашивает удивлённый Фара, принимая пакет со своими вещами.

— Ну, ты бы всё равно не заехал за ними, — пожимает плечами Мирон. И это, конечно, стрёмно, что он так его изучил, но всё равно приятно.

Мелкий неловко мнётся, не зная, что сказать. Мирон поправляет ему худи, замечая:

— У тебя синяки тут.

— Мама всё равно не поверит, что это ты.

Они кивают друг другу и расходятся. Мирон не звонит. Даже его маме.

Глеб чувствует себя глупой фанаткой, которую ебали в течение всего концертного тура, а потом выбросили.

***

Наверное, в первый раз в жизни, Мирон не знает, что делать. Потому что малой, по всей видимости, переносит на него свои нерешённые проблемы с отцом. А Мирон на него — своё неудовлетворённое сексуальное желание. И не сказать ведь, что он ни с кем больше не спит и не трахается. Нет. С этим проблем как раз-таки нет. Просто с мелким всё по-другому. И, как бы сопливо это не звучало, ни одна шкура его не заменит.

Фёдоров очень хочет позвонить. Спиздануть что-нибудь настолько пошлое, чтобы у Фараона уши в трубочку свернулись. Назвать Глебушкой и рассказать, что в Питере сегодня тепло. Но Мирон до сих пор не знает, надо ли оно ему. Надо ли дрочить мозги малому. Решает, что не надо, а потом вспоминает тонкие жилистые руки, поджарое тело, прижимающееся к нему во сне, и начинается всё по-кругу.

Недели через 2-3 душевных метаний, Фёдоров звонит Ире, спрашивает, удобно ли будет, если он приедет, спрашивает за Глеба. У того всё, как всегда: учится, пьёт, отвисает, гуляет по девочкам. Мирон старается не думать, что это могут быть не только девочки. При одной мысли, что Фара мог пойти по рукам, в душе шевелится что-то совершенно нехорошее. Потому что Мирон знает: Глеб ещё та социоблядь и совершенно не думает о последствиях.

Он приезжает в Москву уже под вечер, долго добирается к дому Голубиных по пробкам. Паркуется, достаёт с заднего сиденья большую плетёную корзину и идёт к дому.

Глеб встречает его в любимых трениках с вытянутыми коленками и в вытертой футболке Nirvana. Глаза у него никак не собираются в кучу, а на щеке красный след: то ли от подушки, то ли от учебника.

Парень смотрит на Мирона, переводит взгляд на корзину и вздрагивает, когда она громко мяукает.

— Это что такое? — спрашивает вместо приветствия.

— Котёнок. Вместо Фруктового. Я же тебе обещал.

— Фруктового никто не заменит. Он был личность, — ворчит Фара и тянет руки к корзине. Немедленно отнимает её у мужчины и идёт к себе в комнату. Мирону остаётся лишь снять верхние вещи и отправиться следом.

Дома тихо и темно. По всей видимости, они одни.

Писк становится сильнее. Мирон заходит в комнату и находит Глеба на полу. Пацан достал из корзины кота и, перевернув на спину, внимательно изучает его половую принадлежность.

— Это он, — замечает Фёдоров. — Не мучай животное.

Глеб ещё пару мгновений разглядывает, а затем отпускает. Маленький, бело-рыжий комочек с мутными голубыми глазами тут же ползёт под диван.

— Назову Оксаной, в честь тебя, — говорит мелкий. — Или Пидором.

Он выглядит каким-то потерянным и раздосадованным, открывает и закрывает крышку корзины, будто не знает, чем занять руки.

— Ты злишься на меня? — Мирону хочется услышать «нет», но он всё-таки ещё дружит с головой и понимает, где заканчиваются сказки и начинается реальность.

— Будешь ужинать? — игнорируя вопрос Мирона.

— Если ты не ответишь, то я поужинаю тобой, а твои воробьиные мозги оставлю Оксане, или как ты там его хочешь назвать.

И, ладно, это была не очень хорошая шутка.

— Я, может, и тупой, зато, как человек, нормальный и умею ценить других людей. Если ты припёрся снова надо мной издеваться, то вали и забирай своего ублюдочного кота! Мне от тебя подачки не нужны!

— Не истери.

Глеб хочет что-то сказать, но со злости просто пинает корзину, переворачивая, и ползёт под диван за котом. Вылезают они оттуда оба пыльные и, похоже, совершенно недовольные сложившимися обстоятельствами. Мирон тянет руку, чтобы заправить волосы малому за ухо, но тот вскидывается ежом:

— Я не одна из твоих сук, чтобы ты приезжал, ебал меня, дарил каких-то плешивых котов, а потом молча съёбывал на месяц другой. Ещё цветы мне подари, педрила.

И это, блять, очень смешно, если бы не перспектива в конец разосраться с мелким. Мирон вздыхает и проводит рукой по жёсткому ёршику из волос.

— Ладно, я проебался. Мне очень жаль.

— Да нихуя тебе не жаль! Не пизди тут!

Он прижимает к себе кота, пытающегося выбраться, и выглядит очень злым, и обиженным, и несчастным. Малой искренне верит во всё то, что говорит. И, ладно, поведение Мирона было достаточно однозначным, чтобы парень пришёл к таким выводам.

— Ну, чего ты от меня хочешь? Что мне, на коленях перед тобой поползать?

Малой злится ещё больше и отпускает, наконец, котофея.

— Я хочу, чтобы ты относился ко мне, как к человеку, а не куску говна! Ты меня совсем не уважаешь! Если тебе некуда свой член присунуть...

— Глеб, Глебка, — Мирон придвигается и обнимает сопротивляющегося малого. — Откуда ты понабарался всей этой хуйни? Ты хороший, умный парень, который однажды вырастет...

— Лапши мне не навешивай!

Мирон ловит его руки и прижимает к своей груди. Глеб ещё дёргается какое-то время (не такой уж он и слабый при его комплекции), а потом, видимо, устаёт, выдыхает, кладёт голову на плечо мужчины. Закрывает глаза.

— Ты обещал позвонить, — обвиняюще. — Почему ты не позвонил?

И такие простые вопросы самые сложные. Потому что на них нечего сказать, кроме правды. Любая ложь прозвучит неестественно и притянуто за уши. Мирон отпускает чужие руки и обнимает.

— Мне показалось, что я влюбился в тебя, и мне стало страшно.

Глеб весь напрягается, будто хочет ударить или уйти, но так ничего и не делает. Только выдыхает замученно:

— Ты пидор.

— Ты тоже.

— Базаришь?

Мирон не отвечает, а просто наклоняется и делает то, что хотелось с самого начала — целует. Глубоко, горячо, так, чтобы сразу стало понятно, как он скучал всё это время. Как хотел выебать его ещё у входной двери, как только увидел. Малой тянется, липнет, будто и сам только об этом и мечтал.

Похоже пронесло. Мысль о том, что Глеб мог послать его в хурхуяни и спустить с лестницы, вяжет внутренности узлами и хватает за горло.

Мирон отстраняется, малой мычит разочарованно, непонимающе смотрит.

— Мне не показалось.

Голубин думает, но нихуя не понимает.

— Чё?

— Влюбился я в тебя, идиот.

Глеб выглядит таким удивлённым и растерянным, что Мирону даже становится немного стыдно и неловко. К счастью, пацан быстро берёт себя в руки и продолжает в своей любимой манере обиженного инфанта:

— А без идиота никак нельзя?

— Котик?

— Фу, блять, завались.

Они смеются, и на душе у Фёдорова отлегает. Почти проебал.

Прежде, чем начать задрачивать квадратные метры, Глеб настаивает на том, чтобы покормить Оксану-Пидора.

***

Становится легче. У Фары наступают каникулы и он уезжает к Мирону. Мама, даже если о чём-то и догадывается, то тактично молчит. Хотя не догадаться тут сможет только идиот. С появлением Фёдорова в их квартире, синяки и засосы на теле Глеба начинают прирастать в геометрической прогресии, а сам парень ходит улыбается, как обдолбавшийся валерьяны кот. Кот, кстати, немного откормился и подрал все обои на кухне, так что пришлось делать ремонт и заделывать стены декоративной штукатуркой. Отец негодовал. После этого кот стал уже окончательно Пидором, а Оксаной его называли исключительно при гостях.

Фара валяется на кровати Мирона и готовится к экзаменам в ФИНЭКе. Старший рэпер вышел в магаз за молоком себе и коту: Глеб не доверил животное родителям и увёз с собой, драть обои в Питере.

Звонят в дверь. Немного подумав, Голубин поднимается и идёт открывать. На пороге стоит этот... Ваня что ли? И пялится на Фараона. Парень, чувствуя себя совершенно нелепо и предчувствуя глобальный пиздец, одёргивает футболку и на пробу произносит:

— Привет?

— Привет. А где Мирон?

Фара всё-таки отходит с прохода и пропускает Евстигнеева внутрь. Теперь уже оба не знают, что делать.

— Он в магаз погнал. Пидор, иди в комнату.

Глаза у Вани становятся ещё больше, когда он замечает вышедшего из комнаты котофея.

— А ты что здесь делаешь? — задают почти одновременно. Иван очухивается первым.

— Да вот из Абхазии вернулся, винишка привёз, решил завезти. А ты?

— А я погостить приехал на время сессии. Моя мать с Мироном дружат, если что.

В коридоре повисает неловкое молчание. Ситуацию спасает вовремя появляющийся Фёдоров. С батоном, молоком, кошачьими консервами, кило картошки и шоколадкой для Глеба. Сам он сладкое не очень.

При виде Ивана на лице Мирона возникает лёгкая паника, он переглядывается с мелким и откровенно палится.

— А мама с папой незнакомым людям открывать не учили?

Глеб теряется и не соображает, что сказать.

— Я тут тебе Апсны привёз. Ты ж попробовать хотел, — объясняет Ваня, побратавшись. Друзья идут на кухню. Глеб возвращается обратно в комнату к своим тетрадкам и учебникам. На автомате прибирается, чтобы немного привести мысли в порядок и избавиться от волнения.

— Глеб, где ты там возишься?! — орёт Мирон. Мелкий почему-то начинает нервничать ещё больше.

Евстигнеев пялится, будто увидел явление Христа народу. Мирон тянет пацана за руку и садит к себе на колени.

— Я ему рассказал.

— Что ты ему рассказал? — немного истерично спрашивает Голубин.

— Что мы с тобой встречаемся.

— Мы с тобой встречаемся?!

Теперь охуевает не только Евстигнеев.

— Блять, Глебан, не тупи. А на что это ещё похоже?

— Это, блять, хуй пойми ни на что не похоже! — Мирон улыбается. — Мне срочно надо выпить.

Они открывают принесённую Ваней бутылку вина. Мирон достаёт приготовленные намедни котлеты, ставит варить картошку. Глеб достаёт бокалы, расставляет тарелки. И только сейчас понимает, что за последний месяц они успели друг к другу придрочиться не только в том самом смысле, который прямой.

Фёдоров, конечно, не мужчина мечты и не отличается высокими душевными качествами, но зато готов идти на компромиссы и сносить тяжёлый характер Глеба: гладить, где надо, периодически стучать по куполу, а ещё научно-популярно объяснять, почему тексты Фараона хуёвые. Кстати, именно благодаря ему они теперь не такие хуёвые.

Они пьют с Евстигнеевым до самого вечера. Тот травит байки про абхазов и тактично ни о чём не спрашивает. И лишь прощаясь желает совета, любви, детей и удачи Глебу на экзамене.

Фара уходит мыть тарелки (потому что кто не готовит — тот моет). Минут через 5, проводив другана, появляется Мирон, обнимает, складывает голову на плечо, мешая полоскать бокалы.

— Ваня сказал, что ты не такой зашкварный, как он думал, — комплимент, честно говоря, так себе. — Но ты не переживай, он тебя полюбит. Он всё любит, что я люблю.

Сердце Голубина пропускает удар.

— Потому что у тебя безупречный вкус? — шутит Фара, пытаясь спрятать смущение и замешательство за ухмылкой. Выключает воду и протягивает руку за полотенцем. Прилипающий сзади Мирон не добавляет манёвренности.

— Потому что ты Глебушка, — прямо в шею, поднимая дыбом светлые волоски.

И мелкому приходится призвать всё своё мужество, чтобы не растечься в ногах у Фёдорова бесформенной, счастливой лужей.

— Ты сегодня какой-то сентиментальный, — замечает парень и всё-таки уводит их от мойки: мокрая футболка неприятно холодит кожу на животе. — Стареешь?

Пьяный Мирон улыбается и пожимает плечами:

— Мы встречаемся, и не ебёт.

А потом идёт в комнату, чтобы принести Глебу другую футболку. Потому что (цитата), он не выдержит лечить его от какой-нибудь хуйни и таскать по врачам ещё раз — ему есть чем заняться.

На языке Фары это означает: «Я переживаю за тебя, малолетний уёбок».

Пидор-Оксана бы в этом случае сказал: «Мяу-мяу». И был бы абсолютно прав.