я хочу быть с тобой

Стив всегда знает, когда ему звонит Тони Старк.

Список личных контактов в его ужасающе современном смартфоне мало чем отличается от того списка адресов и телефонных номеров, что занимал одну страницу в потрепанном блокноте, потерянном еще до отъезда в лагерь Лихай. Короткий, лаконичный, обязывающий — выученный наизусть, потому и личный. Выверенный круг избранных, перед которыми, пусть и со скрипом, Стив готов приоткрыть воображаемые двери своего совсем не иллюзорного одиночества.

В Капитане Америка почти ничего не осталось от наивного тощего художника Стива Роджерса из Бруклина сороковых, кроме, пожалуй, одного — он закрыт безнадежно, замкнут в себе, как неприступная крепость — одна из тех, которые позже, руководствуясь целесообразностью, переоборудовали под тюрьмы. Ему, как и прежде, некому и незачем звонить. Он не любит электронные игрушки, не экспериментирует с бесконечным разнообразием рингтонов, предпочитая тот единственный, что так похож на надтреснутый дребезжащий звон старых дисковых аппаратов. От него хотя бы нервы не топорщатся, как шерсть на загривке загнанного в ловушку зверя — с чем-то неизменным внутри Стива этот звонок звучит практически в унисон. Теперь это называется «ретро» — под многими вещами в жизни капитана можно поставить это слово, как безжалостный вывод и единственно возможное резюме.

Телефон на вылизанном до стерильного блеска стеклянном столе гостиничного номера надрывается настырно и напористо, от глухой вибрации стекло тихонько дребезжит. Довольно изящный и неимоверно дорогой аппарат вопит почти издевательски, высокомерно, с той особой, раз и навсегда выбранной интонацией, с какой Старк общается со всеми без исключения — с капитаном в том числе. Стив принимает вызов, не глядя на дисплей, и бросает отрывисто:

— Говори.

— Барнс очнулся, — без лишних предисловий, устало и подчеркнуто серьезно отзывается Тони.

Он не тратит время на приветствия, не ждет их от Стива, не распыляется на дурацкие приколы о том, что любовные переживания иногда приводят к полной атрофии вежливости даже у таких доисторических ископаемых, как Роджерс. Чувствует — капитан не оценит, не поймет шутки, только не сейчас. Стив отвечает долгим вопросительным молчанием — гнетущим и тягостным; без вечной своей едва ли не собачьей преданности, без десятка болезненных вопросов, затерявшийся где-то на самом конце вымороженного отстраненной холодностью пространства он кажется Старку совсем чужим.

Тони ошибался, думая, что знает этого человека. Думая, что там нечего знать. Сморозил глупость, заявив опрометчиво, что не доверяет людям без демонов. Под налетом бесхитростной простоты в капитане открылись такие бездны, что в пору орать от ужаса, по-детски закрывая глаза руками, думая с малодушным облегчением: боже милостивый, как хорошо, что все это — мимо, не со мной, не у меня внутри.

По сути — Тони не знает ни черта.

— Он сказал, что говорить будет только с тобой, — неуверенно произносит Старк, и это так похоже на сбивчивый отчет мелкой сошки, стоящей навытяжку перед старшим по званию, — и, кажется, не шутил, потому что с тех пор не произнес ни слова.

Стив молчит долго — слишком долго, Тони начинает казаться, что связь оборвалась, он даже смотрит на телефон, проверяя машинально наличие сети, ругая себя одновременно последними словами, потому что канал, по которому он связывается с Роджерсом, надежен процентов на двести. Спокойный вопрос застает его врасплох:

— Как он?

У капитана шероховатый надломленный голос, как у испорченной механической игрушки. Больной и тихий, словно в горле у него саднит, не переставая; Старк думает, что возле Стива сейчас должно быть неуютно, почти физически невыносимо, как здоровому рядом со смертельно больным. Они выгорают оба: Барнс, запертый надежно в соседнем помещении, и Стив — где-то, неизвестно где, и Тони, как ни хорохорится, как ни напрягает свои гениальные мозги, не может охватить даже сотой части той колоссальной силы, той фатальной взаимосвязи, что делает этих двоих бесконечно уязвимыми друг перед другом.

— Ну, как... — отвечает он с преувеличенно бодрыми интонациями, — пулю из позвоночника достали, остальные тоже, аппарат ускоренной регенерации ускорил его собственную ускоренную регенерацию. Так что он в порядке. Слегка дезориентирован, немного неуверенно стоит на ногах, но это временно. Ты приедешь?

— Конечно, — просто говорит Стив, — передай, я буду, как только смогу. Я... — он запинается на полуслове, — я далеко сейчас.

Опять повисает пауза — она кажется Тони бесконечной. Все сказанное — противоречит, не стыкуется, не вяжется, словно он промахивается раз за разом, попадает в молоко, абсолютно уверенный, что бьет точно в цель.

— Я не узнаю тебя, капитан, — задумчиво произносит он, провоцируя на откровенность, зная заранее, что Роджерс не откроется перед ним. — Я был уверен, что ты не то, что не исчезнешь — рядом сидеть будешь, поить из рук, кормить с ложечки, компрессы менять.

Стив усмехается — не снисходительно, не презрительно. Никак.

— Значит, ты был обо мне лучшего мнения, Тони, — бесстрастно говорит он; где-то глубоко, у самого дна, в безразличном звучании его голоса тихонько звякает сталь. — Будь все иначе, я бы так и сделал, поверь.

И Тони ему верит, потому что, да, сидел бы, изводил себя тревогой, поил из рук, кормил с ложечки, и вытирал бы влажным полотенцем лоб, и бог знает, что еще делал бы; ведь уже делал однажды — безрассудно, безоглядно, страшно — терял, хоронил раз за разом, жестоко мстил, проламывая щитом грудные клетки, голыми руками ломая чужие шеи. Шептал во сне «я держу, я держу тебя» и просыпался в холодных слезах, вспоминая, что не удержал.

Сходил с ума, убивал, умирал — распятый, обездвиженный до беспомощности, скованный цепями, что куда крепче тех, которые можно изготовить даже из самого прочного металла.

Ведь это же Баки — ободранные коленки, ссадина на щеке, нежные губы, бездонные глаза, замирающее от сумасшедшего восторга сердце. Чертов ангел-хранитель с целым арсеналом смертельно опасного дерьма наготове. Надежное прикрытие, безопасное убежище, непробиваемая стена — и неподъемная тяжесть выворачивающей наизнанку боли, от которой иные рехнулись бы в считанные минуты.

Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс. Три-два-пять-пять-семь-ноль-три-восемь. Опаляюще холодный взгляд из-под неряшливой челки. Пустая могила на Арлингтонском кладбище.

Зимний Солдат.

— Джеймс отчетливо дал мне понять, что это больше не нужно тому, кем он стал, — заканчивает Стив через силу, и это все-таки откровенность — непрошеная, обжигающая. — Значит, не нужно и мне.

Тони вскидывается — в вечном своем упрямом желании спорить, возражать, развеивать в пыль железными контраргументами слабую аргументацию оппонента. Матерь божья, думает он с какой-то бессильной злостью, почему я — я! — человек циничный, неплохой ученый, разложивший эту реальность почти на атомы, постигший, кажется, если не суть вещей, то главный принцип, на котором все строится, одержимый страстью препарировать, анализировать, раскладывать все по полкам, не могу понять, что творится прямо у меня под носом. Идиоты, боже правый! — он почти говорит это вслух — слепые упрямые идиоты, посмотрите же друг на друга. Может быть, тогда вам обоим станет легче.

— Он прикрыл тебя, Стив, — начинает Тони, сбиваясь со своего привычного «кэп», со снисходительных интонаций, понимая, что снова звучит беспомощно, — пули словил, которые предназначались тебе, ты... Ты просто...

— Знаю, я знаю, — мягко перебивает Роджерс и снова замолкает напряженно и горестно, — вот только я понятия не имею, кого именно он прикрывал.

Стив сбрасывает вызов, не дожидаясь ответа. Тони отшвыривает в сторону телефон и, откинувшись в кресле, застывшим взглядом смотрит на сад за приоткрытой стеклянной дверью.


***
Клиника — не лаборатория в башне Мстителей, а загородный особняк, изящный, как кукольное жилище — утопает в тенистой гуще неимоверно ухоженного, прилизанного до пасторальной выхолощенности сада. Несколькими уверенными и энергичными штрихами превращенная в самую надежную из тюрем, она встречает Стива взбудораженным молчанием и лихорадочным оживлением плохо скрываемого любопытства. Ничего удивительного: государственный преступник такого масштаба в этих стенах — как снег в пустыне, абсурдная нелепость, одно из миллиона невозможных совпадений. И хотя память о провале «Озарения», о десятках погибших и раненых, о смерти Александра Пирса и его жуткой живой игрушке уже померкла, отправилась в библиотечные хранилища, раздавленная пыльными стопками желтеющих таблоидов, Зимний Солдат по прежнему остается тем хищником, который сделает честь любой клетке.

Которому будет не по мерке любая из предложенных.

Но все же, несмотря на легкий флер сладкой жути в глазах медицинского персонала, сплоченного общей тайной, несмотря на несколько кордонов охраны и слабое мерцание силового поля, несмотря на железных монстров из лабораторий Старка, выставленных у дверей и по периметру, здесь тихо и даже по-своему уютно; Стив благодарен Тони за неожиданно проявленную чуткость, за блаженное молчание прессы, за слабую попытку смягчить обстоятельства, сопутствующие добровольному вручению себя в руки правосудия.

А еще — за контраст. За абсолютную несопоставимость клетки и запертого в ней хищника. За то, что клетка совсем не кажется клеткой. За то, что Тони — вероятно, стараниями Стива, состраданием Стива и его болью, а может быть, и усилием собственной воли — внутри оскверненной и искалеченной нечистыми руками оболочки сумел разглядеть человека. И отнестись к нему по-человечески.

Как к одному из своих.

Почему Стив думал, что застанет Баки спящим, он не знает, но на разоренной больничной кровати — никого, и в комнате просторно и пусто, а из распахнутых настежь дверей балкона тянет — неожиданно и нелогично — сигаретным дымом. Если закрыть глаза, позволить солнечному свету беспрепятственно касаться лица, ложиться на щеки жарким отпечатком, если не двигаться несколько бесконечных секунд — можно ощутить, как отматывается назад безжалостное время, как десятки лет выгорают от жара, осыпаются пеплом. Можно вернуться в их крохотную квартирку под самой крышей давно уже снесенного дома — иногда там так же терпко пахло лекарствами, и совсем почти незаметно — крепким табаком.

Баки курил самокрутки, выбираясь на шаткую пожарную лестницу; анкера, которыми она крепилась к рассыпающейся стене, держались на честном слове, Стив волновался и из чувства упрямого противоречия усаживался на подоконник, свесив ноги в пустоту. Баки притворно хмурился, ворчал, что быстрее бы уже Стив навернулся и положил конец своим мучениям, но спускался, цепляясь за ржавые перила, легко втаскивал его внутрь и впивался в губы — сходу, до предела откровенно, перехватывая бережно под поясницу и затылок, еще держа на весу, как ребенка.

Те жадные поцелуи с горьким привкусом табака Стив помнит до сих пор.

Осторожно переведя дух, спрятав в карманы дрожащие руки, он выходит на балкон. Сердце заходится так отчаянно, что, кажется, вместо него в груди вакуум. Баки стоит у кованого ограждения — широкоплечий, обнаженный до пояса, в просторных брюках не по размеру. Стив старается не фиксировать взгляд на темно-багровых, все еще воспаленных заплатах — следах от регенератора на позвоночнике, между ромбовидных мышц, и чуть выше линии поясницы, потому что даже от взгляда вскользь у него начинает нестерпимо гореть спина.

Баки смотрит на текучий, как марево над костром, мерцающий заслон впереди, на изумрудно-золотистые солнечные блики в аккуратно подстриженной траве, на утомительную для глаз, роскошную пестроту лужайки, засаженной тюльпанами. Неплотно сомкнутые губы осторожно, уголком, обхватывают фильтр сигареты, дым лезет в глаза, и он только щурится, не обращая на это внимания. От легендарного, наводящего суеверный ужас призрака в нем — ничего, ни единой черты, кроме слепящих, вылизанных солнцем бликов на пластинах протеза. Гораздо больше — надломленной усталости, спокойной стылой покорности, давящей на почти неестественно прямой разворот плеч такой тяжестью, что Стив невольно ощущает ее и на своих плечах тоже.

Спину жжет все сильнее — в четырех точках почти невыносимо, и боль подбирается к паху, потому что Стив знает: одна пуля — последняя пуля того стрелка, которого он обезвредил лично — прошла навылет.

Я с тобой до конца, вспоминает он. Чушь собачья. Правда — от первого до последнего слова. Дурацкая мальчишеская фраза в духе приключенческих романов Вальтера Скотта, которые они когда-то читали взахлеб, оборачивается в итоге фатальной неизбежностью, непробиваемой, как броня. Пули, предназначенные не тебе, и упавшая бессильно, занесенная для последнего удара рука, и брошенный щит, и бесконечные метры стылой пустоты под ногами, и раздавленный толщей арктического льда самолет — одно цепляется за другое, сплетаясь в цепь такой небывалой прочности, что вряд ли стоит даже заикаться об износе или усталости материала.

Стив встает у стены — наискось, словно не желая уравновешивать пространство собой. Обозначая дистанцию. Подчеркивая непринадлежность. Понимая безнадежно, что будь они с Джеймсом точками, линия, соединяющая их, оказалась бы идеально прямой и предельно короткой.

— У Старка охуенное чувство юмора, — тихо говорит Баки, кивая на тюльпаны. — Я — и вдруг в этих райских кущах, ну надо же. Чувствую себя принцем в изгнании.

— Здесь тихо и минимум гражданских, — отвечает Стив напряженным широким плечам и стриженому затылку. И заодно — непомерной тяжести, грозящей раздавить сразу обоих. И спрашивает беспомощно: — Зачем все это?

— Зачем — что? — бесстрастно интересуется Баки, все так же рассматривая ненатурально яркий сад за завесой щита. — Зачем я тебя позвал?

Он давит окурок стальными пальцами, бросая изувеченный фильтр в стоящую на перилах пепельницу. Оборачивается всем корпусом, немного неуклюже, щадя заживающие раны на пояснице. Смотрит хмуро и прямо, настойчиво, и у Стива панически заходится сердце: раньше цвет его глаз был иным. Все в нем было иным: в Баки не звенел так ощутимо и чисто неизвестный науке сверхпрочный сплав, наполняющий это почти незнакомое тело до самых кончиков пальцев, не сквозила во взгляде та особая разновидность тьмы, что осеняет лишь способных противостоять ей лицом к лицу. Способных впустить ее внутрь, дать опустошить себя, выжать досуха. Покориться — и победить.

А еще Баки не был похож на оголенный электрический провод — десять тысяч вольт под непрочной дефектной изоляцией. К тому человеку, что стоит совсем рядом, Стив не рискнул бы прикоснуться по собственной воле.

Наверное, им двоим нужно было оказаться вот так, на тесном охраняемом пятачке, друг напротив друга, глаза в глаза, нужно было позволить тьме захлестнуть с головой, разрешить себе задохнуться в этом смертельном тумане, чтобы поверить, наконец, что рассвет не просто возможен — неизбежен, что не на возвращение прежнего Баки Стив надеялся все это время, а на то, что сумеет стать постоянной величиной в жизни человека, которого продолжает любить несмотря ни на что.

— И это тоже, — говорит Стив. — Но об этом потом. Зачем ты меня прикрыл?

Баки пожимает плечом.

— Хотел вернуть долги?

— Сделав мои неподъемными? — У Роджерса от злости трясутся губы. — Отлично придумано, ничего не скажешь.

Стив делает шаг назад, прислоняясь спиной к стене, чувствуя тепло нагретой солнцем штукатурки, и его срывает:

— Два года, — цедит он. Взгляд отвести невозможно, в нем — почти ненависть, почти страсть, взаимная, обжигающая, плавящая, Стив не одергивает себя, теперь это можно. Теперь можно все: терять больше нечего ни тому, ни другому. — Два долбанных года ты был неизвестно где, два года ты знал, что я ищу тебя, и молчал, два года ты дрессировал меня, как не слишком сообразительную шавку, чтобы теперь, когда до меня, наконец, дошло, где мое место, когда я, наконец, сообразил, что все кончено, что тебе ничего от меня не нужно и уже никогда не будет нужно, влезть в чужую операцию и подставиться под пули. Ради того, чтобы вернуть мне несуществующие долги. Охренительно, Джеймс, правда.

— Почему нет?

Баки инстинктивно поглаживает пальцем лежащую на бортике пачку сигарет, выводя на прозрачном целлофане какие-то узоры, как будто раздумывает, стоит ли закурить еще одну. Стив подходит к перилам, устало опирается на них обеими ладонями — так он почти не видит ни прозрачных глаз, выражение которых не может расшифровать влет, как раньше, ни жутких выцветших рубцов там, где металл врезали в живую плоть. Злость проходит, отпуская, разжимая смертельную хватку, и дышать становится легче.

— Может быть, потому что мне на хрен не нужны твои жертвы? Или, может быть, потому что я задолжал тебе на две жизни вперед?

— Твоих долгов я не помню, капитан, — Баки усмехается — угол губ асимметрично и очень медленно ползет вверх — и разглядывает Стива беззастенчиво, в упор, как если бы собирался пристрелить. Или целовать. — Зато помню свои.

— В этом мы с тобой похожи, — Роджерс смотрит, как по пестрому морю тюльпанов волной пробегает ветреная рябь. — Я свои тоже помню. И пусть этого будет ничтожно мало, но я сделаю все: максимально комфортные условия содержания, полное оправдание в суде, помощь в реабилитации, если ты ее примешь, конечно. Всегда терпеть не мог всю эту супергеройскую срань, но сейчас даже рад, что из моего положения можно извлечь хоть какую-то выгоду. — Усмешка получается горькой и безнадежной. — А после, — он поворачивает голову, чтобы вскользь заметить, как вздрагивают, поджимаясь, губы, — когда ты окажешься на свободе, считай, что ты ничего мне больше не должен.

— А ты?

— А что будет со мной — тебя не касается, Джим. Вычеркни меня из своей жизни. У тебя это отлично получается.

— Ты действительно готов уйти? Вот так просто?

— О да, — горько отвечает Стив. — Готов. Сдохнуть вместо меня — самый идиотский способ расквитаться. Пока не выбросишь из головы эту чушь — держись от меня подальше. Хоронить тебя второй раз — это как-то слишком.

Баки плавно смещается в его сторону всего лишь на шаг, Стив замечает боковым зрением, не понимая, почему не в силах предпринять хоть что-то, чтобы не дать ему сделать следующий. Терпкий ветер пьяняще пахнет озоном, сырой травой и пыльцой, где-то вдали прокатывается глухой недовольный рокот — гроза медленно наползает с востока, подсвечивая слабыми пока еще зарницами темнеющий горизонт. Когда Стив выпрямляется, бессильно роняя руки, Баки уже стоит у него за спиной. Ему стоит усилий не вздрогнуть, когда на шею, на кромку ворота футболки, задевая обнаженную кожу, уверенно и тяжело ложится холодная сталь.

С визгом лязгают засовы, клетка захлопывается за ними обоими — звук вполне ощутим, хотя идет неизвестно откуда. Стиву кажется — прямо из головы.

Они одного роста, одинаково сильны, одинаково смертельно опасны — и все вот-вот полетит к черту — выдержка, сила воли, отчаянная убежденность в собственной правоте — Стив чувствует это. Наверное, Баки тоже. Наверное, именно поэтому он не касается Стива собой, живой кожей, живыми пальцами — только левой ладонью, рабочим инструментом, словно оставляя себе пути к отступлению, возможность сделать шаг назад.

— Неубедительно, Стив, — шепчут губы у самого уха. — Кто-то другой купился бы, только не я. Я все еще тебя чувствую, иногда сильнее, чем мне хотелось бы. Это сводит с ума.

Стив со сдавленным стоном отступает в объятие — податливо, бескомпромиссно, и почти одновременно в шею вжимаются горячие губы, и следом — на бедро ложится вторая рука. Стив накрывает ее своей, стискивая запястье, левой вцепляется в металлическую кисть так, что становится больно. И смотрит из-под ресниц, мелко сглатывая, как плотная пелена дождя упруго обрушивается на притихший сад, вбивая во влажную землю осыпающиеся лепестки.

— Я дал нам время, — хрипло, срываясь на беззвучный шепот, говорит Баки, — тебе, себе. Я не хочу назад свое прошлое, ты должен был понять это. И свою память — ее я тоже не хочу. То, что я делал — все это просто не поместится внутри, я в крови захлебнусь, Стив. Иногда я просыпаюсь по ночам от ужаса, что однажды вспомню то, что меня заставили забыть, и мне хочется выстрелить себе в рот.

Он кладет подбородок на плечо Стива, крепче перехватывая его рукой поперек живота. Дождь стихает, свежеет ветер, сквозь прорехи в грозовых облаках проглядывает безмятежная синь. Они теряют счет времени, сплавленные воедино зыбкой, тревожной тишиной под непроницаемым пологом силового поля. Это слишком просто, думает Стив, клонясь вправо, к виску, к теплой щеке. Умереть так — легко и до тошноты трусливо. Ты не можешь, никогда не мог, иначе нас с тобой здесь не было бы.

— Я не готов отпустить тебя, — продолжает Баки и легко качает головой. — Не готов. Единственное, что меня здесь держит — ты. Я позвал тебя, чтобы сказать это. — Он переводит дух, и за те мгновения, что длится молчание, предельно короткая прямая превращается в точку. Фразу они заканчивают вместе — Стив мысленно, Баки — вслух:

— Я хочу быть с тобой.