inside his heart all intertwined

oxxxymiron — переплетено.

моя девочка пахнет будто бы в ней свежая мята, с оттенками рая.

мирон отпивает очередной глоток джека и проклинает охру за то, что тот его сюда затащил. получилось все настолько же спонтанно, как и баттл с st, только в тот раз нажрался ресторатор, а в этот раз уже сам окси.

когда, неделю назад, ваня предложил пойти на концерт фараона, которого фёдоров знал только по 'скр, скр' (и считал бабой с членом, а еще иногда передергивал на него), то ему эта идея показалась неплохой.

'ну, а что еще можно ожидать от человека, влившего в себя литр виски и снюхавшего две дорожки кокаина?' — этим он себя успокаивал после того, как проспался.

все дни до концерта, окси пытался его отговорить, ибо в уши ебать себя (цитировал он) не хочется. но рудбой был непреклонен и ссылался на то, что уж слишком громко гремит этот фараон, а ещё не забывал стебать мирона, что мол он сможет передернуть прямо на концерте, под столом, за что фёдоров каждый раз отвешивал ему неплохую оплеуху.

за два дня до концерта, мирон яростно ненавидел самого себя, потому что в тридцать два должно стоят на шикарных моделей (которых он мог себе, совершенно легко, позволить), а не на женоподобных подростков.

за день до концерта, мирон дрочил почти весь вечер, представляя, как наматывает длинные патлы на кулак.

сейчас же, ему тяжелее, чем когда-либо. песни фары не качают, зато его образ очень хорошо качает фантазию. мирон вливает в себя алко, пытаясь не смотреть на выпирающие ключицы и ниже, ниже...

евстигнеев видит его напряжение: венка на виске вздулась и пульсирует, пальцы сжимают стакан так, что тот почти лопается, а ещё его выдает стояк, который виден даже в темноте.

ваня откровенно ржёт и называет фёдорова старым извращенцем.

глеб читает громко и с надрывом.

раскачивает зал настолько, насколько может.

от жары, стоящей в клубе, к лицу прилипали мокрые, спутавшиеся волосы; дыхание сбивалось, а голос хрипел, что иногда было слышно из колонок; запрокидывая голову, фара показывает плавный (совершенно сексуальный) изгиб шеи и кадык, обтянутый тонкой кожей.

мирон понимает, что это — последняя капля (и что кожа глеба, совсем скоро, не будет такой девственной). понимает, что если после концерта не зажмет фару в каком-нибудь углу, то сдохнет нахуй.

мирон понимает и пьёт, и предвкушает.

ви ай пи сектор кажется окси камерой пыток.

глеб дочитывает 'икс рэй', а фёдоров трахает его у себя в голове так, как только может.

спустя час, который показался, в говно бухому, мирону вечностью, фара удаляется под дикий гул. в этот же момент, окси спешит за кулисы, кидая ване что-то в роде 'езжай без меня, завтра увидимся'.

идя по темному коридору, он пытается найти гримерку мёртвого рэпера. войти сюда было сущим пустяком, достаточно просто сверкнуть рожей, чтобы охранник распахнул глаза и отодвинул свои здоровые плечи ото входа. когда фёдоров наконец-то находит свою цель, то бесцеремонно вваливается туда, заставляя ничего не ожидавшего фару подавиться водой.

мирон первый раз видит его настолько близко. он рассматривает узкие плечи, фарфоровую кожу, опухшие большие губы и всматривается в зеленые, затуманенные глаза, выдавая восхищенное 'вау'.

фара не понимает, что в его гримерке делает нажравшийся до чертиков оксимирон. не понимает и вздрагивает под хищным взглядом, так жадно рассматривающем его.

фёдоров делает шаг вперед, фара назад, и так несколько раз, пока худая задница не была приостановлена столом. глеб распахивает глаза, мирон довольно ухмыляется, уже видя картину, как первый изгибается под ним, на этом самом столе.

— что тебе нужно? — гордо вздернув нос и слишком надменно спрашивает глеб.

— ты. целиком и полностью, — мирон подходит настолько близко, что чувствует тепло тела фары.

— иди проспись, блять, батя русского рэпа. педик ёбаный, — выплевывая окси в лицо, но не пытаясь его отстранить.

мирон думает, что сходит с ума, потому что глеб — крышесносный. такой резкий, самоуверенный, грубый, такой возбуждающий.

— я выебу твой грязный рот, клянусь, — шепчет окси тому на ухо, обдавая кожу на шее горячим дыханием.

глеб вздрагивает, но стоит неподвижно, вдыхая сладкий одеколон мирона, смешавшийся с перегаром.

— пиздуй нах... ах, — фару останавливают губы фёдорова, оставляющие засос над ключицей, и руки, обхватившие задницу. — бля-я-я-ять, — тянет глеб, когда окси ведет языком от ямки между ключицами по всей шее, приближаясь к подбородку.

шея непроизвольно выгибается, а глаза встречаются с глазами мирона, нависающего над ним. глеб тонет в них, забывая о том, куда хотел послать окси еще секунду назад.

губы фары на расстоянии миллиметра и фёдоров думает, что умрет прямо сейчас. холодный сименс пахнет травкой, потом и с ожиданием смотрит в глаза, напрягаясь в руках мирона до предела, теснее прижимаясь к нему.

в следующую секунду, окси не выдерживает и впивается в покусанные губы поцелуем, требовательным и жестким. далее, отмечает про себя, что фара целуется как ёбаный господь бог, прикусывая его нижнюю губу и запуская язык в рот, сплетаясь с языком мирона.

оба ощущают, как голова идет кругом. мирон сажает глеба на стол, разводя его ноги коленом и прижимаясь настолько тесно, насколько можно. голубин проводит пальцами по коротко стриженному затылку, прижимая, вовлекая в поцелуй еще сильнее.

окси сдавленно рычит ему в губы, рывком снимая с себя футболку. припадает к шее глеба, мелко целуя; немного давит ему на плечи, заставляя лечь на лакированную поверхность.

фара прогибается в спине и цепляется пальцами за широкие плечи, когда фёдоров прикусывает тонкую кожу на ключице и цепляет резинку штанов, спуская их и откидывая куда-то в сторону.

мирон умирал и оживал каждый раз, когда глеб стонал на ухо, шепча его имя.

💞💞💞

после рассказа фёдорова, ваня долго ржал, не имея сил остановиться. и ржал все следующие разы, когда представлял лицо депо, зашедшего в гримерку в тот момент, когда оба ловили оргазм и сначала подумали, что тёма — глюк.

мирон и глеб не общались после этого. после каждого концерта фары в питере, на которых окси неизменно присутствовал, они шли в гримерку и трахались, до потери пульса.

обоих сопровождала привычная рутина.

голубин жил своей жизнью, тусуясь с династией, куря сативу и трахая шлюх, но после того раза он ни разу не посмотрел депо в глаза, даже ужранный до беспамятства.

мирон же, как и всегда, находился в депрессии от того, что песни не пишутся, что дождь не всегда под настроение, что он не может быть с мелким рядом, хотя бы чуточку больше.

когда они трахались во второй раз, на заднем плане играла 'плакшери'. после того случая, мирон дрочил неизменно под нее, вспоминая, как голос, доносящийся из динамика, выкрикивал его имя.

глеб был с ним все таким же наглым и самовлюбленным, но всегда горячим и желанным. они не разговаривали и не влюблялись (или делали вид, что не).

и эту вымученную недосказанность всего они принимали как аксиому.

я курю лимонад, твоя виснет у стойки.