Пей из чашки!

О любви Баки к молоку не знает только слепой, глухой и очень глупый. Наташа даже как-то сказала, что если Баки придется выбирать между молоком и Стивом, то он выберет молоко. Конечно, это неправда, но все же в каждой шутке...
Стив не имеет ничего против. Молоко куда лучше виски, который Баки литрами пил в сороковых. Молоко лучше кофе, который галлонами вливает в себя Тони, и даже лучше асгардского меда, как-то притащенного Тором. Стив вообще редко имеет что-то против того, что делает Баки. Ему более чем достаточно видеть его в своей квартире, живого, здорового, веселого, или на миссиях, сосредоточенного и очень опасного.
Кроме того, Стив искренне рад, что все закончилось отлично и проблем стало, конечно, не меньше, но каждая из них проще, чем раньше. Все, за исключением одной. Баки и его чертово молоко, каким-то образом умещающееся в его желудке литрами, видимо давлением в пару-тройку атмосфер.
И даже не оно само проблема, а то, как Баки его пьет. Всегда из упаковки, из картонных пакетиков с трубочкой, из обычных литровых тетрапаков, из пластиковых бутылок объемом в галлон. Это бесит. Это выводит из себя настолько, что Стиву очень хочется Баки в этом молоке утопить, чтобы не мучиться.
Стив покупает кружки, от крошечных, размером с наперсток, до огромных, не умещающихся толком в его ладонях. Однотонные, с котиками, с цветами, с собственным щитом, рельефные и гладкие, с китом на дне, меняющие цвет в зависимости от температуры, молчаливые и болтающие. Каждую из них Баки внимательно рассматривает со всех сторон, качает головой и отправляет в шкаф. Из некоторых он пьет кофе, из тонкостенных, почти прозрачных — виски, в зеленой с желтыми разводами стоят бритвы и зубные щетки, в серой с лисичкой — кисточки, в гигантской оранжевой и общительной живут ключи, еще в парочке — притащенные Наташей цветы.
В общем, кружки используются как угодно, но только не так, как хочется Стиву. Он спотыкается о них возле двери в комнату Баки, смахивает, не заметив, с нижней полки придиванного столика, садится на них, полощет в них кисти. Наливает в них сок или чай, покупает новые, выбрасывает битые. А Баки продолжает пить молоко из упаковки.
То ли Стиву назло, то ли ему просто так удобно, но это бесит, выводит из себя до стиснутых зубов и сжатых кулаков. Пару раз Стив даже замахивается, но успевает себя остановить.
Иногда он просыпается уже злым, представляя, что он заходит на кухню, а там стоит Баки и вливает в себя молоко. Из упаковки.
Стив медленно садится на кровати и трет лицо руками. Ничего хорошего не сулит день, начинающийся с таких мыслей. Совсем ничего. Он тащится в ванную, умывается, разглядывая собственное злое отражение, неторопливо чистит зубы, неспешно расчесывается, лениво натягивает чистую футболку, тяжело вздыхает и черепашьим шагом плетется на кухню. Может быть, Баки уже закончил завтракать?
Надежда траурно умирает сразу на пороге. Баки в одних штанах стоит возле холодильника, запрокинув голову, и небрежно придерживает за донышко полугалонную бутылку с молоком. Само собой, с чем же еще. Стив шагает вперед, чтобы увидеть его лицо, и почти тяжело вздыхает, но как-то неожиданно забывает, как дышать вообще.
Из уголка рта Баки на подбородок медленно стекает струйка молока, бежит к шее, и Стив на пару секунд зависает, разглядывая, как движется под кожей кадык, почти непристойно, почти нагло.
Стив кусает нижнюю губу, переводит взгляд ниже, вслед за неприличными белыми каплями, очерчивающими ключицу, собирающимися в ямке, сбегающими по центру груди, к поджарому животу, ныряющими в пупок, цепляющимися за волоски и впитывающимися в резинку легких пижамных штанов.
Стив зависает еще раз на этой резинке, темной и влажной, резко поднимает взгляд и пропадает окончательно. Губы Баки обхватывают горлышко бутылки нежно и тоже абсолютно неприлично, а между ними мелькает кончик языка, облизывает уголок рта. Стив смотрит и, кажется, не дышит, и опять прослеживает взглядом наглую молочную струйку. Шея, ключица, грудь и живот.
В голову лезут странные мысли, например, ударит ли его Баки, если Стив опустится перед ним на колени и слижет молочную струйку с живота, потом с груди, намотает на кулак волосы на затылке и проведет языком вторую дорожку от ключиц по шее вверх, рядом с молочной, а потом соберет капельки с уголков губ.
Стиву кажется, кожа у Баки должна быть горьковатой, и от этих мыслей рот наполняется слюной, и ее так много, что приходится сглотнуть. А еще его кожа должна быть очень горячей, а тело — каменно-твердым. Стив почти чувствует под собственными ладонями спину Баки, почти видит, как тот откидывается назад, подставляясь под поцелуи, почти ощущает прижатую к груди влажную грудь и еле слышно стонет в закушенный кулак.
Это невозможно, это неправильно и дико. От этого в животе растекается огонь, а штаны, до этого свободные, жмут и неприятно трут головку. Этого нельзя, ничего нельзя, но как же хочется! О боги, перед ним ведь Баки, его Баки, друг, человек, которого он помнит ребенком, с которым он знаком девяносто три года, и ни разу — на самом деле ни разу! — Стиву в голову не приходило ничего подобного. Хотеть Баки странно, неестественно, но Стиву кажется, что он долго ждал чего-то похожего и вот, дождался.
Стив облизывается, трет плечи, пару раз моргает, пытаясь справиться с собой, и натыкается на удивленный взгляд Баки. Молоко кончилось, осталась только подсыхающая дорожка на груди, но и она исчезает под пальцами, медленно, очень медленно двигающимися от шеи вниз. Стив следит за ними, не дышит, слушая чужое шумное дыхание, почти чувствует молоко под собственной ладонью и бессильно падает на стул, когда пальцы добираются до штанов.
Стол очень удачно все прикрывает, впрочем, Баки, скорее всего, разглядел, что нужно, но он ничего не говорит, только смотрит, и взгляд у него темный, страшный. Стив таращится на его рот, опять зависает, когда Баки медленно облизывается, и выдыхает, когда тот поворачивается к нему спиной.
Влажной сильной спиной, каждую мышцу видно под кожей. Наваждение спадает, но желание никуда не уходит, и Стиву жалко, что все так быстро закончилось. Может быть, будь молока больше, он перешел бы от фантазий к действиям. Конечно, никто не знает, к чему бы это привело, но попробовать однозначно стоило бы, особенно если учесть, как настойчиво его собственное тело требовало Баки себе. Огладить, облизать, оставить метки на шее и плечах, чтобы каждый видел, что Баки его, Стива, личная собственность. Ткнуться губами между шеей и плечом, нырнуть языком в пупок, стиснуть бедра...
Стив протяжно стонет и вылетает из кухни.
Ледяная вода бьет по плечам и спине, Стив стонет снова, сдирая с себя мокрую одежду, проводит руками по животу, сжимает стоящий колом член и кончает от первого же движения. Ему не стыдно, наоборот, тело наполняется легкостью и какой-то странной эйфорией, тяжелое дыхание царапает губы, и плечи мелко дрожат.
Два часа спустя Стив покупает в ближайшем магазине галлонную бутыль с молоком, а потом, немного подумав, еще и презервативы. Он не уверен, что Баки согласится, но если вдруг все же, то он должен быть готов. Ко всему.