take your heart (and add it to mine)

  В любой дождливый день происходит одно и то же.

Чонин, бесспорно, не может не признавать: махнуть рукой на прогноз погоды в телевизоре и оставить зонтик дома на обувнице – не самый разумный поступок.

Ливень сурово и безжалостно барабанит без умолку по крыше веранды и смывает малейшие весёлые нотки до этого радостного летнего утра. Кажется, что со временем гроза только усиливается, разбивая все и так таящие надежды в душе Чонина о том, что дождь вот-вот кончится, и он бегом помчится в студию танцев.

Блин, сейчас он уже должен был репетировать заключительную сцену «Лебединого озера» с Кристал для приближающегося отчетного концерта. Одетта жить не может без любви Зигфрида, а Чонин подозревает, что Исину уже конкретно надоело подменять его, вечного опоздуна.

(Но Чонин божественен, поэтому его ещё и не выгнали с позиции ведущего танцора. Он, по словам Хичоля, «настолько пышет страстью и сценической харизмой, что зритель здесь и сейчас готов предаться рукоблудию»)

Вдруг жужжит телефон: бзз-бзз-бзз. Чонин едва только видит имя на экране, как сразу же обречённо стонет.

Дождливые дни – явно не дни Ким Чонина.

— Исин-хён, я...

— СЛЫШЬ, КИМ ЧОНИН, БАЛЕРИНА ТЫ НЕДОДЕЛАННАЯ, ЧТОБ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ БЫЛ ЗДЕСЬ, ИЛИ Я...

— Чувак, тут льёт как из ведра, а я зонтик, блин, забыл...

— ДА МНЕ НАСРАТЬ! ЕСЛИ ХИЧОЛЬ ХОТЬ ЕЩЁ РАЗ ИЗМЕНИТ СЦЕНАРИЙ НИ С ТОГО НИ С СЕГО, ТО КЛЯНУСЬ МОГИЛОЙ СВОЕЙ БАБУШКИ, Я ТЕБЯ, БЛЯТЬ, КАСТРИРУЮ, УБЬЮ И СЪЕМ БАШКУ ТВОЮ, СЛЫШАЛ МЕНЯ? НЕ ДОВОДИ МЕНЯ...

— ДА ЕДУ Я УЖЕ, НЕ ССЫ, Ё-МОЁ!

Чонин раздумывает, не пробежаться ли до студии пять кварталов под ливнем, но в последние дни и так живот странно крутит, поэтому он не решается рискнуть.

На улице ни души. Пусто. Чонин – единственный здесь представитель рода человеческого, выделяющий углекислый газ, помогая растениям фотосинтезировать.

Все следы жизни стёрты с лица земли. Чонину никогда в жизни не было так одиноко.

Но вдруг брезжит лучик надежды: в лучших традициях жанра, спасение прибывает, когда уже все надежды иссякли и воцарилось отчание. Ким Чонин, орлиный глаз, замечает в полутора метрах от себя движущийся предмет, подозрительно напоминающий человека с жёлтым зонтом, и мгновенно вскакивает.

— Извините! – орёт он непривычно высоким голосом, в жалкой попытке заглушить шум барабанящего по тротуару дождя. – Подождите!!!

Господин-жёлтый-зонтик продолжает пробираться вперёд по гравийке, полностью игнорируя существование Чонина. Но тот упрям, как и Зигфрид; у него пунктик – упрямо стремиться к тому, чтобы исполнять желания непременно в том виде, как ему хочется.

Фиг с ней, с постоянной скоростью – танцор с пугающей быстротой ускоряется и в итоге сбивает господина-жёлтый-зонтик с ног, вместе с ним падая на мокрый гравий тротуара.

Ай!

— О Господи Боже извините вы не ушиблись встать сможете да точно большой уже мальчик пожалуйста одолжите зонтик я когда-нибудь обязательно верну честное пионерское ладно мне пора бежать спасибо ДА ХРАНИТ ВАС ГОСПОДЬ И СБЕРЕЖЁТ ДЛЯ ВАС МЕСТЕЧКО В РАЮ!!!

Чонин убегает в несуществующий оранжевый закат, а господин-жёлтый-зонтик остаётся сидеть по уши в грязи (и недоумении), широко распахнув глаза и пытаясь переварить то, что произошло несколько секунд назад.

Чонину стыдно, но едва только просыпается его совесть, как он душит её на корню. Ливень настолько сильный, что ничего не видно, и Чонин едва не врезается в ничего не подозревающий фонарь. Одолеть погоду сейчас важнее, чем совершить ежедневное доброе дело, и, прежде всего, нужно думать о том, чтобы добраться до студии как можно скорее, пока Исин взмахом сверкающего клинка не покончит с его мужским достоинством.

И это если Хичоль не доберется до него первым.

Чонин прикидывает, не сменить ли ему направление на дорогу к ближайшему кладбищу, где можно схорониться среди мертвецов. Пока что это лучшая идея за последние пару месяцев, но, увы, жизнь зачастую несправедлива.

.

Говорят, что по жизни он носится бесцельно, закрыв глаза.

Чонин спорит.

— Тебе нужен катализатор, – однажды пафосно заявляет Лу Хань после зубодробительной тренировки, – чтобы он запустил цепь событий, которые перевернут твою жизнь, и ты перестанешь питаться одним рамёном и жить с 251635768495-ю кошками и хоть что-то в жизни сделаешь полезное.

Да ну, нахрен эти катализаторы. Зачем они Чонину? Катализатор ускоряет скорость химической реакции, а Чонину не хочется умереть молодым, вот уж дудки. Именно поэтому он не употребляет крепкий алкоголь и не курит.

Не то чтобы Чонин был нелюдимым, наоборот! По выходным, если он не трудится с потом и кровью в удушливых репетиционных залах, он направляется на дискотеку с дружбанами и танцует до упаду. Жизнь Чонина – танцы, танцы – жизнь Чонина. Идеальное уравнение. Лу Ханю ли не знать.

И у него определенно не прячутся в квартире 251635768495 кошек, спасибо огромное.

Всё и так отлично.

.

Жизнь Чонина разделена на крупные, бросающиеся в глаза куски черного и белого посреди оттенков серого (которых больше пятидесяти, как утверждает сам Чонин, потому что жизнь всего в пятидесяти оттенках серого – это отстой). В его чарующем вояже по реке жизни нет ни единого брызга цвета, ни единого, потому что он терпеть не может выбирать цвета из всего радужного спектра. Монохромность и простота – именно то, что ему нужно.

И случается так, что у Чонина выдаётся крайне тёмно-серый день. Спустя двое суток после пробежки под ливнем, он заболевает гриппом и немного температурит.

Хичоль, мягко говоря, недоволен, и после двухчасового поливания невнимательного Чонина отборными матами отпускает его на двухдневный больничный; за это время он должен выздороветь, чтобы всё было тип-топ.

В аптеке неожиданное столпотворение. Наверное, все точно так же простыли под дождем и, поздно спохватившись, пытаются расправиться с бактериями, расползающимися по организму. Недовольно шмыгнув носом из-за длинной очереди на выдаче лекарств, Чонин отдаёт рецепт тетёчке в регистратуре и присаживается в ожидании, когда вызовут.

Потрепанный диван прогибается под весом Чонина, и он решает, что он толстый. Может, сесть на диету? Снизить потребление углеводов?

Он взвешивает все «за» и «против» жертвования еженедельной порцией самгёпсаля во имя предков, и тут к нему кто-то подходит и резко останавливается.

«Большие ступни», – первое, что опознает сонный мозг, прежде чем Чонин поднимает голову.

«Вернее, – отмечает Чонин, – большие ступни, большие глаза и большие уши». Но всё же симпатичное лицо c самым забавным злобным выражением, какое он в жизни видел.

— Э-э, я могу вам чем-то помочь? – «я сел на ваше место? Но вроде бы на диване никаких наклеек не было».

— Ты, – презрительно смотрит сверху вниз этот парень. Чонин скалится.

— Да, я. Что?

— Как тебя зовут?

— Чонин. Ким Чонин. Извините, но в чём де...

— Чонин. Его зовут Чонин, и он самый мерзкий на свете козёл! – орёт эта каланча на всю аптеку, и люди на них пялятся, но Чонину все равно – «о Ли Суман-сонсэнним, что творит этот придурочный кретин?!»

Чонин решает, что хватит с него всяких сумасшедших психопатов, которые берут, подходят и в чём-то его обвиняют. Он выпрямляется во все свои 182 сантиментра роста и с тайной радостью замечает, как удивляется оппонент. Ха-ха, наверняка он считал, что все остальные люди – коротышки.

— Извините, но, может, вы перестанете меня беспочвенно обвинять? Я вас никогда в жизни не видел!

— Он ещё и оправдывается! Где мой жёлтый зонтик?! Забрал без разрешения и оставил несчастного сидеть под проливным дождём!

— Подождите... – Чонина охватывает осознание. – Это были вы? Но вроде вы были не такой высокий, да и уж точно не шатен... – но у того парня, правда, были огромные глаза, и может...

— Приказываю немедленно вернуть зонт, или приготовься испытать на себе гнев Пак...

— Чанёль, хватит.

Верзила замирает, и из-за его спины показывается намного более низкий парень с висящими на шее наушниками. Внезапно на Чонина нахлынывают воспоминания двухдневной давности, когда он заметил желтую фигуру среди тяжелых каплей утреннего дождя.

— Но, Кёнсу... – ага, значит, его зовут Кёнсу.

Названный парень отталкивает верзилу, не сводя огромных чистых глаз с Чонина, отчего тот почему-то нервничает и стушёвывается. Как будто этот Кёнсу – биоробот, способный видеть Чонина насквозь, минуя все стены, которые тот с юных лет выстраивал с потом и слезами.

— Простите за этого идиота, – тихо извиняется Кёнсу и слегка кланяется, Чонин отвечает тем же.

— Ничего, – он машет рукой. – Э-э, простите за тот случай. Я просто совсем отчаялся, а у вас был зонтик, поэтому... но я его оставил дома, так как не думал, что с вами встречусь.

Кёнсу смотрит на него пристально, словно детектор лжи. Чонин сглатывает и отводит глаза. Что за странности. Взялись откуда ни возьмись эти двое: один – психопат, второй – милашка с огромными глазами... стоп, милашка?! Нет! Нельзя! Нельзя! Красный код, красный код, запретная территория, свернуть миссию, отмена, отмена, отмена.

— Оставьте себе, – возвращает его в реальность тихий голос Кёнсу, – у меня дома их куча.

— О, э-э, хорошо, – Чонин нервно чешет голову (стоп, нельзя, он подумает, что у меня вши, хватит), – спасибо, – честно говоря, он понятия не имеет, что делать с желтым зонтом: тот совсем не сочетается с интерьером, а Чонин скорее убьёт себя, чем выйдет на улицу с грёбаным детским желтым зонтиком.

Исин отправится «в поля», и в течение часа вся студия будет в курсе. А через два – исчезнут последние остатки его гордости.

Атмосфера повисает удушающая. Кёнсу пялится на Чонина, смущённо отводящего глаза, а Чанёль поочередно бросает на них взгляды. Но через пару секунд тишину неожиданно нарушает мелодия из «Абсолютных шпионок».

— Упс! Это у меня! – восклицает Чанёль и отходит в сторону, отвечая на звонок. Не Чонину, конечно, его осуждать, но – серьёзно? «Абсолютные шпионки»? Он сам знает этот мультик, потому что его раньше смотрели сёстры, а он совсем не ждал каждый день перед телевизором каждую серию, и совсем точно ему не нравилась умная девочка в зеленом костюме. Нет, Чонин с детства рос мужиком. А эти мультики – для малышни и слюнтяев. Таких, как вот этот Чанёль.

— Пожалуй, нам пора и честь знать, – слегка улыбается Кёнсу и затыкает уши наушниками, а потом исчезает. Чонин наблюдает, как он подходит к Чанёлю, который оживлённо разговаривает по телефону и машет руками, как осьминог-переросток. Кёнсу дёргает его за рубашку и выводит из аптеки. Чанёль оборачивается и в последний раз презрительно оглядывает Чонина, а потом они растворяются в гудящей толпе.

Испугал он Чонина до чёртиков, как же.

Чонин пожимает плечами и получает лекарство у аптекаря (вкупе с косыми взглядами из-за произошедшего инцидента). Воцаряется мир, и смутные волны в его спокойной, безмятежной жизни стихают. Чонин отмахивается от странного чувства в животе, пока он идет домой, к белым стенам и серой мебели. Он старается не думать о желтом зонтике, белой вороной торчащем посреди гостиной; нужно просто запихнуть его подальше с глаз долой, и всё вернется на круги своя.

Лишь через несколько дней до Чонина дойдёт, что в его монохромной жизни появилось ярко-жёлтое красочное пятно.

И это только первое из всех грядущих.

.

— Ладно, холопы и смерды, валите домой и готовьтесь к напряженной репетиции! Завтра прогоняем четвертый акт. Чонин, подбери сопли, болезнь не будет поводом для поблажек, – подзуживает Хичоль, но Чонин лишь кивает и вздыхает. Но нет, он не рыдает, пафосно уткнувшись в ладони, как Зигфрид, поняв, что признался в любви не той девушке. Пф, что за лузер. Чонин даже затрудняется сказать, кто хуже – Ромео или Зигфрид.

Мужик должен не канючить, а с достоинством смириться с потерей!

— Слышь, Ккамчон! – кричит Лу Хань через весь зал, и его голос эхом отскакивает от пластиковых стен и сияющего паркета. – Пойдешь с нами обедать?

— Обедать?

— Ага, самгёпсаль, в ресторанчик в конце улицы. У меня там скидка...

Забавно, ведь Чонин совсем недавно клялся, что не будет есть много мяса, чтобы сбросить вес.

— Не интересует, я на диете.

— Ясно, на диете, – Лу Хань опасно щурится, подходит к Чонину и лениво забрасывает руку ему на шею. – Ах ты, тощая самовлюбленная скотина, у нас миссия S-ранга – откормить тебя! Сехун! Пошли!

— Да, хён, уже иду!

Дурацкие назойливые мелкие и собачка их ещё. Чонин мечтал завалиться спать пораньше и снова видеть во сне улыбки Кёнсу, как в последние несколько ночей.

Так, ладно, последнее никому знать не надо. Нельзя позволять какому-то там няшному парню овладеть его мыслями. Просто недопустимо, как Кёнсу пристально смотрит на него огромными глазами; как движутся его губы, формируя слова, произносимые медовым голосом; как он пахнет чем-то цитрусовым с легким запахом акриловой краски...

Ким Чонин, ты что творишь вообще? Что за непристойные мысли о незнакомом человеке (хоть и очаровательном), возьми себя в руки.

— А вот и мы!!! – с восторгом верещит Лу Хань, учуяв запах жареного мяса. – Ребят, надо сожрать как можно больше, чтобы Минсок горько пожалел, что вообще предложил нам скидку!!!

И Лу Хань злодейски смеётся и перебирает в воздухе пальцами, как маньяк (так оно и есть, наверное).

Чонин моргает.

— Сехун, мы его знаем?

— Да. Это мой Лулушенька, и я не позволю тебе при всём честном народе пялиться на него, такого милого. Отвращение на твоем лице нас крайне огорчает, – Сехун щурится и обвивает Лу Ханя рукой за талию, подталкивая внутрь через деревянные двери. Чонин мрачно смотрит на нависающую вывеску и в итоге решает, что да, утолить печали жирным мяском и парой бутылок соджу – лучший способ смириться с тем, что лучший друг променял его на своего парня.

Ну-ну, бедняжечка, корабль дружбы всегда встречает на своём пути бури.

Чувства Чонина обостряются, когда в нос ударяют облако дымка и запах терияки. Он уже тысячу лет не баловал себя приличной едой и никому не позволит испортить сей волшебный вечер, ибо Чонин + еда = ОТП.

Однако его гениальные и безупречные планы никогда не претворяются в жизнь. Чонин не может не согласиться, что у судьбы извращенное чувство юмора. Весь мир настроен против него, карма явно хочет его наебать, и никогда он больше не будет прежним.

— Какие люди, – до боли знакомый голос басит над ухом в момент, когда Чонин опускает сумку на пустой стул, – неужель тот самый козёл Ким Чонин.

Названный парень замирает.

— Чанёль.

— Чонин.

За столом воцаряется зловещая тишина, пока они изображают перестрелкой взглядов холодную войну. Что этот гигантский клоун забыл за их столом и какого хрена он тут их объедает вместе с какими-то левыми людьми... ой, Кёнсу.

Пипец.

— Чонин! – восклицает Лу Хань. – Ты знаешь Чанёля?

— Виделись, – кивает Чанёль, оглядывая Чонина через упавшие на лицо каштановые кудри, будто бы оценивая, достоин ли Чонин сидеть с ними за одним столом.

«Миль пардон, Пак Чанёль, я в школе был самым крутым пацаном, все со мной мечтали дружить».

— Замечательно! – радуется Исин. – Значит, Чанёля ты знаешь. Это Чунмён, слева от него – Бэкхён, а перед тобой – Кёнсу. Передай-ка мне соль.

Чонин закатывает глаза, но исполняет просьбу.

Но бравада и безучастие – это наспех натянутая маска, чтобы скрыть замешательство от встречи с Кёнсу. Как вообще можно разговаривать и есть в присутствии того, о ком грезишь сутками напролёт с самой первой встречи? Более того, как вообще реагировать, когда он сидит напротив и пронизывает взглядом так, будто ты следующий в его списке объектов для препарирования? Может, Чонин что-то пропустил в школе, это какой-то там особый код?

Чонин молится, чтобы от него нормально пахло. Надо было тщательнее намылиться, когда он принимал душ после тренировки в студии, чёрт-чёрт-чёрт.

— Так что, Бэкхён, – Лу Хань пытается завязать разговор, чтобы мясо не так оглушающе шипело на сковороде, – как там дела с выставкой, о которой ты в прошлый раз говорил?

— Да вроде всё движется. Организаторы, наконец, согласовали мой запрос и выделили нужный угол. Мы там отрегулируем освещение, добавим пару финальных штрихов и будем готовы послезавтра. Всех приглашаю на открытие в субботу, с меня билеты.

— У Бэка самые классные фотки! – с восторгом добавляет Чанёль.

— Постойте, – моргает Чонин, – ты фотограф? Не тот ли, который приходил месяц назад в студию типа для фотосессии?

Бэкхён сияет.

— Ты меня вспомнил!

— Ну как бы сложно не вспомнить, – в студию редко кто заходит из посторонних, тем более, фотографы с дорогущими навороченными камерами. В тот день, как помнит Чонин, в студии была очень странная и неестественная атмосфера, но Чонина это особо не зацепило, и он делал то, что обычно. Шоу должно продолжаться.

— У вас же скоро концерт? Я слышал от Хичоля-хённима, что он ищет ребят для помощи с задником.

— А ты хорошо осведомлён о нашем расписании, – отмечает Исин.

— Я тесно взаимодействую с вашей студией.

— Отлично! В следующий раз ты предупреди, когда будет фотосессия, и мы выложимся на все сто! – лыбится Лу Хань.

Беседа спокойно плывет вдаль к широкому горизонту, но Чонин молча сидит на месте, неловко обжаривая свининку на сковороде, в то время как другой кусочек мяса переворачивает другой парой палочек Кёнсу.

Мысль о том, что Кёнсу жарит мясо напротив него, заставляет Чонина неуютно ёрзать на месте. В пустом желудке бабочки порхают так, будто они там хозяева, и Чонину требуется призвать нехилое количество силы воли, чтобы перебить их всех до одной и утопить останки в концентрированной соляной кислоте.

Поджидая, пока мясо прожарится, он совершает ошибку и смотрит на Кёнсу, потому что тот, похоже, слишком пристально смотрит на него.

— Э-э, – Чонин сглатывает, – у меня что-то на лице?

Кёнсу требуется больше секунды, чтобы ответить очень, очень тихо, пока он не утыкается взглядом в тарелку.

— Нет. Извини.

— Ничего.

«Неловко, неловко, неловко, о, мясо готово! Ура!» Чонин уже собирается уцепить и забрать свой трофей, но сталкивается палочками с Кёнсу.

Оба вскидывают головы и одновременно отводят глаза. Прелесть.

— Держи, – Кёнсу кладет кусочек на тарелку Чонина. Тот с возражением булькает.

— Нет, это твой кусок, бери, – «и сердце моё тоже забирай».

Чонин кидает несчастный кусочек мяса на тарелку Кёнсу и сразу же отправляет на сковороду другой, чтобы Кёнсу перестал отодвигать от себя тарелку, ибо спорить по поводу еды – очень плохо. «Еда – это не игрушки», как любит говорить круглолицый Минсок.

Но за упорство Чонину достаётся награда – очаровательный румянец на щеках Кёнсу.

.

То, что Чонин умудряется пообедать с Кёнсу и при этом выжить (учитывая ещё и невыносимого Пак Чанёля), возможно, сбивает его с привычного ритма жизни, но, как обычно, судьба не соглашается с его мнением в некоторых вопросах и ставит в неловкие ситуации, справиться с которыми он не может физически. Чонин ко многому готов, но только не к тому, что им с Кёнсу по пути, потому что они живут в одном районе.

И, естественно, он более чем не готов идти рядом с вышеупомянутым гражданином, едва ли не задевая его рукой. Чонину хочется узнать, насколько гладкая у Кёнсу кожа (судя по тому, как она светится, то наверняка очень мягкая), но это вторжение в личное пространство и уж точно на порядок переходит границы дружеских отношений, что само по себе нехорошо.

К тому же, кто знает, Кёнсу вообще в курсе его ориентации?

Нет, Чонин не может рисковать: они ещё даже не друзья, а когда кто-то левый внезапно спрашивает, можно ли тебя потрогать – фу, это мерзко.

Они уже подходят к его дому, и тут в гениальную голову Чонина приходит мысль.

— Слушай, – Чонин зовёт замечтавшегося Кёнсу, но тщетно: тот, кажется, витает где-то в облаках и ловит на удочку сердце Чонина, чтобы вкусно поужинать.

— Кёнсу, – он боязливо тыкает Кёнсу пальцем (мамочки, какая мягкая кожа, о Господи), и тот наконец-то ойкает.

— Извини! Ты что-то сказал?

— Э-э, да, мы... короче, может, зайдем ко мне, и я отдам тебе зонтик?

Кёнсу несколько секунд смотрит на него. Чонин мысленно убеждает его, что нет, он не серийный маньяк-педофил, который питается кровью и душами невинных юношей, нет-нет-нет, – это больше по части Чанёля, если честно.

— Конечно, давай.

Посему Чонин оказывается перед собственной дверью, которую открывает перед Кёнсу. До него внезапно доходит, что его каморка – не самое опрятное место для приёма гостей (тем более, Кёнсу). И, упс, диван завален одеждой на стирку, зашибись. Может, зря это он пригласил Кёнсу зайти.

— Извини, немного неубрано, – виновато бубнит Чонин, протягивая Кёнсу давно утраченный жёлтый зонтик.

Кёнсу ведёт пальцами по выбеленным стенам, впитывая строгость и пустоту комнаты. Чонин чувствует себя голым, будто бы Кёнсу стал свидетелем той части жизни, которую он постоянно прячет от других. Он редко когда пускает кого-либо в свою крепость, потому что дом – единственное принадлежащее только ему место, безопасная гавань для того, чтобы побыть в одиночестве и излить свои чувства. Чонин редко зовёт гостей, даже сестёр, потому что он терпеть не может, когда в его личную жизнь кто-то вторгается, препарирует и исследует его душу.

Но, быть может, именно это ему и нужно от Кёнсу: чтобы тот раскрыл, изучил все его внутренности, орган за органом, ткань за тканью. Что-то есть в этом невысоком парне, что манит его, притягивает, словно магнитом, и Чонин подозревает, что он сам себе разрешил поддаться.

Черный, белый, серый. Добро пожаловать в мир Ким Чонина.

— Холодно, – шепчет Кёнсу, поджимая пальцы. Он так крепко прижимает к себе жёлтый зонтик, что Чонин чувствует себя серийным убийцей, который прикончил чьего-то сына и не попросил прощения у его матери. Кёнсу, наверное, живёт в красочном замке, где каждый божий день ярко светит солнышко и каждую неделю по небу гуляет радуга. Зачем заставлять Кёнсу испытывать такой дискомфорт?

— Пойдем, я провожу тебя домой.

Они без слов заходят в лифт, и лишь его гудение нарушает тишину. Только когда они доходят до двери на улицу, Кёнсу говорит:

— Я сам дойду. Не нужно тебе целых четыре квартала идти, – и он улыбается этой крышесносящей улыбкой, которая уже несколько дней снится Чонину; и его круглые щёки поднимаются, отчего огромные глаза щурятся полумесяцами. Чонина внезапно одолевает желание обхватить лицо Кёнсу ладонями и сделать с ним немыслимые вещи. Кёнсу уже почти заходит за угол, как Чонин вспоминает его последние слова и догоняет парня.

— Кёнсу, стой! Куртка. Холодно. Да, – Чонин скидывает куртку (единственную не грязную) и накидывает на узкие плечи. Малютка Кёнсу просто обязан теперь быть укрытым от кусачего холодного ветра и благополучно добраться домой, иначе Чонин никогда себя не простит.

— Позвони, как доберёшься домой, – выпаливает он с изящностью слона. Кёнсу распахивает глаза так широко, что Чонин и представить не мог, что это возможно.

— Ой, забудь об этом, я ступил, я просто...

— Хорошо, но я не знаю твой номер.

— О. А. Погоди, дай я запишу.

Могут ли чек из 7/11 и ручка появиться из воздуха? Кажется, да, именно так и происходит, и Ким Чонин пишет свой номер на бумажке, чтобы Кёнсу успешно донёс ее домой.

— Я напишу смс. Увидимся у Бэкхёна на выставке.

— Хорошо. Б-береги себя, – неловко машет вслед Чонин. Наверное, он выглядит, как дебил, а Кёнсу, точно задаётся вопросом, нафига вообще он пришёл к Чонину, ведь мог бы сейчас нежиться в кроватке.

Но Кёнсу не убегает с криками и не убыстряет шаг, чтобы поскорее уйти от жуткого Чонина. Вместо этого он оборачивается и очаровательно машет в ответ.

— Кстати, я тебе хён! Родился в начале 93-го!

Ой.

Ночью Чонин заползает на кровать, крепко сжав в руке телефон и ждет знакомого жужжания в ладони. И только после того, как он читает жизнерадостное сообщение «Я дома :) приятных снов!», кладёт телефон на тумбочку и укутывается в теплое одеяло. Но, конечно, отвечает он на смс еще быстрее, чем обычно строчит Сехуну: «и тебе, споки, хён». И ещё добавляет в конце смайлик, ну, чтобы не показаться холодной сволочью, которая отвечает на смс только из вежливости.

Перед тем, как утонуть в объятьях Морфея, он вспоминает улыбку Кёнсу, способную залить светом каждый уголок его пустого сердца.

.

Пролетает среда, наступает и проходит четверг. Время не так уж медленно течёт для Чонина, чтобы он считал дни до следующей встречи с Кёнсу. Репетиции становятся всё сложнее и труднее обычного, а ещё приходится сносить подколки и резкие комментарии Хичоля, и не обходится без драматичных срывов Кристал, когда она ошибается в танце или уходит со сцены не в ту сторону.

Жизнь Ким Чонина нелегка. Исину с Сехуном хотя бы не приходится иметь дело с ПМС-ными стервами, которым так и хочется дать с ноги.

Но все беспокойные и тревожные мысли как корова языком слизывает – в следующий вечер Чонину приходит сообщение от Кёнсу.

привет :)

Чонин про себя: ЫВАРЛОДРДЛГППРЫАФВАЖДПОАРПЫВПАРУЕНАОЛ ОМГ ОМГ ОМГ ОМГ ОМГ ОМГ ФИИИИИИИИИИИИИИЛСЫЫЫЫ АЫАЫААААА КЁНСУ-ХЁН МНЕ НАПИСААААААААААААЛ О МОЁ СЕРДЦЕ

Привет хён, ты уже покушал?

Ага. Кимчи спагетти :D Хотел тебя позвать, но Чанёль сказал, что ты, наверное, занят

Чонин про себя: DDDDDDDDDDDDDD8< ЧОЙТА МЕНЯ НЕ ПОЗВАЛИ, АХ ТЫ СКОТИНА /ЛУПИТ ФАК ПАНЁЛЯ/ КОКБЛОКЕР ХРЕНОВ, НУ ДОЖДЁШЬСЯ ТЫ У МЕНЯ

Ахахаха, да ничё. Но наверное было вкусно :Q__

Ахахаха, давай в следующий раз? Ладно, мне пора, я просто так написал :))) до завтра!

Чонин про себя: 8'DDDDDDDD ПЛАКОНЬКИ КЁНСУ-ХЁН ОБО МНЕ ДУМАЕТ ОМГ Я ЛЮБИМ /РЕВЁТ РУЧЬЁМ

Непременно! Увидимся, хён!

Что тут скажешь, Чонин в ту ночь отлично высыпается.

.

— О Боже, Ккамчон, ты почему не в костюме?! – в ужасе шипит Лу Хань, тыкая пальцем в Чонина, одетого в джинсы и серый худи.

Ой. На художественной выставке действует какой-то дресс-код?

— Ккамчон, – стонет Исин, – никто не приходит на открытие в джинсах и худи. Тут ходят всякие важные шишки, подают шампанское, ведутся всякие заумные разговоры о фотографии, всяких олигархов просят курить на улице и т.д. и т.п. А ты решил явиться в простой одежде? Я-то думал, что всему научил тебя!

— Я так в тебя верил, – Сехун тоже вставляет свои пять копеек. Чонин внушительно огрызается. – Ты вообще в каком виде приходишь на концерты? Все же там сидят в строгих костюмах, все дела.

Чонин ухмыляется.

— Сехунни, я в каждом концерте участвую, а не сижу в зрительном зале, – выкуси!

Над идиотской шуткой никто не смеётся. Чонин вздыхает.

— Ладно, пойду переоденусь. Но у меня все равно нет костюма, я беден, как церковная мышь.

¬¬— Поздно. За нами уже приехали.

Как назло, к ним подъезжает блестящий чёрный джип. За рулём Чунмён, а «штурманом» едет Кёнсу, заткнув уши наушниками. В сердце Чонина колет ревность: какого вообще лешего Кёнсу с Чунмёном едет? В салоне куча мест на любой вкус, зачем он сел на переднее сиденье?

Но Кёнсу замечает, что Чонин пялится, и делает нечто, от чего сердце Чонина тает булькающей лужицей, – улыбается.

¬— Алё, Ккамчон! Шевелись, а то без тебя уедем!

Дурацкие странные чувства.

.

К недовольству Чонина, Исин оказался прав. Прибывали посетители всех возрастов в супердорогих смокингах, большинство из которых – мужчины средних лет с залысинами. Несомненно, бизнесмены, как прошептал ему Исин на ухо. Наверное, приехали обсуждать гонорары за рекламные кампании, юбилейные календари и всё такое.

Кажется, из всех участников Бэкхён – самый молодой. Чонин не верит глазам: фотограф с еле заметно подведенными глазами и уложенными волосами стоит на входе и пожимает протянутые руки толстосумов, рыскающих в поисках талантов. Он разительно отличается от худощавого парня, которого он раньше видел в студии и ресторанчике.

Чонин оглядывается и понимает, что его спутники разбрелись кто куда. Все в музее одеты с иголочки, по шелковым галстукам скачут блики от неярких светильников на потолке. Только он пришёл в старых джинсах и сером худи, и маячит, как бельмо на глазу. Может, искусство создавалось в совершенно неуютных условиях, и может, существует ошибочное представление, что если любоваться объектами искусства в простой одежде, то вся замысловатость и сложность испарятся.

Но, похоже, Чонин неправ.

Художники. Мрачные козлы с вечными перепадами настроения и делающие, что в голову взбредёт.

Чонин рассматривает карту в руках. Угол Бэкхёна с правой стороны, осталась всего одна экспозиция. Начнёт он с него, потому что из-за Бэкхёна, в принципе, он и стоит тут неловко.

Следуя указателям, он подходит к закрытому уголку, шаркая мимо стены с замысловато выдавленными на ней мудрыми цитатами от признанных мастеров искусства. Поначалу казалось, что вся секция пуста, но чем больше Чонин приближается, тем отчётливее слышит гул за тёмными стенами и смеётся.

Чонин решает, что Бэкхён довольно знаменитый: наверное, у него толпа миленьких верных поклонников в онлайне и реале, постоянно твиттящих о его новых работах и всё такое. Но тут он заворачивает за угол и видит впечатляющую группу людей в вечерних платьях и костюмах, собравшихся перед одной из работ, и только тогда в полной мере осознает популярность Бён Бэкхёна, восходящей звезды фотоиндустрии и будущего Энсела Адамса или Юсуфа Карша.

Как только Чонин выходит на свет, весь мир замирает, и все взгляды устремляются в его сторону, по толпе водопадом отчаяния катится шёпоток.

Чонин тотчас вспыхивает под придирчивыми взглядами.

Смутившись и покраснев, он со всех ног бежит с места преступления и клянется могилами предков, что больше никогда в жизни не придёт на подобные мероприятия в джинсах.

.

Вся эта церемония – не место для таких, как Чонин. Ему нравятся мягкие свитера и горячий чай, а не дорогущие костюмы и высокие бокалы с шампанским. Он ловит обрывки разговоров между ловкими бизнесменами и подающими надежды фотографами, которые считают, что готовы захватить мир с жалкими зеркалками наперевес. Содержание примерно такое:

«Может, вы заинтересованы в ля-ля-ля бла-бла-бла», да какая ему разница.

Куда бы он ни приходил, окружающие перешёптывались и искоса поглядывали, будто он какое-то животное в вонючем зоопарке.

«Смотрите, вот он»

«Господи Боже, это он»

«Ага-ага, это я, единственный, кто шатается тут в джинсах, уж простите, аааарх»

В итоге, Чонин прибегает к тому, что запирается в кабинке шикарного туалета, в которую влез бы и король, лишь бы на него перестали пялиться. Это уязвляет его мужскую гордость. Чонин достаёт бумажник и начинает раскладывать клубные и дисконтные карты на «важные» и «неважные», старые чеки выбрасывает в урну, а смехотворные водительские права засовывает поглубже в тайный кармашек, где никто и никогда не сможет их найти, если вдруг вздумает порыться в его личных вещах.

Он уже успевает прочитать всю ленту в твиттере (да здравствует халявный вай-фай!), когда приходит сообщение от Лу Ханя: они уезжают через полчаса, и если Чонин так и не появится на входе, ему придется ночевать на холодной лавочке в парке вместе с бомжами.

Пф-ф. Тоже мне, лучшие друзья.

Придётся вылезать из кабинки, в которой он успешно прячется почти два часа. Приходит время вернуться на светский раут и притвориться, что ему на всех не плевать с высокой колокольни.

«Сайонара, кабиночка моя, только ты стала мне отдушиной в минуты одиночества. Да пребудет с тобой сила».

Может, толпа уже рассеялась. Чонин решает снова испытать удачу с секцией Бэкхёна перед уходом – вдруг ему будет интересно его бесполезное мнение.

И ему повезло – толпа заметно схлынула. Никому больше до него нет дела, и Чонин торопится поглядеть на выставку, прежде чем придётся уйти.

Судьба сегодня к нему крайне благосклонна. Почти сразу он сталкивается лицом к лицу с Кёнсу, также рассматривающим поразительные работы Бэкхёна.

— Чонин! – восклицает Кёнсу. Чонин стушёвывается.

Кёнсу такой красивый и восхитительный в строгом чёрном костюме, что Чонину хочется наброситься на него, как недотраханной школьнице... стоп, что-что?!

— Х-хён, – прощай, ещё очередной кусочек сердца, улетевший к стоящему перед ним человеку, ты был такой отличной мышцей, безустанно перекачивавшей кровь по организму.

— Мы тебя уже обыскались! Видел уже фотографии Бэкхёна? Шикарные, правда?

— М-м, – Чонин чешет в затылке, проходя мимо чёрно-белых фотографий сломанных кукол и нескольких портретных снимков гейш с выбеленными лицами под броским освещением. Однако он резко спотыкается посреди стены возле фотографии, которой молча восхищается Кёнсу. Как он вообще мог не заметить её в первый раз? Фотография охренеть какая огромная; у него что-то не в порядке со зрением, раз он не заметил изначально.

Это он. Ким Чонин, в спортивных штанах и майке, в процессе фуэте. Чонин вспоминает, что тогда проходил основные движения с Кристал для разминки, и неожиданно они стали всерьёз соревноваться; его бесстрастное сосредоточенное лицо вряд ли подходит для всемирной выставки. А Чонин даже не помнит, как Бэкхён ставил штатив и делал снимок за снимком в поисках идеального кадра.

«КАЙ», – гласит блестящая бронзовая табличка.

— Ты потрясающий, – мягко улыбается Кёнсу.

— Выгляжу дерьмово, – он может и получше двигаться. А конкретно эту фотографию Чонину хочется порвать на мелкие кусочки и смыть в золотой унитаз. Его пустое лицо уродливо, совсем лишено эмоций.

— Но есть и другие фотографии.

— Что?

Кёнсу смеётся (отчего бабочки с разбегу врезаются в стенки желудка) и подходит к следующей фотографии. Для Чонина это немое приглашение присоединиться, и тот сердито его принимает, подходя к следующему снимку себя, лениво развалившегося в рекреации. Дурацкие, дурацкие фотографы и их тяга к нарушению личного пространства. Он ведь не соглашался, чтобы его фотографии использовались в выставке, блин!

— Это моя любимая, – шепчет Кёнсу, как только они подходят к концу центральной стены. Перед ними ещё один крупный снимок, на котором Чонин сидит в углу репетиционного зала, отдалившись от остальных. Сехун оживленно говорит с Лу Ханем. Чонин помнит: Лу Хань тогда выиграл в лотерею и они обсуждали, где и как лучше всего будет просадить деньги, а Чонин просто сидел в стороне и смотрел, как они гиенят над каждой шуткой Исина. Он и не подозревал, что так далеко сидел. Смотреть со стороны очень странно, и не в хорошем смысле.

Ещё он и не знал, что Бэкхёну нравится снимать со спины их плечи и выглядывающие из-под штанов трусы от Кельвина Кляйна.

— Хотел бы и я творить такое искусство. Бэкхён такой везучий и талантливый.

— Ты тоже весь в искусстве?

— Я рисую иногда, – признаётся Кёнсу. Это уже намного интереснее.

— Правда? Покажешь?

— Ха! – фыркает Кёнсу. – Ещё чего.

— Ну хё-ё-ён.

— Плакса, – но голос Кёнсу озорной, чего Чонин ещё никогда не слышал. Кёнсу улыбается до ушей, и Чонин не может не поддаться веселью. Он жаждет увидеть разные грани До Кёнсу, собрать кусочки мозаики в обмен на кусочки своего сердца. Равноценный обмен.

Осмелев больше, чем обычно, Чонин приближается и расслабленно переплетает их пальцы. Кёнсу не отстраняется. Они наслаждаются присутствием друг друга под теплым светом круглых лампочек, развешанных над ними. Бледное лицо Кёнсу очаровательно покрывается румянцем, и Чонину нестерпимо хочется прикоснуться к коже и погладить.

Что-то сдвигается в их сердцах. Мир Чонина уже не станет прежним.

— Хён! Мы без тебя сейчас уедем!!! – дурацкий Сехун вечно всё портит.

— Иду! – Кёнсу больше не смотрит на него и высвобождает свою ладонь, чтобы догнать компанию у выхода.

А Чонин – он же Чонин, и поэтому отпускает.
.

Сегодня день кимчи спагетти; Кёнсу выгоняет из дома Бэкхёна с Чанёлем, а Чонина – приглашает на ужин.

Так-так, не нужно строить надежды на ужин при свечах на балконе с романтичными переливами скрипки на фоне. По версии Ким Чонина, они ещё на первой стадии дружбы, а до вершины (то есть, момента, когда они признаются друг к другу в вечной любви) ещё очень далеко.

Упорный труд, вечера кино, прогулки под звездами, душещипательные беседы в мягком свете ароматических свечей... да, всё будет идти гладко и постепенно.

Ну, по крайней мере, Чонин так надеется.

Он нарочно выливает на себя много пахучего геля для душа, смешивая всё подряд из всего своего арсенала бутылочек, пока не начинает пахнуть одуряюще. Нет, нельзя действовать Кёнсу на нервы на первой встрече тет-а-тет. В итоге, он моется антибактериальным мылом вместо цветочных гелей. Вдруг у Кёнсу аллергия на лаванду? Вдруг Чонин будет пахнуть, как девчонка?

Не-не-не, Чонин должен непременно испускать тестостерон каждой клеточкой мужественного тела. Он никогда не цеплял на себя платьица сестёр и не баловался с косметикой мамы в несознательном возрасте. Он гонял в футбол с мальчишками, даже несмотря на то, что с трёх лет занимался балетом. Всё равно он был пацаном. А все улики, доказывающие обратное, уже давно уничтожены.

И нет, Чонин не бежит вприпрыжку все четыре квартала до дома Кёнсу, как перевозбуждённая девчонка. Он не сглатывает нервно перед воротами, заламывая пальцы и всё размышляя, как лучше поздороваться с Кёнсу.

«Красивый дом» – не слишком ли дежурно и неискренне? Но «привет» – слишком сухо для радушного приветствия? Чёрт, вдруг если Чонин обнимет Кёнсу, тот психанёт и вызовет охранника, пипец, а денег на ужин нет, блин-блин-блин.

Но ничего этого не требуется, потому что в доме Кёнсу установлена охранная система из арсенала агента 007 и автоматические замки, открывающиеся только карточкой. А охранник где-то пропадает, возможно, где-то в кустах курит траву. Зашибись. Потрясающе. Вау, фантастик бэйби.

Чонин нажимает номер 1 на быстром наборе и ждет, пока Кёнсу ответит.

«Бип. Бип. Бип. Бип. Оставьте сообщение...»

Может, Кёнсу слишком увлеченно кипятит воду для вкусненьких спагетти. Ничего, Чонин – мирный человек с ангельским терпением. Он подождет, пока Кёнсу не перезвонит.

Только Кёнсу не звонит. Проходит 20 минут с последнего звонка, ветер становится всё холоднее, но Кёнсу не отвечает на звонки. Чонин молится, чтобы пришел кто-то из жильцов и открыл дверь, но нет, судьба жестока. В итоге, после 574861-го пропущенного звонка (ну ладно, всего три было), Чонину приходится позвонить Бэкхёну.

К счастью, Бэкхён отвечает, хоть и кажется не совсем трезвым, а Чонин надеялся на обратное.

— ЗДАРООООООВА! Ик! ККАМЧОНИНААААА...

Господи.

— Хён, – начинает Чонин, – ты можешь...

— Привет, Ккамчон! – трубку перехватывает дурак Чанёль, но он таки трезвый, поэтому Чонину остается надеяться только на дылду.

— Чанёль, Кёнсу-хён не отвечает на звонки. Я на улице торчу. Можешь... – ох, как ему неприятно такое говорить, – мне помочь?

В телефоне повисает тишина; Чонин вслушивается, дышит ли Чанёль, вдруг он скончался на месте от смеха.

— Ну так набери код.

— Но я не знаю код.

— Вот дебил, конечно, не знаешь.

— Ну, ёклмн, скажи его мне, неуклюжий...

Без паники, помощь уже близко! Когда Чонин угрожает лишить Чанёля достоинства, к двери уже летит Кёнсу с карточкой в руке. Ура!

— Кёнсу-хён идёт. Пока. До несвидания.

Если одна дверь закроется, то откроется другая.

— Чёрт, Чонин, прости меня, я не нарочно, просто забыл телефон на столе, блин, ты тут столько ждёшь, извини...

— Да ничего. Было интересно рассматривать разбитые горшки у двери, – к тому же, он увидел прелестного запыхавшегося и раскрасневшегося Кёнсу. Это уже награда за то, что он замёрз.

.

Что Чонин уже узнал о Кёнсу:
✔ Кёнсу никогда не отвечает на звонки. Лучше писать смс
✔ Кёнсу лучше всех готовит кимчи спагетти
✔ Кёнсу лучше всех
✔ Кёнсу всегда носит с собой айпод
✔ Кёнсу никому не позволяет приближаться к своей мастерской, которая находится не дома
✔ Кёнсу нравится жёлтый цвет
✔ И зелёный. Синий. Фиолетовый. И оранжевый. Вся грёбаная радуга целиком. Но только не серый. :'((((
✔ Кёнсу смотрит на людей даже на ходу. Так мило.
✔ Иногда Кёнсу пялится на губы людей, пока они говорят. Странновато. Но Чонину все равно нравится. Всем позволительны небольшие странности, кроме Пак Тупёля
✔Чонину нравится Кёнсу
✔Чонину очень-очень нравится Кёнсу
✔Чонину очень-очень-очень нравится Кёнсу
✔ Чонину так сильно нравится Кёнсу, что иногда это больно

.

— А ты в последнее время часто общаешься с Кёнсу, я посмотрю, – коварно замечает Лу Хань однажды после тренировки.

— О-о, Чонин в кого-то втюрился!!!

— Что?

— Что?

— Что.

— Блин.

— Чонин! – с силой хлопает его Исин по спине. – Хён за тебя очень рад! Пусть ваша любовь остаётся крепкой и никогда не пошатнётся, пройдя через огонь, воду и медные трубы. Но, пожалуйста, не забывайте предохраняться, особенно если...

— Да отвалите вы, козлодои! – Чонин пропускает мимо ушей смешки изо всех углов и громко хлопает дверью. Кёнсу уже ждёт его снаружи, уткнувшись в телефон.

— Хён! – зовёт Чонин, широко улыбаясь. Но Кёнсу, видимо, слишком увлечён телефоном и не слышит. Чонин хмурится.

— Кёнсу-хён! – снова пытается он, приближаясь до расстояния в несколько шагов, уж точно в пределах слышимости.

И только когда Чонин стучит по его плечу, Кёнсу вздрагивает и оборачивается. Странно, сегодня он без наушников. Чонину интересно, что же там такое читал Кёнсу, раз настолько сильно отвлёкся и не обращал на происходящее.

— Чонин! – Кёнсу сияет, как очаровательный пингвинчик. – Как прошла репетиция?

Чонин улыбается. Наверное, это стресс сказывается, он слишком много думает.

— Как обычно, всё ужасно. Но мы уже на пути к успеху. Концерт на следующей неделе, а с завтрашнего дня мы будем репетировать с оркестром в театре.

— М-м-м, это здорово.

— А это значит, что ты, наверное, уже не сможешь заходить за мной, чтобы потом выпить бубль-чая или поесть мороженого, – печально заканчивает Чонин.

Кёнсу замирает, и, видя его ошеломленное лицо, Чонин чувствует, словно его со всей дури ударяют поддых. Как будто Чонин украл у восьмилетнего малыша конфетки в Хэллоуин и лишил всю семью рождественской индейки.

— О.

— Извини, но просто до театра даже ехать полчаса, зачем тебе идти пешком так далеко.

— Да ничего, ты же не виноват, – Кёнсу вымученно поднимает уголки губ, но получается какая-то гримаса. Чонину тоже грустно, более чем, Чонин просто подавлен. Он больше всего обожает эти прогулки: обожает наблюдать, как Кёнсу говорит обо всём на свете; обожает, как распахиваются его огромные чистые глаза, когда Чонин привирает, а Кёнсу всё равно верит (нет, правда, он такой доверчивый), и особенно ему нравится, как голос Кёнсу с лёгкостью зажигает звёзды в сером, пустом мире Чонина.

На самом деле, возможно, Чонину Кёнсу нравится даже больше, чем танцы.

— Я заглажу вину! – он хватает хёна за руку и смотрит в глаза. – Вечер кино. Зайдем в магазин, купим ведро мороженого и что-нибудь классное посмотрим, – ведь люди обычно именно так борются с печалью, да?

Или переживают разрывы? Блин, Чонин не помнит, а Кёнсу вдобавок снова так пристально смотрит и пару раз моргает, а потом с его идеальных пухлых губ слетает звук, едва громче двадцати децибел.

Чонин иногда задается вопросом: о чём, интересно, думает Кёнсу, когда со стороны кажется, что Чонин сморозил глупость.

— Пороро.

— А? Что?

— Пороро, – Кёнсу говорит громче, увереннее. Что-то зажигается ярко в его тёмных глазах, и Чонин понимает, что не нужно задавать никаких вопросов, а просто согласиться.

— Хочу посмотреть Пороро.

— Конечно.

Ради Кёнсу – что угодно.

Позже, мучительно выбирая между ванильным и шоколадным мороженым (самый сложный в жизни выбор, но в итоге они покупают оба ведёрка), они решают превратить в домашний кинотеатр квартиру Чонина. Тот заранее предупреждает, что у него нет крутых колонок, поэтому придётся напрячь уши, чтобы всё расслышать, но Кёнсу отмахивается и говорит, что в любом случае всё одинаково звучит.

Правда, это звучит как-то грустно, отмечает Чонин про себя, толкая дверь и пропуская Кёнсу внутрь.

— Будь как дома, хён, я только сначала в душ пойду, и мы приступим.

— У тебя вообще нет ничего цветного? – хмурится Кёнсу.

— Мне нравится простота, – пожимает плечами Чонин, – ложки на кухне. Пожалуйста, сполосни их сначала, я уже забыл, когда в последний раз что-то ел дома.

Последнее, что он слышит до того, как закрывает дверь, – Кёнсу театрально вздыхает.

Слишком мило, – думает Чонин, раздеваясь и становясь под душ.

Как уже миллиарды лет известно человечеству, душ и ванна – лучшие места для совершения революционных открытий. Архимед открыл, как можно вычислить объем тела, в своей крохотной ванне, Сехун узнал о том, что любит Лу Ханя, намыливая голову шампунем, Исин обнаружил, что души не чает в единорогах и т.п. Но за пятнадцать минут в душе Чонина не посещает озарение, так как он слишком занят тем, что нужно вымыть волосы как можно быстрее, чтобы дорогой гость не торчал в одиночестве слишком долго.

Вместо этого он кое-что обнаруживает, спустя несколько минут, как он вылезает из ванны.

Звонит домашний телефон, но Чонин и наполовину ещё не успевает привести себя в порядок.

— Хён!!! – кричит он, торопливо натягивая штаны. – Возьми трубку, пожалуйста?!

Ноль реакции. Телефон продолжает противно пиликать.

— Хён?! – тупая одежда. Если б никого не было, Чонин бы голышом выбежал и ответил.

Звонок стихает, как только Чонин вылетает из двери, с налипшими на лицо мокрыми волосами и падающими с их кончиков каплями воды. Включается автоответчик, и Кёнсу нигде нет. Чонин настораживается.

— Хён? – зовёт Чонин, осторожно приближаясь к единственному оставшемуся месту в крошечной квартире – кухне.

Он замирает, заметив, что Кёнсу стоит к нему спиной и разглядывает фотографии, прилепленные к штукатурке.

Если честно, Кёнсу сегодня совсем какой-то рассеянный. Отвечает медленнее, чем обычно, а то и вообще не реагирует, даже когда Чонин громко зовёт его с расстояния метра.

Чонин складывает кусочки мозаики. Автоответчик не смолкает: сестра оживленно болтает и журит его за то, что он вечно где-то пропадает.

— Кёнсу, – зовет Чонин, и каждый слог наполняется уверенностью.

Кёнсу не отвечает. Он слишком увлечён детскими фотографиями Чонина (дурацкая нуна, зачем вообще их тут повесила) и очерчивает тонкими пальцами контуры по-детски пухлых щёчек.

Чонин закусывает губу и подходит ближе.

— Хён, – он стучит его по плечу.

— Чонин! – Кёнсу всегда говорит негромко и неразборчиво. Теперь всё становится на свои места.

— Хён, – неважно, позовёт ли Чонин громче, чтобы Кёнсу расслышал, потому что в этом-то и дело. Кёнсу не может.

— Ты не слышишь, да? Работает автоответчик, но ты совсем не реагируешь. Ты не ответил на звонок не потому, что меня проигнорировал, а потому что не слышал, верно?

Кёнсу не слышит.

Кёнсу глухой.

.
Вечер кино проходит по плану. Они сидят на диване в ожидании начала «Пороро», а Чонин размышляет, не забрать ли ему пульт и не выключить звук полностью, потому что какой смысл, если Кёнсу вообще не слышит?

Так, это грубо. Он берёт свои мысли обратно и про себя извиняется перед Кёнсу.

Вот это ужас, субтитров нет! Чонин искоса смотрит на Кёнсу, устроившегося на другом конце дивана и ложка за ложкой поедающего ванильное мороженое. Почувствовав вторжение в личное пространство, Кёнсу поворачивается и моргает.

— Слишком тихо? – спрашивает он и увеличивает громкость.

Печаль в том, что в квартире Чонина очень, очень тонкие стены. Несмотря на то, что громкость терпимая, старушка-соседка с 24657584-мя кошками снова нажалуется в домоуправление, если Пороро не перестанет весело петь с друзьями свою песенку.

Так что в целях собственной безопасности, Чонин забирает пульт и уменьшает громкость на несколько делений.

Кёнсу вопросительно смотрит, наверное, задетый этим поступком.

— Соседи будут ругаться.

— А.

Тишина оглушает. Чонин неуютно ёрзает на месте, потому что, ну, просто потому что. Так странно говорить с Кёнсу теперь, когда он знает, что его барабанные перепонки на самом деле не вибрируют, чтобы передать звук в среднее ухо. В памяти всплывают все случаи, когда он еле внятно что-то бормотал, и Чонину стыдно за то, что Кёнсу пришлось с таким трудом читать по губам.

Понятно, почему Кёнсу всегда пару секунд медлит, прежде чем что-то ответить.

Может, Чанёль прав, – Чонин козёл. Как он мог не заметить этого до сих пор и не избавить Кёнсу от необходимости читать по губам?

Как вообще Кёнсу смотрит эту хрень без субтитров? Откуда он знает, что глупый пингвин придумывает с друзьями всякие коварные делишки и шалости? Как может Кёнсу наслаждаться мультиком, не слыша дурацкие звуки на заднем плане и детскую песенку, и тем более, не слыша даже собственный голос?

И как будто специально, Кёнсу цитирует слова Пороро, идеально попадая в голос Ли Сон.

Серии длятся всего пять минут, но Кёнсу со стопроцентной точностью проговаривает каждую фразу.

— Я миллион раз смотрел этот мультик.

— О.

— Это последнее, что я смотрел по телевизору, прежде чем перестал слышать.

Чонин не знает, что сказать. Кёнсу пристально смотрит, закусив губу и будто бы ожидая ответа. Но центр Вселенной Чонина – неловкость (и До Кёнсу), он не знает, что правильно говорить и в какие моменты, в отличие от Лу Ханя, и чуть более, чем часто из-за этого он попадает в неприятности.

— Я говорил с тобой, потому что ты не знал. Ты бы меня не осуждал, не смотрел бы так, как сейчас. Я был бы нормальным, понимаешь? Я редко говорю с Чанёлем и Бэкхёном, они говорят, что мне необязательно напрягаться ради них. Но дело в том, что я хочу говорить. Я скучаю по тому, что использую голосовые связки.

— Кён...

— Мне нравится говорить с тобой, Чонин. Нравится видеть, как ты смеёшься и улыбаешься, хоть я и не слышу. Мне нравится говорить с тобой, даже если я не слышу то, что говорю.

— Кёнсу...

— Мне нравится быть с тобой, – шепчет Кёнсу.

— Хён.

— Пожалуйста, не сердись, – Кёнсу крепко зажмуривается и утыкается лицом в колени. – Не презирай меня.

Блять. Да как вообще он может презирать... блин. Ну блин. Как же это бесит. Чонин трёт щеки руками и глубоко вздыхает. Плачут только слабаки. А Чонин – сильный мужик, он не плачет.

— Иди сюда, дурачок, – он тянет Кёнсу за руку к себе на колени и впускает в своё сердце, где делится теплом и уютом без лишних слов.

— Глупый хён, – Чонин гладит мягкие щёки. Они такие гладкие, как он и представлял; словно кожа младенца или бутон розы в конце весны.

— Ты мне нравишься больше, чем ты можешь представить. Никогда не смогу тебя презирать.

.

— Получается, ты не придешь на концерт.

— Глупости. Приду, конечно.

— Но ты же не слышишь.

— Я могу чувствовать вибрации через пол. Просто нужно разуться.

— М-м-м.

— К тому же, Чонин, есть вещи, которые чувствуешь сердцем.

Чонин думает, что Кёнсу абсолютно прав.

.

Медленно, незаметно, но верно Кёнсу начинает оставлять вещи в квартирке Чонина.

Сначала одежду, когда приходит на очередной Пороро-марафон или просто остаётся на ночь. Квартира Чонина состоит из серого и белого цветов, и в шкафу вся одежда аккуратно разделена по цветам – чёрный, белый, серый, но однажды Чонин просыпается в обнимку с До Кёнсу, потом открывает шкаф и понимает, что в нём поселились крапинки красного, жёлтого и синего.

Странно, но он не возражает. На самом деле, признаёт он, это здорово.

Старт с мажорной ноты. Хороший знак.

.

После бесконечных изматывающих интенсивных репетиций в течение полугода, Чонин, наконец, стоит за кулисами и чувствует, как внутренности собираются в клубок нервов, пока Одетта танцует на пуантах под трагичный аккомпанемент струнных и исчезает под мантией Ротбарта.

Занавес опускается, как только гаснет свет. Исин спрыгивает с платформы и хлопает Чонина по спине, отчего черные перья на его спине подрагивают. По довольному лицу Хичоля Чонин понимает, что они отлично справились с тем, чтобы погрузить публику в безрадостную атмосферу.

Пришло время сиять.

— По местам! Ккамчон, помни, сегодня твой день рождения, ты Зигфрид, ты КАЙ, а не Ким Чонин. Улыбайся. Естественно. Ну, пошёл.

Кёнсу сидит где-то в зрительном зале (наверное, возле колонок, чтобы ощущать вибрацию музыки) и наблюдает. От одной только мысли об этом у Чонина душа в пятки уходит, так что он едва не спотыкается по пути, как только раздаётся музыка.

Сюжет идиотский, признает он. Нужно стоять на платформе, как глупый невежественный принц, крутить пируэты по сцене и танцевать с дамами, которые совершенно его не интересуют, а потом выдвинуть тупейшую идею отправиться на охоту просто потому, что он видит в небе стаю воображаемых лебедей (может, в начале XIX-го века уже был распространен крэк, кто знает).

Но ради публики (и собственной жизни), он глупо улыбается и как можно чаще смотрит зрителям в глаза, в поисках личика с огромными глазами и пухлыми губами среди океана незнакомых.

Увы, акт завершается, прежде чем он находит Кёнсу. Танцуя по пути за кулисы, он видит: там стоит Хичоль, скрестив на груди руки с зажатыми листами сценария, с очень свирепой рожей (которая появляется только в худшие дни перед тем, как судьба мира опасно повисает на его губах).

Дело плохо.

— Какого хера, Ким Чонин?! Что за говно! Ты вообще на сцене или где?! Я с тебя шкуру сдеру заживо, если ты мне балет испортишь.

Ким Хичоль как всегда пафосен и сердито топает, огрызаясь на каждого несчастного, кто попадается на пути к выходу. Дверь за ним с грохотом захлопывается, кордебалет разбегается, а Чонин уныло плетётся на сцену.

С другого конца кулис на него угрожающе зыркает Кристал. «Возьми себя в руки, Ким Чонин», – сердито проговаривает она одними губами, – не прощу, если всё испортишь». Чонин закатывает глаза и выходит под софиты.

.

Па-де-дё в третьем акте – одна из важнейших частей спектакля; это поворотный момент, начало конфликта, когда Зигфрида обманывает Одиллия, и в этот момент Чонин должен непрерывно смотреть Кристал в глаза и верить, что любит её.

«Боль, желание, страсть, – слова Хичоля звенят в ушах, перемежаясь тысячекратно отрепетированными па, – ты должен заставить зрителя почувствовать вашу любовь. Этот акт создан для вас с Кристал».

Но ему тяжело. Хоть Кристал и гладит его ласково и еле ощутимо по щекам, он способен думать только о Кёнсу. Кёнсу на фоне, Кёнсу танцует среди кордебалета, Кёнсу очаровательно улыбается, когда Чонин неосторожно закрывает глаза во время пируэта, Кёнсу стоит возле Кристал, которая молча посылает ему лучи ненависти, потому что он угрожает испортить весь балет, ради которого они истекали потом, кровью и слезами.

Кёнсу везде.

И когда Кристал наклоняется к нему и прогибается назад, то задевает губами его ухо и шепчет:

«Люби меня»

Чонин закрывает глаза.

Открыв их, он понимает – Кёнсу исчез.

Остался только КАЙ.

.

— Улыбайся, Чонин, – бормочет Исин на поклоне. Публика взрывается овациями. Чонин всё правильно сделал, все довольны, кроме него самого.

— Ты отлично справился, Чонин, – хлопает его Хичоль по спине, пока они бредут по узкому коридору к гримерке, – заставил зрителей забыть о кошмарном начале и ошеломил своей игрой в финале. Внезапный поцелуй в третьем акте отлично получился.

В любой другой ситуации Чонин уже бы на седьмом небе отплясывал жете, услышав редкую похвалу от сварливого режиссера, но на этот раз чихать он на это хотел. Наоборот, он скидывает чужую руку с плеча и особенно громко хлопает дверью.

Раз Хичоль может устраивать сцены, почему ему нельзя?

Каждый уголок гримерки забит цветами. Желтые нарциссы и красные розы улыбаются яркими пятнами, поздравляя с отличным выступлением. Ему от этого должно стать легче? Эти идиотские растения заставят всю злость испариться?

Нахрен то, нахрен сё, нахрен всё. Нахрен цветочки.

Чонин в ярости скидывает ни в чем не повинную корзинку со столика и смотрит, как она катится по полу и ударяется об открывающуюся дверь.

— Чонин? – раздается тихий голос, и в неприбранную комнату заглядывает Кристал.

— Чего тебе, Кристал Чон? – выплёвывает он, не в духе для всех её принцессных закидонов.

— Ты был великолепен, знаешь? И, м-м, – Кристал взволнованно осекается и сглатывает, – извини, что поцеловала. Я в курсе, что это не по сценарию, но надо было хоть что-то сделать, чтобы ты вошёл в образ. Извини.

Чонин вздыхает. Неприятно признавать, но если бы не этот внезапный поступок, то ещё до конца спектакля весь зрительный зал бы опустел. Да и было всего-то лёгкое прикосновение к губам. Вообще ни о чём. Он целовался ещё в школе, так что какая разница.

— Ничего страшного. Спасибо. Ты тоже молодец.

Кристал неловко улыбается.

— Ну, так, я пойду, наверное. Отдыхай.

Чонин кивает и желает ей то же самое.

— Да, кстати, – балерина возвращается, пока не закрылась дверь, – кажется, у сцены тебя кто-то ждёт.

Кёнсу.

— Увидимся на неделе на репетиции.

Чонин даже не ждёт, пока дверь закроется, и молниеносно стягивает с себя балетный костюм, переодевается в штаны и серую майку. Он хватает сумку и бежит со всех ног по коридорам, потому что его ждёт Кёнсу; Кёнсу сам ждёт его.

Когда он выходит из-за тяжёлого бархатного занавеса и выбегает на пустую сцену, то видит, что Кёнсу стоит на том же месте, где он сам во время поклона. Что-то вспыхивает в сердце Чонина, и он роняет сумку на пол.

— Хён.

Неловко. Лицо Кёнсу пустое и нечитаемое, и Чонину кажется, будто он предал Кёнсу в тот миг, как прижался к губам Кристал. Её прикосновение обжигает щёку, словно водка в горле.

Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет, прочь из моей головы, прочь-прочь-прочь...

— Ты потрясающий, – наконец улыбается Кёнсу, но улыбка его не доходит до глаз. Она так отличается от той, которую постоянно видит (и обожает) Чонин во время походов за бубль-чаем и мороженым после репетиций.

На потолке маячат тусклые светильники, будто преследуя и укоряя за то, что Чонин сделал с Кёнсу. Чонин пытается сделать шаг, но это так тяжело. Он не хотел, чтобы так вышло, не хотел, чтобы всё так получилось, чтобы он всё просрал из-за идиотской неспособности идеально выступить на грёбаном концерте. Кёнсу стоит на краю сцены так беспомощно и робко, так одиноко оглядывает пустые кресла.

И всё из-за Чонина.

— Ты потрясающий, – слабо смеётся Кёнсу, – все полюбили тебя. Я этому очень обрадовался, – и расстроился.

— Хён.

— Это было по-настоящему, – Кёнсу поворачивается; его глаза блестят от слез, а руки по бокам крепко сжаты в кулаки. Чонину невероятно грустно видеть его всего в паре метров, в одиночку пытающегося побороть слёзы. Чонин хочет разделить с Кёнсу эту борьбу с одиночеством в беззвучном мире, в мире без музыки, которая могла бы помочь справиться в сложные времена. Он хочет любить Кёнсу.

— Просто охренеть, как по-настоящему, – будто ты меня больше не любишь.

Внезапно что-то внутри Чонина взрывается и нахрен вспыхивает от избытка кислорода. Он не в силах смотреть, как Кёнсу отводит взгляд, так стараясь, чтобы горячие слёзы не полились из уголков глаз; не в силах смотреть, как Кёнсу думает, что прикосновение к губам и щекам его, блин, партнерши по балету вообще что-то значит – потому что оно не значит ровным счётом ничего, но больше всего не в силах смотреть, что Кёнсу винит себя в проблемах, которые собственно не существуют.

Так что Ким Чонин подходит к До Кёнсу, толкает его к грёбаной стене (хотя, наверное, слишком грубо) и целует до потери пульса. Кёнсу в шоке широко распахивает глаза, а Чонин смотрит на него через приоткрытые веки, грубо сминая его губы, но вскоре закрывает глаза, потому что тёплые, маленькие ладони тянут его голову к себе, чтобы он не отстранился. (Чонин безумно за это благодарен, потому что просто не мог представить, что бы было, если б Кёнсу его оттолкнул и бросил одного на сцене).

Кёнсу, несомненно, неопытен (не то, чтобы Чонин был сильно опытен, просто у него было несколько девушек и парней, которые научили много чему интересному), поэтому Чонин медленно заставляет Кёнсу разомкнуть губы и впустить его. Чонин ласково наклоняет голову Кёнсу за подбородок, чтобы потянуть губами за его нижнюю губу, и это, видимо, правильное решение, потому что Кёнсу стонет нереально громко и приятно, и Чонина это так заводит, что его не остановить, и его руки отчаянно скользят по уже смятой рубашке Кёнсу.

— Чонин, стой... – выдыхает Кёнсу.

Ни за что Чонин не послушается. Он только-только вышел из подросткового возраста и требует более острых ощущений, чем прыжки во время жете, посему его неприличное поведение в публичном месте оправдано.

— Чон... м-м-пф...

Кёнсу с силой отстраняется, и Чонин сердится, но раскрасневшиеся щёки и припухшие губы, которыми Кёнсу хватает воздух, – слишком милое зрелище, и Чонин облизывается.

Кёнсу хнычет. Чонин обижается.

— Что, мои поцелуи настолько отвратительны, что ты так рьяно меня отталкиваешь?

— Н-нет, – заикается Кёнсу, и господибожемойдокёнсухватит, Чонин не в силах вынести, потому что кровь приливает вниз, и он не может держать себя в руках, Боже. – Мне просто несколько тяжело...

— Ой, заткнись, хватит болтать, и дай я тебя уже поцелую.

Этим Кёнсу и занимается весь вечер, вжимаясь лопатками в стену, когда Чонин тяжело наваливается и пригвождает к стене коленом, страстно целуя.

Ночью Чонин берёт его жарко и вбирает в себя медленно, крепко удерживая ладонь на его животе, чтобы Кёнсу слишком сильно не ёрзал, хотя – ого, Кёнсу так толкается бёдрами, что Чонину срывает крышу.

Чонину так хочется, чтобы Кёнсу мог слышать, какие прекрасные звуки он издает, как отталкиваются от стен с дешевыми обоями нежные стоны и вздохи, как он дрожит от удовольствия и стонет имя Чонина раз за разом. «Прелестно», – думает Чонин, падая на постель рядом с Кёнсу, затуманненными глазами смотрящего на него.

— Люблю тебя, – шепчет он, когда Чонин подушечками пальцев гладит его по губам. Чонин замирает. Укол в сердце невозмозжно теперь не заметить. В глазах нестерпимо жжёт, и Чонин подавляет всхлип и прижимает Кёнсу к себе. Он жмурится до цветных кругов перед глазами, и у него перехватывает дыхание от того, насколько красиво взрывается ярко-зелёный и пронзительно жёлтый среди оттенков серого и чернильно-чёрного в его мире.

Кёнсу просто лежит и молчит, пока Чонин крепко сжимает его в объятьях, и его грудь вздымается вверх-вниз в жалкой попытке утихомирить неровное дыхание.

— Я тоже люблю тебя, – тихонько говорит он.

Если что и может сказать о том, что Кёнсу его слышит, так это то, что он ближе прижимается и утыкается в смуглую грудь Чонина, где сердце бьётся, словно волны о морские скалы: мерно, ровно и успокаивающе, баюкая и усыпляя до тех пор, пока он не начинает видеть яркие звезды, ведущие его к свету.

.

Наутро Чонин просыпается от негромкого шума в ванной. Его мозг ещё затуманен сном, да и сам Чонин измотан вчерашними событиями, так что он плюхается обратно на подушку и вдыхает цитрусовый запах Кёнсу, впитавшийся в простыни.

М-м, обалдеть. Может, они ещё разочек того, а потом будут умильно лежать в обнимку и строить планы на будущее, как в кино?

Стойте, что это за шум? У Чонина нет радио, а телефон уж точно не будет сам по себе включать музыку, если только глупые нуны ничего с ним не сделали.

Мелодичное пение продолжает услаждать слух Чонина, и он медленно поднимается, впитывая высокие ноты, заглушающие шум воды. Кёнсу поёт, нахрен поёт, и, чёрт возьми, он так классно это делает. Лучше толстых оперных певиц на спектакле, на который их когда-то водил Хичоль.

Кёнсу не перестаёт петь, даже выйдя из душа. Вообще Чонин бы уже поджидал в засаде хорошенького, чистенького Кёнсу и затащил бы в постель, но не сегодня. Он так зачарован, как поёт Кёнсу, будто бы он совсем не глухой, и просто сидит на кровати и пялится на дверь ванной, пока она не открывается.

Кёнсу выходит и сразу же пятится, увидев, как пристально смотрит на него Чонин.

Да, хён, ты смотрел на меня точно так же.

— Что? – защищается Кёнсу, крепко вцепившись в полотенце на случай, если Чонин решит выкинуть какую-нибудь дурость, например, прижать его к стене или типа того.

Полотенце – лучший товарищ и самодельное оружие с тех пор, как нападение на вышедших из душа людей стало популярным видом спорта.

— Хён, это ты пел?

— Ну, да... - божечки, смущенный Кёнсу такой милый, Чонин просто не знает, что делать с чувствами.

— Не знал, что ты поёшь.

— О. Э-э, я занимался пением до того, как оглох.

Лицо Чонина мгновенно превращается в лицо ребёнка, щеночка которого побил сосед-задира и ещё оскорбил любимую покойную бабулю.

— Не смотри так на меня, Ккамчон, одевайся лучше.

Чонин театрально ревёт в подушку.

— Ты назвал меня Ккамчоном.

.

— 52 сообщения, – объявляет Кёнсу, включив телефон в прачечной.

— Хм-м, – Чонин хмурится и включает свой телефон тоже. Ухмылка на его лице бесценна: одно за другим сыпятся оповещения о миллиарде сообщений на автоответчике, скопившихся за ночь.

— 139 пропущенных и 120 угроз жизни.

— Неудивительно, – смеётся Кёнсу, запихивая простыни в стиральную машину и нажимая нужные кнопки, чтобы всё заработало. Чонин вообще не желает знать, каким образом Кёнсу шарит в таких вещах, ведь он оставался на ночь всего пару раз и уходил вместе с Чонином рано утром.

Из него точно выйдет отличная домохозяйка, вернее, в данном случае, домохозяин.

Бззз. Бззз. Бззз.

Контакт: Пак Тупёль.

Ёлки.

— Мне ответить? – спрашивает Чонин, опасаясь за свою жизнь.

Кёнсу на мгновение задумывается, задержав палец над кнопкой «Ответить».

— Лучше да.

— Хорошо.

— ТЫ-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы, КИМ ФАКИН ЧОНИН, КАКОГО ХЕРА ТЫ СУКИН СЫН НАХРЕН ПОХИТИЛ НАШЕГО КЁНСУ...

— Я никого не похитил, кретин, он сам пришел ко мне домой...

— ЧЕМ ВЫ ВООБЩЕ ТАМ ЗАНИМАЛИСЬ, А? В МОНОПОЛИЮ ИГРАЛИ И БУМАЖНЫЕ ДЕНЬГИ СЧИТАЛИ ИЛИ ЧТО...

— Я всего-то его лишил невинности...

— ВОТ ТЫ СУКА, КИМ БЛЯТЬ ЧОНИН, КЛЯНУСЬ МОГИЛОЙ ТВОЕЙ БАБУШКИ...

Чонин элегантно кидает орущий телефон в барабан стиралки и незамедлительно нажимает на «старт». Он поворачивается к Кёнсу, обомлевшему от такого безрассудного, но всё равно крутого и свэгового поступка.

— Упс, выскользнул.

Кёнсу так умилительно фэйспалмит, что у Чонина внутри все скручивается, и ему хочется затискать Кёнсу до хруста в костях.

— Так какие у нас на сегодня планы? – спрашивает Чонин, когда они выходят из прачечной час спустя; сломанный телефон выкинули в ближайшую мусорку, а Кёнсу сжал в маленьких ручках белые простыни, чистые и сухие (и готовые к тому, чтобы их снова вечером запятнали, но тс-с-с, Кёнсу ни слова, это сюрприз).

Кёнсу не сразу отвечает, вместо этого сначала он заправляет кровать. И как бойфренд своего будушего домохозяина, Чонин помогает надеть наволочки на мягкие подушки, хотя он сомневается, вдруг Кёнсу не разобрал, что он сказал.

Но как только Чонин собирается повторить вопрос, Кёнсу резко вскидывает голову с мрачным и серьезным выражением.

— Может, мы пойдем ко мне в мастерскую? – сухо произносит он.

Чонин за многие годы, проведенные в сфере искусства, знает, что художники – очень скрытные и замкнутые существа, которые наотрез отказываются показывать свои работы, пока не доводят их до конца и совершенства, чтобы выставить с гордостью напоказ всему миру. Художники, при всем уважении, – эгоисты, но это их натура, ведь они стремятся к совершенству, они перфекционисты, которые придираются к каждой мелочи и задаются каждым значением каждой отдельной буквы в стихотворении, пока не будут довольны, – что случается крайне редко.

Поэтому, когда Кёнсу неохотно приглашает Чонина в свою студию, тот растроган. Невероятно растроган и улыбается как можно ярче и благодарнее, и Кёнсу заметно расслабляется, когда Чонин преодолевает расстояние между ними и осыпает его нежными легкими поцелуями.

— С удовольствием. Это честь для меня.

.

— Ладно, я тебя предупреждаю заранее, – говорит Кёнсу в 54897-й раз по дороге в отдалённый заброшенный район, – это явно не то, что ты представляешь, стереотипные луга-поля и прочая чушь, это видавшее виды место, поэтому не говори потом, что я не предупреждал, если твои большие ожидания обманутся.

— Да-да-да, хён, ты это уже в 54897-й раз говоришь, и я добровольно согласился на посещение твоей мастерской.

— Я знаю, но пообещай, что не будешь смеяться, ладно? Я знаю, что ты сторонник всякого эмо-дерьма типа «мир-состоит-лишь-из-черно-серо-белого», поэтому не смей, чтобы я заметил, что ты неодобрительно фыркаешь, потому что так явно будет.

Чонин скалится, а Кёнсу выжидающе смотрит на него.

— Отсутствие веры в меня крайне оскорбительно, хён.

Кёнсу притворяется, что не видит ничего, что произнесли его мудрые уста. Чонин дуется, но недолго, потому что Кёнсу вдруг останавливается перед большим заброшенным сараем. Он достаёт связку ключей и отпирает дверь с торца, нервно поглядывая на Чонина, который притворяется, что его очень интересует бурьян под ногами.

Чонин хочет увидеть каждую грань Кёнсу, поэтому он бы крупно солгал, сказав, что ждёт не дождётся исторического момента в их совместной жизни.

Кёнсу без слов хватает его за запястье и ведет в тёмную комнату. Но через два шага Чонина внезапно выталкивают обратно на свет, и за ним с грохотом хлопают дверью.

Они снова на улице, Кёнсу со скоростью света запирает дверь и уходит в десять раз быстрее, чем обычно, оставляя Чонина, разинув рот, смотреть ему в ссутуленную спину.

Чонин практически забывает, что надо бы идти за Кёнсу, потому что иначе он останется вдали от цивилизации и вечно будет жевать траву, как корова.

— Хён! – он срывается с места и бегом догоняет Кёнсу, который отказывается смотреть в глаза.

— Хён, – Чонин хватает его за плечи и пригвождает к земле, – что...

— Не могу. Не могу впустить тебя, – произносит Кёнсу, всё ещё не смотря на Чонина, – прости. Я понимаю, что так дико хотел увидеть всю херню, что я пишу, но я просто не готов...

Как бы это ни было избито, Чонин затыкает Кёнсу поцелуем. Это очень эффективно, плюс Кёнсу понимает, что, несмотря на неожиданную смену планов, Чонин справляется с бурей разочарования и не сердится.

— Ничего, – он улыбается и вытирает слезы, блестящие в уголке глаза Кёнсу, – я всё понимаю.

Он правда понимает.

Может, понять каждую до единой молекулу Кёнсу он не в силах, но в жизни ничего не даётся на блюдечке с голубой каёмочкой, дорога не вымощена желтым кирпичом.

Со временем он поймет.

.

— Ты точно не злишься, что я зря отнял у тебя столько времени? – Кёнсу беспокойно смотрит на Чонина по дороге домой.

— В последний раз говорю, До Кёнсу, – не злюсь, но если ты ещё раз меня спросишь, то очень сильно рассержусь, – Чонин смеряет Кёнсу надменным взглядом, но видать, тот слишком всерьез это воспринимает, потому что дальше целых два дня Кёнсу ни разу не выходит на связь. Чонин круглыми сутками дежурит у телефона в ожидании звонка, сообщения, чего угодно (по пути они заходят в магазин и покупают дешевый б/у-шный телефон взамен умершего аппарата Чонина)

Когда возобновляются тренировки, Чонин постоянно бегает к телефону в сумке, и Хичоль едва не попадает ему в лицо коробкой вонючих пуантов – Чонина в минуту опасности спасает только быстрая реакция.

Но, увы, её недостаточно, чтобы спасти от ожидания и надежды на то, что зазвонит телефон.

День второй:

— Чувак, ты его точно ничем не разозлил после концерта? – уточняет Исин, бесцеремонно плюхаясь рядом с Чонином, взглядом буравящим дырку в телефоне.

Пардон, Чжан Исин, кто тебе вообще позволил делить место с танцором Ким Чонином и дышать с ним одним воздухом?

— Ой-вей, может, секс был ужасным? – предлагает Сехун с другого конца зала, и все на него оборачиваются. Даже Ким Хичоль роняет ланчбокс и даже не смотрит, что из него всё высыпается на пол.

Бля.

— О Сехун...

— О Боже, секс правда был ужасным!

— О Сехун, я убью тебя.

.

День третий:

Да не может быть, Чонин прекрасный любовник!!!

Невозможно!

Богохульство!

Бестактность! Как у этого дебила Сехуна язык вообще повернулся?! А Лу Хань-то вроде не хвастается каждый день, как ему здорово Сехуна трахать, да?

Ха!

Но блин, сейчас не об этом.

.

День четвертый:

Но может, ну вдруг...

Черт возьми, правда было так плохо?

.

День пятый:

— Господи, Чонюня, возьми уже кота за яйца и поговори с Кёнсу! – раздраженно воскрицает Лу Хань.

Да, точно. Шикарная идея, Лу Хань, фантастическая. Почему же Чонину это в голову не пришло?

— Лу Хань-хён такой умный!!! Обожаю Лу Ханя-хёна!!!

— О Сехун, заткнись, пожалуйста.

.

После репетиции Чонин первым выбегает из студии, даже не попрощавшись с Хичолем (все равно этот козёл не заслуживает) и бежит восемь кварталов к дому Бэкхёна и Тупёля.

Добежав до ворот, Чонин внезапно вспоминает, что в данном здании установлены замки из арсеналов агента 007. И снова охранника нигде не видать, поэтому Чонину ничего не остаётся, как позвонить Бэкхёну, не преминув до этого выразиться несколькими красочными и витеватыми словосочетаниями.

Фотограф отвечает после третьего гудка.

— Ккамчон!

— Хён, можно поговорить с Кёнсу-хёном?

— Хм-м? Кёнсу? Подожди...

— Здравствуйте! Благодарим за звонок в службу поддержки специально для таких идиотов, как Ким Чонин. Сейчас мы...

— ЗДОРОВО, ЧАНЁЛИТА.

— ...переведем ваш звонок в пучину неизвестности, попробуйте перезвонить через триллион лет...

— ЧАНЁЛИТА, НЕ СМЕЙ ОТКЛЮЧАТЬСЯ, А ТО Я...

— И ЧТО ТЫ? В ПРОШЛЫЙ РАЗ ТЫ САМ ОТКЛЮЧИЛСЯ, ККАМЧОН. ТЫ ОГОРЧИЛ ЧУВСТВА МОИХ ЧУВСТВ.

— Прими мои искренние извинения, я случайно уронил телефон в стиральную машину, – а что? Это правда. Отчасти. Но чем меньше Тупёль знает, тем крепче спит.

— Врёшь. Ты украл Кёнсу!!! Гнусный вор, ты украл его у нас! Тебя кто вообще из тюрьмы выпустил?!

— Он со мной был счастлив! Не смей меня обвинять в похищении, потому что он хотел быть со мной, тупой ты мамонт.

— Откуда тебе знать, был он счастлив или нет? Если б ему было хорошо, он бы не перестал с тобой общаться, а?

Чонин ошеломлён. Впервые в жизни Пак Чанёль говорит абсолютно разумно и логично, и Чонин не знает, что ему ответить. Конечно, если Кёнсу был с ним счастлив, он бы не бросил его в неведении. Он не заставил бы Чонина трястись над телефоном, засыпать под повторы Пороро в компании ведерка с мороженым, таявшим от того, что слишком долго стоит на столе.

Может, Чонин и правда всё просрал. Эта мысль крайне расстраивает, он не чувствовал подобное уже давно. С того дня, как он впервые увидел Кёнсу и врезался в него дождливым летним утром, его жизнь превратилась в американские горки эмоций, и несколько недель он двигался по этим горкам всё выше и выше – в никуда.

— Так что прошу покорно меня извинить, у меня свидание с моим Бекончиком...

— Чанёль, дай мне поговорить.

В телефоне повисает загробная тишина. Может, Пак Чанёль там скончался от шока? Но вообще он уже должен привыкнуть, что его называют по имени; с чего Чонину быть исключением.

— Если он не хочет меня видеть, то ладно, – всё равно продолжает Чонин, – но можно мне хотя бы поговорить с ним и всё выяснить?

Чанёль по-прежнему молчит. Может, это и правда конец; начало падения на их американских горках. Набрав так много потенциальной энергии, карусель готова выпустить максимум кинетической и умчать Чонина в геенну огненную. Возможно, правильно говорят, что нет взлётов без падений.

— Ладно, похоже, Чанёль неспособен внятно артикулировать и строить связные предложения, поэтому говорить буду я. Ккамчон, дабы спасти тебя и твою истинную любовь, с радостью сообщаю, что Кёнсу сейчас нет дома.

— Хён...

— И не было уже четыре дня.

— Что?!

— Он наверняка заперся в мастерской и наслаждается жизнью.

— Ладно, хорошо, спасибо...

— Но, предупреждаю, Чонин, когда он уходит туда, то ему действительно нужно побыть одному. Если он тебе несколько дней не писал, этому определенно есть веская причина, так? Кёнсу не безрассудный и не беспечный, он наверняка принял взвешенное решение и доверяет тебе достаточно, чтобы ты не противился, да?

На этот раз замолкает Чонин, впитывая слова Бэкхёна, как губка.

— Решать тебе, – продолжает Бэкхён. – В любом случае, если Кёнсу вернется, мы тебе сообщим. Мы тоже переживаем, знаешь. Мы же вместе выросли.

— Хорошо. Спасибо, хён.

— Без проблем. До скорого!

.

Если кто-то решил, что Чонин, как послушный мальчик, послушается Бэкхёна и Кёнсу, пойдёт домой и будет, блин, сидеть у телефона и ждать звонка от возлюбленного, – он глубоко заблуждается.

Нет, не то чтобы Чонин не верил Кёнсу, но бросить его на произвол судьбы в этом жестоком мире было бы идиотизмом. Если Кёнсу нужно передохнуть и Чонин его достал, то Чонин с этим смирится.

Но только после бесстыдных немужественных рыданий и стенаний и десятка бутылок соджу...

Он бредёт по слякоти прочь от города. По пути вспоминая, куда сворачивать и куда не заходить, Чонин размышляет о своих чувствах.

Он любит Кёнсу. Так сильно, что ему больно. Он любит, как Кёнсу смотрит на него безотрывно по утрам, со складочками-лучиками вокруг глаз и приподнятыми щеками; он любит, как Кёнсу сначала съедает все тапиоковые шарики в бубль-чае, а потом только пьёт сам чай, неизменно направляя трубочку в верном направлении, чтобы втянуть черные жемчужинки; он любит, как Кёнсу пристально смотрит на него, когда он говорит, хоть это для Кёнсу обязательно; то, как Кёнсу тает в его объятьях, – словом, всё.

Кёнсу – ядро жизни Чонина, его душа. Жизнь без Кёнсу стала просто невозможной с того дня, как он заметил его жёлтую фигурку в нескольких метрах от себя.

Чонин подходит к двери сарая. Бурьян всё ещё цветёт и пахнет, вдохновляя Чонина на то, чтобы он храбро принял самые сложные в жизни решения (ещё сложнее, чем выбор между ванильным и шоколадным мороженым), несмотря на то, как ему этого не хочется.

Говорят, что по жизни он носится бесцельно, закрыв глаза.

Чонин всегда спорит с этим.

А теперь – нет.

Может, так и есть. Может, он всегда смотрит на вещи только со своей точки зрения; хочет, чтобы всё было, как нужно ему.

Ему стыдно, но отступать поздно.

Чонин думает, надо ли постучаться из вежливости, но решает испытать удачу и поворачивает ручку.

Дверь отворяется, и Чонин заходит внутрь.

Ему в нос ударяет резкий запах льняного масла, отчего он закашливается, но постепенно привыкает и идёт дальше по потертому деревянному полу узкого коридора. Он чувствует себя персонажем какой-то фэнтезийной РПГ, обследующим заброшенный дом в поисках древнего утерянного сокровища, которое способно спасти мир, покончить со злом и страданием и всё такое. Через двенадцать шагов он подходит к следующей двери, и за ней, он уверен, будет Кёнсу.

Чонин не утруждается постучать и распахивает дверь: Кёнсу всё равно не услышит.

И тут у Ким Чонина случается самый захватывающий момент за все двадцать лет его жизни. Вся комната завалена холстами, картинами, коллажами и скульптурами всех известных человечеству цветов и оттенков.

Жёлтый, голубой, фиолетовый, бледно-розовый, зелёный... и посреди всего этого, на стремянке стоит До Кёнсу, рисующий и вдыхающий жизнь в гигантский холст размером пять на полтора метра. Самое поразительное, что на этом холсте – Чонин; три разноцветных Чонина, от черного и белого до ярких, аляповатых цветов и нежных пастельных оттенков розового, жёлтого, оранжевого и зелёного.

Потрясающе.

Чонин так заворожен картиной, что не замечает, как Кёнсу в упор смотрит на него круглыми от шока глазами и едва не роняет палитру, спускаясь вниз по ступенькам.

— Чёрт, Чонин, ты зачем пришел?! Чёрт, ты не должен был это увидеть, пиздец, Господи, ты наверное думаешь, что я псих и какой-то совсем кошмарный крипи-сталкер, я все могу объяснить...

— Кёнсу, – Чонин настолько ошеломлён, что забывает добавить «хён», – почему ты пятый день меня игнорируешь? Это просто пытка.

— Ну, ты понимаешь... – Кёнсу отворачивается и очаровательно чешет шею, оставляя на коже ярко-красную полосу. На коже очень сексуальной шеи, которую Чонин обожает прикусывать и оставлять на ней красные следы, помечая территорию и делая Кёнсу только своим. – Мне предложили выставить несколько работ через две недели и, ну, ты меня, в общем, на всё это вдохновил, и Боже, прости меня, пожалуйста, я твой нос испортил, пожалуйста, не сердись, – умоляет он.

Повисает тишина, но потом Кёнсу ожидающе смотрит на Чонина.

— Тебе нравится? Знаю, что лицо получилось ужасное, да и с анатомией плохо, но я старался.

Ужасное? Да Чонину насрать, насколько он ужасен на картине. Ему важен только человек, неловко стоящий перед лестницей, раскрасневшийся, кусающий губы, в мятой рубашке, запачканной каплями красной, синей, зеленой, всех цветов радуги краски, и то, что сам он совсем ничем не расстроил и не разозлил Кёнсу.

Каждый день подсказывает Чонину очередную причину для бесконечного списка «Почему я до смерти люблю До Кёнсу». Сегодня причина простая и ясная. Просто Кёнсу – это Кёнсу, вот так. Милый, добрый и любящий Кёнсу, в которого он влюбляется раз за разом с той их встречи под ливнем. Поэтому Чонин подходит к нему, хватает в охапку и прижимается губами, целуя так, будто в последний раз.

Это лучшая из причин, почему он любит Кёнсу.

.

— Так он не злился?

— Нет, конечно.

— Значит, повезло тебе, Ккамчон. Личная жизнь не разрушена.

— Ага. Кстати, Сехун, он сказал, что секс был отличный.

.

Всеобщее заблуждение о человеческом сердце заключается в том, что люди считают, будто эмоции вырабатываются и управляются этой мышцей, и то, что мы делаем из любви или под влиянием любой другой эмоции, исходит именно от сердца.

На самом деле, всё не так. Всё, каждая мысль и действие, исходит от мозга, от синапса к синапсу, от интернейрона к интернейрону, от афферентного пути к эфферентному и обратно. Сердце, на самом деле, всего лишь кусок мяса, перекачивающий кровь из легких во все тело через большой и малый круги кровообращения.

И именно чонинов глупый, забитый только Кёнсу, Кёнсу и вечной нерушимой любовью к Кёнсу мозг приказывает ему мотаться с ним по городу в поисках новой мастерской.

Плевать на ностальгию и сентиментальности: вентиляция в том видавшем виды сарае никуда не годится. Чонин выбирается оттуда, провонявшись льняным маслом и дешевой древесиной – понятно было, что это здание долго не продержится. Несколько дней он вымывает запах из волос, и с этого момента Чонин понимает, что уже не будет прежним.

Так что Чонин взваливает на себя ответственность, как подобает замечательному заботливому бойфренду экстраординарного художника и будущего Пикассо До Кёнсу, и впервые за семнадцать лет занятий прогуливает репетицию, чтобы найти новый дом для 86516354-х шедевров Кёнсу. Что-нибудь с кучей окон для вентиляции и надёжной пожарной лестницей, это точно. Если же Кёнсу не нравится свет и он хочет провести жизнь под землей, как одинокий крот, что ж, его проблема: шторы не просто так придуманы.

— Чонин, еще далеко? – впервые в жизни Кёнсу канючит, пытаясь не отставать от размашисто шагающего по жизни Чонина.

— Не очень, – по словам Исина, он должен был встретиться с неким Джинки, который приведёт их в местечко на оптимальном удалении от города, чтобы по утрам не просыпаться от рева моторов и громких сигналов.

— «Не очень» – это сколько?

— Тише, малыш, уже пришли.

— Чего? Ты привел меня в кафе? Чонин, ты приболел? Я не могу рисовать в кафе.

Чонин обиженно смотрит на Кёнсу, но любовь превозмогает всё, даже обиду на бесчувственное замечание, поэтому он пропускает фразу мимо ушей.

Оглянувшись по сторонам, Чонин замечает нужного человека, замотанного по нос в шарф и прислонившегося к кирпичной стене. Чонин хмурится, потому что осень ещё далеко, – но не суди и не судим будешь, поэтому он подходит к нему и чуть кланяется.

— Добрый день, меня зовут Чонин.

— Скехехданфдлди.

Чё?..

— Чонин, – шепчет Кёнсу на ухо, когда они уже тащатся за этим чудиком, представившимся как Онью (который, может, ещё страннее, чем Чанёль, омг), – ты уверен, что он не опасен?

— Ну, если не считать, что он еще странноватее, чем Тупёль, то да, думаю, все норм.

Слава Богу, Онью не приводит их на заброшенную свалку металлолома, где в засаде их уже поджидает мафия, чтобы потом продать на органы на черном рынке. Вместо этого они подходят к огромному гаражу, в котором раньше жил художник по имени Ким Чонун, более известный, как Йесон.

— Ого! Я его знаю! – гордо восклицает Кёнсу. – Его живопись на черепахах просто невероятная, почти как водные лилии Моне.

Ага, на черепахах. Водные лили. Но ладно, к делу.

— Если понравится, то добро пожаловать. Заплатите позже. Вот мой номер, если согласитесь, – Онью пишет номер на бумажке и протягивает Чонину, а потом растворяется в суетливой толпе пятничного утра.

— Пойдём, посмотрим.

Чонин молча наблюдает из-за спины Кёнсу, как тот заходит внутрь и изумляется простору их новой пустой гостиной.

Кёнсу раскидывает руки, восхитительно улыбаясь, и кружится по пустой комнате, уже представляя себе гладкие стены в теплых пастельных тонах, картины и скульптуры.

Кёнсу как будто танцует, несмотря на то, что ничего не слышит.

Чонин давится всхлипом.

Кёнсу никогда не услышит его голос; никогда не услышит, как искренне Чонин каждый день признается ему в любви, будь то за обедом или провожая до дома, когда Чанёль требует, чтобы малыша вернули домой. Кёнсу никогда не услышит музыку, под которую танцует Чонин на концертах, и никогда не услышит, как громко бьётся сердце Чонина ради него.

Но что хуже всего, Кёнсу никогда не услышит свой собственный голос, мелодичный, сочащийся золотистым мёдом, которому Чонин отдал свою душу, едва только услышал его песню. Голос нежный, как шёлк, едва громче шёпота. Почему так нечестно, что Чонин может восхищаться... любить голос Кёнсу, а сам Кёнсу – не может?

Чонин не осознаёт, что молча плачет, пока Кёнсу не становится перед ним и не кладет маленькие ладони на его щёки и не смахивает горячие слёзы. Он встревожен, и Чонин думает, что это совершенно не подходит его красивому фарфоровому лицу.

— Что такое? – шепчет он, едва превышая голосом порог в двадцать децибел громкости, который способны уловить человеческие уши.

Чонину ещё сильнее хочется зареветь, потому что Кёнсу сильный, а он слабый.

— Нечестно, – он плачет тихо, хоть Кёнсу и не слышит его, и утыкается лицом в плечо, на которое опускал голову уже бесчисленное количество раз.

Жизнь сама по себе штука нечестная. Чонин в будущем усвоит этот урок тяжело и больно.

.

— Ты точно хочешь покрасить стены в этот оттенок жёлтого, хён? – Чонин тычет пальцем в ведро японской краски, которую они купили накануне. Тогда он думает, почему бы не согласиться с Кёнсу и не покрасить стены в светло-кремовый жёлтый, но сейчас Чонину приходит в голову: раз стены все равно будут увешаны портретами и пейзажами, – то зачем мучиться?

Плюс ко всему, мог бы сэкономить тысяч пятьдесят на краске, валиках и малярном скотче. Жаба душит.

— Ага. Люблю жёлтый. Он яркий, как сама жизнь.

Чонину не нужно других объяснений. Этого достаточно, чтобы он заткнулся хотя бы на три минуты.

— Давай, помоги налить краску в поддон, Чонин.

— Да, мэм.

Но Чонин – неаккуратная ленивая жопа, а Кёнсу – перфекционист, поэтому в итоге Кёнсу в одиночестве красит грязную цементную стену в желтый, а Чонин сидит на кусочке газетки и потягивает персиковый чай из баночки (чужой, между прочим), наблюдая, как напрягаются и расслабляются плечи Кёнсу при каждом движении валика.

Офигенное бесплатное шоу. Хроники художника До Кёнсу и его бесполезного товарища Ким Чонина, смотрите только в нашем кинотеатре.

— Чони-и-и-и-н... – громко вздыхает Кёнсу и сердито смотрит на Чонина, который робко улыбается.

— Я устал, – хнычет тот.

— Я как бы тоже.

— Но ты же привык работать с краской.

— Это не считается, и это ты знаешь.

— Ты же меня любишь, – шутит Чонин, но, если честно, в какой-то мере это проверка реакции Кёнсу на подобное заявление.

— Ага, и мне интересно, почему.

Ой.

— Мне тоже, хён, мне тоже.

Но, к счастью, Кёнсу уже отворачивается к стене и не видит, как Чонин двигает губами. И этого достаточно, чтобы Чонин заткнулся до конца дня и, наконец, занялся чем-то полезным.

Они решают закончить уже с наступлением темноты. Чонин молчаливо помогает Кёнсу собрать инструменты и накрыть всё газетами, чтобы оставшаяся краска не высохла. Он предлагает понести рюкзак Кёнсу, потому что так должны поступать заботливые бойфренды, и думает: ничего страшного, что Кёнсу не знает, что он влип в него по уши.

— Ты чего такой серьёзный? – пихает его Кёнсу, когда их окутывает прохладный сеульский воздух.

— М-м? Ничего.

— Не «ничего», Чонин, я вижу, что ты почему-то баттхёртишься. Тебя Чанёль обидел? Честное слово, у этого придурка язык, как помело.

А Чонин клянётся, что ничего не может долго скрывать от Кёнсу. Ладно, Чонин сам признается. Кёнсу может и посмеётся, что Чонин такой глупый и серьёзный – неважно, главное, чтобы Кёнсу был рядом.

— Хён, – Чонин смотрит ему в глаза. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

На лице Кёнсу лишь ласковая улыбка и внимательный взгляд, и этот образ выжигается в мозге Чонина на вечную память, если вдруг между ними что-то не сложится (как бы он ни боялся этого).

— Что такое? – мягко спрашивает Кёнсу.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь, – чёрт, голос стал дёргаться, всё не так должно было пойти, он должен был ответить спокойно и рассудительно, а не так – но Чонина несёт, и слова слетают с языка, быстрее гребаных электромагнитных волн со скоростью света. – Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. Я хочу с тобой состариться. Я хочу смотреть, как ты получишь первую награду и международное признание, как ты оставишь Чанёля и Бэкхёна-хёна и переедешь ко мне. И столько всего ещё, что список я бы целый день нахрен писал...

— Чонин...

— Я очень, очень, очень люблю тебя, – голосочек, родненький, не срывайся сейчас, дома мы обязательно зальем горе, только не сейчас, – но ничего страшного, если ты меня не любишь, я просто хочу провести с тобой всю жизнь, кормить тебя, стареть вместе и смотреть, как по очереди помирают наши несуществующие коты...

— Чонин, – Кёнсу, как всегда, обхватывает его лицо ладонями и накрывает слёзы на щеках. Его голос такой уверенный. Чонину интересно, знает ли сам Кёнсу об этом. Чонин постоянно забывает, что Кёнсу сильнее, и что, в большинстве случаев, именно он удерживает их вместе и не даёт потерять почву под ногами.

Икар взлетел слишком высоко, и солнце обожгло его крылья, Чонин. Я стану крыльями, которые унесут тебя ввысь, но ещё всегда буду напоминать, что время от времени нужно спускаться на землю и возвращаться домой.

— Я тоже люблю тебя, – Кёнсу говорит так убеждённо, что Чонин практически верит.

— Но ты не знаешь, что я люблю тебя так сильно. Ты ведь не слышишь.

Кёнсу печально улыбается и убирает руки с залитых слезами щёк Чонина. Холодный ветер кусается, как только Чонин теряет теплое прикосновение. А потом Кёнсу берет широкую ладонь Чонина и прикладывает к своей груди, и делает то же самое в ответ. Чонин чувствует, как быстро-быстро бьётся сердце в груди Кёнсу, питая весь организм алой, полной кислорода кровью, и понимает, что именно это делает их живыми.

Не мозг. Не гениальный разум. Ни один из нейронов.

А сердце.

— Чонин, – Кёнсу тоже плачет, и в его слезах отражаются последние лучи закатного солнца, словно драгоценные бриллианты в пять карат, и Чонину хочется собрать их губами. Кёнсу не может плакать, так нельзя. Чонин должен заставлять его улыбаться и чувствовать себя любимым.

— Есть вещи, которые чувствуешь сердцем.




Я чувствую твоё сердце в своём.

.