epilogue

Они сидели в гостиной. За окном лето давно вступило в свои права, и даже вечерами было душно, но они открыли окна, и лёгкий ветер колыхал занавески, принося с собой запах свежескошенной травы и жасмина.

Дженни на диване, поджав под себя ноги, в лёгком светлом платье и кофте от этого же платья в редкий розовый цветочек.

Манобан на полу, на пушистом ковре, положив голову на колени Дженни. Волосы шатенки были распущены, на голове синяя кепка. Серая домашняя кофта с логотипом компании казалась сейчас отличным выбором. Несмотря на жару, Лиса была ледяной. Такой она бывает только когда невероятно переживает.

Дженни смотрела в потолок. Её левая рука лежала на животе — машинально, привычно, будто уже что-то чувствовала. Хотя, кроме надежды, чувствовать было нечего.

Рядом с ней, на журнальном столике, лежал белый пластиковый тест. Один единственный. Они договорились — никаких «пять штук для точности».

Один тест.

Один ответ.

Где-то вдалеке стрекотали сверчки. Вечерний воздух был тяжёлым, почти осязаемым, и Дженни чувствовала, как ладонь Лисы на её колене становится влажной — от жары или от волнения, она не знала. Холода ладоней она не чувствовала.

— Детка, — тихо сказала Лиса, глядя куда-то в стену. — Ты знаешь, что с первого раза может не получиться. Мы с тобой это уже обсуждали, и врач нам говорил это не раз. Не переживай, хорошо? Если что — мы попробуем ещё раз.

Дженни опиралась лбом на свою ладонь, смотрела на часы на другой руке. Секундная стрелка бежала по кругу — слишком медленно, слишком равнодушно.

— Лили, — сказала она. — Я с ума сходила из-за всех этих гормональных уколов. Мой живот похож на одну большую синюю шишку.

Лиса приподняла голову, посмотрела на живот Дженни. Платье было свободным, но она помнила эти синяки — каждый день, каждую инъекцию, каждый раз, когда Дженни морщилась, но не жаловалась.

— Я знаю, — сказала Лиса.

— Нет, не знаешь, — Дженни покачала головой. — Ты не знаешь, как это — колоть себя каждый день.

Лиса села, повернулась к ней лицом. Взяла её руку, сжала.

— Нини, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо встречала. И если у кого-то получится, то у тебя.

Дженни посмотрела на неё. На тёплые глаза, на лёгкую улыбку, на руки, которые гладили её пальцы.

— Ты так говоришь, будто я одна это делаю, — сказала Дженни.

— Ты не одна, — Лиса покачала головой. — Но уколы делаешь ты. И синяки — твои. И если мы плачем, то я плачу от того, что не могу забрать всю твою боль.

Брюнетка сжала ее руки и звучно выдохнула. Она часто срывалась на свою жену в последнее время из-за гормонов, но старалась себя контролировать по максимуму.

Лиса отпустила её руку, снова легла головой на колени Дженни. Её ладонь легла на живот, поверх тонкой ткани платья. Пальцы уже были тёплыми, и Дженни накрыла их своей рукой.

— Что бы ни было, — сказала Лиса. — Мы справимся.

— Я загадала на этот день рождения, чтобы у нас всё получилось с первого раза, — тихо говорила брюнетка, глядя куда-то в стену, на тени от камина. — Когда задувала свечи. Я загадала это.

Лиса подняла голову, посмотрела на неё.

— А я на своё загадала, чтобы твоё желание исполнилось.

— Я люблю тебя, Лалиса, — серьёзно сказала Дженни.

Лиса усмехнулась ей в обнажённое колено.
Дженни сейчас успокаивала их обеих этим предложением.

— И я люблю тебя, дорогая, — её пухлые губы оставили тёплый поцелуй на светлой коже ног.

Они замолчали. За окном подул ветер, распространяя по комнате звук шелеста листьев. Где-то далеко, сквозь открытое окно, доносился лай их двух собак: померанского шпица — Кума и большого добермана — Лав. Жизнь шла своим чередом. Но здесь, в этой комнате, время замерло.

— Сколько ещё? — спросила Лиса.

— Минута, — ответила Дженни, глядя на часы.

Лиса поднялась чуть выше, прижалась щекой к её бедру. Дженни гладила её по волосам, распутывая маленькие узелки, которые набились за день. Пальцы двигались медленно, почти гипнотически, но даже этот привычный жест не мог унять дрожь, которая пробегала по телу каждый раз, когда взгляд падал на белый пластиковый тест.

Эта минута казалась им дольше, чем всё время, что они были вместе. Дольше, чем два года до брака — с их первыми встречами, сомнениями, страхами, признаниями. Дольше, чем год после свадьбы — с их уютными вечерами, путешествиями, ссорами из-за того, кто забыл купить молоко. Дольше, чем все бессонные ночи, которые они провели, обсуждая этот день, этот тест, эту надежду.

Секундная стрелка ползла по циферблату, и каждая секунда отдавалась в висках глухим, тяжёлым ударом.

— Всё будет хорошо, — прошептала Лиса. Не то чтобы спрашивая, не то чтобы утверждая.

— Будет, — ответила Дженни. Её голос дрожал.

Они смотрели на тест.

Две минуты прошли.

Дженни протянула руку, взяла его. Пальцы дрожали так сильно, что Лиса боялась, что она уронит. Но Дженни держала крепко — вцепилась в белый пластик, будто от этого зависела вся её жизнь.

— Ну? — спросила Лиса, не в силах ждать.

Дженни молчала, смотря на белый предмет не моргая. Её губы дрожали, грудь поднималась и опускалась слишком часто, слишком глубоко. Лиса видела, как побелели костяшки её пальцев, как напряглась челюсть, как по щеке скатилась одна слеза, потом вторая.

— Мы будем родителями, — всхлипнула брюнетка.

Лиса села. Посмотрела на тест — на две чёткие розовые полоски. Потом на Дженни — на её мокрое лицо, на красные глаза, на дрожащие губы. Потом снова на тест — будто боялась, что если отведёт взгляд, полоски исчезнут.

— Мы будем родителями, — повторила она.

Дженни кивнула, не в силах говорить.

Лиса протянула руку, взяла тест из пальцев Дженни. Посмотрела на него ещё раз. Положила на стол. И только после этого обняла Дженни — крепко, так, что стало трудно дышать, встала с ней с дивана и закружила.

Дженни вскрикнула — от неожиданности, от восторга, от того, что это было слишком. Она вцепилась в плечи Лисы, чувствуя, как её ноги отрываются от земли, как комната вращается вокруг — стены, камин, тест на столе, их отражения в тёмном окне.

— Лиса! — крикнула она сквозь смех и слёзы. — Лиса, поставь меня!

— Не могу! — крикнула в ответ Лиса. — У меня получилось! У нас получилось!

Она закружила её ещё быстрее. Слёзы текли по щекам, но ей было всё равно.

— У тебя? — смеялась брюнетка, вцепившись в плечи Лисы. — Говоришь так, словно ты лично его сделала!

— Я помогала! — Лиса на секунду остановилась, всё ещё держа Дженни на руках, затем опустила, но не отпустила. Прижала крепче к себе. — Если бы это была я, а не ЭКО, у нас была бы уже целая футбольная команда.

— Твоё самомнение растёт с каждым годом.

Лиса рассмеялась. А потом принялась осыпать поцелуями лицо жены — лоб, щёки, нос, подбородок, уголки губ. Не пропуская ни сантиметра. Дженни в её руках прятала лицо и шею, потому что ей было щекотно, но Лиса не останавливалась.

— Я люблю вас, — сказала Манобан, кивая на Дженни и её живот. — Сколько бы вас там ни было.

_______________________________

Совещание шло уже второй час. Лиса сидела во главе стола, напротив — совет директоров, включая её мать, Читтип Манобан, которая сегодня прилетела из Таиланда специально для этого заседания. Цифры, графики, квартальные отчёты, планы на следующий год. Лиса слушала вполуха — одной рукой писала заметки, второй то и дело проверяла телефон.

Ни одного сообщения от Дженни. Это было странно. Дженни обычно присылала что-то каждые полчаса — фото собак, жалобы на отекшее лицо, ноги, просьбы привезти что-то вкусное.

— Миссис Манобан, вы меня слышите? — спросил финансовый директор.

— Ким-Манобан, — поправила его шатенка, возвращаясь в реальность. — Да. Продолжайте.

Телефон молчал.

В дверь постучали. Тихо, почти неуверенно. Лиса подняла голову.

Дверь открылась, и на пороге появилась Элис. Её лицо было бледным, пальцы сжимали планшет.

— Элис, — голос Лисы стал жёстче. — Что-то срочное? Я просила меня не беспокоить.

— Я прошу прощения, миссис Манобан, — Элис сглотнула. — Но звонила ваша жена...

Лиса встала со стула. Её лицо мгновенно потеряло всё выражение делового спокойствия.

— Что с моей женой? — спросила она.

Элис опустила глаза вниз. Она выглядела нервно — теребила край планшета, переминалась с ноги на ногу.

— Элис, — голос Лисы стал ниже, опаснее.

— Иди, — раздался спокойный голос с другого конца стола. Читтип Манобан сняла очки, положила их на стол. — Я закончу за тебя.

Лиса даже не успела подумать. Она оттолкнула стул — тот с грохотом упал сзади — схватила телефон, сумку и выбежала из кабинета.

— Спасибо, мам, — бросила она через плечо.

В коридоре она уже набирала номер Дженни. Шаг — гудок. Шаг — гудок. Шаг — гудок. Лифт не приезжал, и Лиса рванула к лестнице.

Дженни не брала трубку.

— Чёрт, — выругалась Лиса себе под нос, спускаясь по ступенькам. — Дженни, возьми трубку, пожалуйста.

Она выбежала через центральный вход, на ходу доставая ключи от машины. Сигнализация мигнула, дверь открылась, и Лиса запрыгнула на водительское сиденье, даже не пристегнувшись сначала. Снова набрала номер.

На этот раз Дженни ответила.

— Дженни! — выдохнула Лиса. — Слава богу! Почему ты не берёшь трубку, когда я звоню? Что случилось? Я уже еду, буду дома через двадцать минут.

В трубке было тихо. Только дыхание — прерывистое, сдавленное.

— Дорогая, — Лиса отправила телефон на подставку, включила громкую связь. Выкрутила руль, выезжая на дорогу. — Пожалуйста, не плачь. Расскажи мне, что случилось.

Дженни шмыгнула носом, пытаясь унять слёзы.

— У нас закончилась арахисовая паста, — сказала она.

Лиса моргнула.

— Что?

— Арахисовая паста, — повторила Дженни. — Та, которую я люблю. Органическая, без сахара. Она закончилась.

Лиса всё ещё не понимала. Она вела машину, смотрела на дорогу, но краем глаза видела телефон, на котором высвечивалось имя супруги.

— Я так сильно хотела просто съесть кусок хлеба с ней и малиновым джемом, — голос Дженни дрожал, срывался. — Но её не оказалось, Лиса.

Манобан прикрыла глаза на секунду, выпуская тихий выдох. Она была на таком важном собрании, они пытались согласоваться по времени несколько недель, а её жена подорвала её из-за пустой банки арахисовой пасты.

Дженни была ужасно сентиментальной, она постоянно плакала и просила внимания. Не то чтобы она не просила внимания до этого, но все эти восемь месяцев беременности она превосходила саму себя. Шатенке иногда приходилось брать всю работу на дом, потому что у Ким начиналась чуть ли не истерика от того, что Лиса уезжает в офис и оставляет её.

В доме почти всегда была Юна, помогала, готовила, рассказывала Дженни, как легче перенести то или иное. Но брюнетке всегда хотелось, чтобы её жена была рядом.

— Я куплю, — быстро сказала Лиса. — Я куплю тебе новую. Прямо сейчас. Я заеду в магазин.

Дженни снова шмыгнула носом, выпуская болезненный стон.

— У меня болит спина, — хныкала она в трубку.

Лиса сжала руль крепче.

— И ноги отекли, — продолжила Дженни. — Я похожа на пирог, Лиса. На большой, круглый, расплывшийся пирог.

— Детка, ты не похожа на пирог, — сказала Лиса. — Ты прекрасна всегда.

Дженни не прекращала плакать.

— Ты найдёшь молодую и стройную женщину и уйдёшь от меня к ней.

О боже.

Лиса закатила глаза. Хорошо, что её жена не видит её лица — ей был бы конец. Дженни снова начинала этот разговор. В четвёртый раз за эту неделю.

— Мне не нужна никакая женщина, — старалась держать голос спокойным шатенка, плавно перестраиваясь в другой ряд. — Ни молодая, ни стройная, ни какая бы она ни была. Мне нужна только моя отёкшая жена и наша дочь.

Дженни замолчала.

Лиса подумала, что ей удалось её успокоить.

— Ты считаешь, что я отёкшая?! — взвизгнула Дженни.

Лиса мысленно выругалась.

— Я... — начала она.

— Ты назвала меня отёкшей!

Это была жизнь шатенки. Она её любила. Любила свою жену и свою ещё нерождённую дочь.

— Не смей приезжать домой, — снова заплакала Дженни. — Я тебя прибью!

И она положила трубку.

— Боже, — заскулила Лиса, обгоняя машины на пути к супермаркету. — Я не доживу до её родов.

В супермаркете она купила всё — арахисовую пасту, малиновый джем, молочный шоколад с орехами, апельсиновый сок, колу без сахара, чипсы и ещё пару вещей, которые не были в списке, но которые Дженни всегда просила в третьем часу ночи. Шесть килограммов. Лиса тащила пакеты к машине и улыбалась.

Через двадцать минут она была дома.

Лиса открыла дверь, ожидая увидеть жену на диване, закутанную в плед, с опухшим лицом и красными глазами. Но Дженни стояла на кухне.

Босая, в квадратных очках — словно она не рыдала некоторое время назад, словно ничего не случилось. В огромной серой футболке Лисы, в которую она практически вросла за эти месяцы. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, выбившиеся пряди падали на лицо. Штаны спущены под животом, держались только на бёдрах.

Она стояла у блендера, пальцы нажимали на кнопки, аппарат громко урчал, перемалывая что-то внутри.

— Детка, — сказала Дженни, заметив Лису. Голос был бодрым, почти весёлым. — Я делаю смузи из манго, как ты любишь. Добавила немного протеина. Ты недобираешь белок в последнее время.

Лиса выдохнула. Поставила пакеты на стол. Обогнула жену со спины, опустила руки под её живот — тяжёлый, огромный, круглый. Слегка приподняла, беря вес на себя.

Дженни запрокинула голову Лисе на плечо с блаженным выдохом. Блендер всё ещё урчал, но ей было всё равно. Она закрыла глаза, расслабилась в руках Лисы.

— Так полегче? — спросила Лиса. — Сильно болит спина?

— Просто не описать словами, — ответила Дженни.

Лиса поцеловала её в щёку.

— Это на что ответ?

Дженни завела руку Лисе за голову, гладя по затылку, путая волосы.

— На оба, — сказала она. — Юна приклеила мне разогревающие пластыри, но пока легче не стало.

— Я взяла тебе киткат, бананы и моти с малиной, — Лиса кивнула на пакеты. — Давай сделаю тебе хлеб с арахисовой пастой и малиновым джемом?

Дженни поморщилась.

— Зачем? Я не хочу это. — Она повернула голову, посмотрела на пакеты. — Ты купила консервированные персики? Я очень хочу.

Лиса замерла.

— Ты же не ешь персики ни в каком виде, — осторожно сказала она. — Полгода говорила, что они пахнут ужасно. Я купила ананасы.

— Когда это я их не ела? — Дженни нахмурилась. — Персик — мой любимый фрукт.

— Дорогая, ты...

— Я хочу персики.

— Но...

— Персики, Лиса.

Лиса вздохнула и поцеловала Дженни в висок.

— Я сейчас съезжу за ними, — сказала она.

— Нет, нет, — Дженни поймала её за руку. — Не уезжай, я пошутила. Давай сюда ананасы.

Лиса достала из пакета банку с консервированными ананасами, открыла. Дженни протянула руку, хотела достать сама, но Манобан поддела вилкой кусочек и поднесла его к маленьким губам жены.

— Лили, я беременна, а не больна, — открывая рот на последнем слове и забирая кусок фрукта, говорила брюнетка.

Лиса вытерла капельку сока, что стекла по подбородку Дженни, и поцеловала её в щеку.

Телефон завибрировал.

Это была мама.

Шатенка взяла телефон.

— Да, — спокойно сказала она.

— Лиса, бюджет согласовали, не волнуйся, но нужно будет решить вопрос с Европейским филиалом.

Манобан младшая сжала переносицу. Конечно же, всё не будет так просто.

— Моего предложения им недостаточно? Я не могу сейчас просто подорваться и уехать в Милан, — расстроенно выдохнула Лиса.

— Давай я помогу решить, — жуя новый кусочек ананаса, говорила Дженни.

— Нет, ты и думать о работе не смей, — пригрозила ей пальцем жена. — Тебе рожать через три недели.

— Через две, — спокойно поправила её брюнетка, выпивая сок прямиком из железной банки.

— Через две?! — громко переспросила Лиса.

Её глаза расширились. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Телефон выпал бы из рук, если бы она не сжимала его так крепко.

— Ты не знаешь, когда у тебя жена рожает? — раздалось в трубке. Голос Читтип был спокойным, но в нём чувствовалось лёгкое раздражение.

— Погоди, мы уже на тридцать седьмой неделе? — не убирая телефон от уха, спросила Лиса у своей жены.

Она смотрела на Дженни так, будто та только что сообщила ей о конце света.

— Ну да, — Дженни вытерла руки о полотенце, подошла к календарю на стене, висящему на магните на холодильнике. — Сегодня понедельник. Тридцать седьмая неделя началась в субботу.

— Так что у вас случилось? Ложные схватки или шоколадное мороженое? — спросила мать в трубке.

На Лису лилась информация со всех сторон. Её голова готова была взорваться. С одной стороны — мама, которая уже строила планы на следующее совещание. С другой — Дженни, которая спокойно сообщила, что роды могут начаться в любую минуту.

— Арахисовая паста, — тише сказала она. — Мам, давай я позже перезвоню, я не могу сейчас решать этот вопрос.

— Элис скинет тебе всю информацию позже, — спокойно ответила Манобан старшая. — Поцелуй Дженни за меня.

— Хорошо, — убирая телефон от уха, сказала Лиса и отключила звонок.

Она выдохнула. Провела рукой по лицу. В голове гудело — бюджет, Милан, тридцать седьмая неделя, арахисовая паста, мама, Элис, ананасы.

— Кстати, — начала Дженни, и Лиса поняла, что сейчас будет что-то ещё. — Через два месяца свадьба у Розэ и Джису. Я не могу решить, в каком платье идти. Вдруг я не смогу достаточно похудеть к тому моменту?

Боже. Ещё и свадьба друзей. Она совсем об этом забыла. Свадьба Розэ и Джису — через два месяца. Платье, гости, подарки, банкет. И Дженни будет в платье. Их дочь будет на руках. И все будут смотреть на них. И фотографировать. И улыбаться.

Это катастрофа.

________________________________

Дженни вернулась домой после встречи, которая длилась всего три часа, но казалась вечностью. Она была в своём любимом костюме — бежевом, приталенном, том самом, в котором чувствовала себя уверенно и красиво. Волосы уложены, макияж свежий, туфли на низком каблуке — после родов она так и не привыкла к шпилькам.

Она открыла дверь и замерла.

Запах ударил в нос первым. Резкий, неприятный, невыносимый. Дженни поморщилась, прижала рукав пиджака к носу.

— Что здесь произошло? — прошептала она, входя в гостиную.

Картина была... апокалиптической.

Журналы валялись на полу, некоторые были порваны. Мягкие игрушки разбросаны по всему периметру комнаты — плюшевый мишка лежал под столом, заяц свешивался с края дивана, жираф уткнулся носом в ковёр. Посреди гостиной, на самом видном месте, красовалось большое мокрое пятно на ковре.

А из спальни доносился детский плач — громкий, отчаянный, безутешный. И голос Лисы — умоляющий, срывающийся:

— Детка, не плачь, пожалуйста... иначе я начну вместе с тобой...

— Лиса, — окликнула Дженни, двигая быстро рукой перед носом, чтобы прогнать запах. — Что у вас тут произошло?

Лиса вылетела из спальни. Её волосы были спутаны, на лице застыло выражение паники и полного изнеможения. Футболка — когда-то белая, а теперь серая и влажная — была покрыта какой-то субстанцией белого и жёлтого цвета. Края футболки были сырыми, свисали почти до колен.

На руках у Лисы рыдала Миу. Маленькая, красная, вся в той же субстанции, что и футболка Лисы. Её волосы прилипли к голове, кулачки сжаты, лицо мокрое от слёз.

Лиса быстро развернулась, подошла к Дженни и, не говоря ни слова, сунула ей в руки дочь.

— О господи, — выдохнула Дженни. — Что это? Нет, Лиса, я же в костюме от...

Она не успела договорить. Миу, оказавшись в руках матери, немедленно запустила свои маленькие, липкие пальцы в лицо Дженни. Белая субстанция размазалась по её щеке, по носу, по подбородку.

— Это... — Дженни замерла, принюхалась. Запах был знакомым. Слишком знакомым.

— Да, — кивнула Лиса, не дожидаясь вопроса. — Моча. И она ещё срыгнула на меня. Я не успела надеть ей подгузник.

Она переминалась с ноги на ногу, кусала губу и зажмуривала глаза.

— И если ты сейчас не сделаешь это сама, — голос Лисы дрожал, — то придётся убирать ещё и за мной. Потому что я больше не могу.

Она развернулась и бросилась в сторону уборной.

Дженни осталась стоять посреди разгромленной гостиной, с плачущей дочерью на руках, с размазанной по лицу кашей, в любимом костюме, который теперь был обречён.

— Лиса! — крикнула она.

Из ванной донеслось:

— Я в туалете!

— Ты оставила меня с ребёнком!

— Ты её мать!

— Ты тоже!

— Я сейчас выйду!

— Лиса!

— Дженни, пожалуйста!

Миу рыдала громче. Дженни посмотрела на неё, на мокрое пятно на ковре, на разбросанные игрушки, на порванные журналы. И вздохнула.

— Ну что, маленькая, — сказала она дочери. — Давай-ка тебя переодевать.

Миу всхлипнула, посмотрела на мать мутными глазами и снова зарыдала.

— Я понимаю, — кивнула Дженни. — Я бы тоже плакала на твоём месте.

Мимо пронеслись их собаки, таща в зубах игрушку серого слона, которую Розэ и Джису подарили малышке месяц назад. Слон был уже без уха и с оторванным хоботом.

Дженни понесла Миу в ванную. По пути она сняла пиджак — бежевый, любимый, испорченный — и бросила его на стиральную машину. Потом блузку. Потом посмотрела на себя в зеркало — вся в каше, с мокрыми от слёз дочери волосами.

Миу икнула и, кажется, почти улыбнулась.

— То-то же, — сказала Дженни. — А то расплакалась тут.

Дженни включила воду, налила в маленькую ванночку тёплой воды, добавила детское мыло.

— Ну и запах, — сказала она, морщась. — Ты что, копила это весь день?

Миу дрыгнула ножками, заколотила ручками по воде. Брызги полетели во все стороны — на Дженни, на стены, на зеркало.

— Тише-тише, — сказала Дженни, придерживая дочь. — Сейчас всё отмоем.

Она купала малышку — осторожно, чтобы мыло не попало в глаза. Дочь кряхтела, дрыгала ножками, но не плакала.

— Ну вот, — сказала Дженни, споласкивая её чистой водой. — Чистая, красивая. Прямо как мама.

Она достала Миу из воды, закутала в пушистое полотенце. Посмотрела на своё отражение в зеркале.

— Года так два с половиной назад, — выдохнула брюнетка. — Мама была очень красивой, поверь мне.

Миу улыбнулась — беззубой, мокрой улыбкой.

— Ты права, — сказала Дженни. — Маме нужно в душ.

Она вышла в коридор с дочкой на руках, столкнулась с Лисой. Шатенка вышла из уборной — босиком, с такими же спутанными волосами, в той же испорченной футболке и домашних штанах. Лицо было бледным, но спокойным.

— Прости, — сказала Лиса. — Я не справилась.

— Ты справилась, — Дженни покачала головой. — Ты продержалась три часа.

— Ковёр испорчен.

— Ничего страшного, — она поцеловала жену в щеку. — Он не первый.

— И мы порвали журнал, — виновато сказала Лиса.

Дженни громко вдохнула и закрыла глаза.

— Какой? — старалась она звучать спокойно.

— С нашим интервью после свадьбы, — она показала пальцами прямоугольник, очерчивая размер предмета. — Где мы на обложке.

— Лиса...

Манобан опустила взгляд в пол. Она знала, что этот журнал Дженни хранила на журнальном столике, перечитывала иногда, улыбалась. Он был не просто журналом — он был воспоминанием.

— Тебе очень повезло, что я тебя люблю, — Дженни ещё раз коснулась губами смуглой щеки жены. — Но ковёр моешь сама.

— Согласна, — Лиса кивнула, не поднимая глаз.

— И журнал... — начала Дженни.

— Я найду копию в офисе, — перебила Лиса.

Дженни смотрела на неё. На виноватые глаза, на покусанные губы, на руки, которые гладили по голове Миу.

— Ладно, — вздохнула Дженни. — Иди уже, мой ковёр, а потом и себя.

Лиса подняла глаза. Улыбнулась — виновато, но с надеждой.

— Иди, — повторила Дженни, кивая в сторону коридора, где хранились вещи для уборки.

Лиса поцеловала её в щёку, потом Миу в макушку и пошла за ведром.

— Я люблю вас, — крикнула она уже из коридора.

— И мы тебя, — качнула она дочь на руках. — Да, малышка?

Миу улыбнулась, высовывая ручку из-под одеяла, пытаясь дотянуться до удаляющейся спины Лисы.

_________________________________

На улице была весна. Снег давно растаял, на деревьях только-только распускались почки, воздух пах сырой землёй и чем-то сладким. Лиса уехала забирать Миу от бабушки ещё утром, и Дженни осталась одна.

Она сидела на диване с чашкой чая, смотрела в окно и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера Лиса была её девушкой, а сейчас жена. Ещё вчера Миу делала первые шаги, а сегодня ей уже три года.

Дверь открылась.

По коридору громко зашлёпали резиновые сапожки — розовые, с жёлтыми утятами. Миу бежала так быстро, как только могли её маленькие ноги.

— Мама! — закричала она, влетая в гостиную.

Она подбежала к Дженни, обхватила её за ноги, прижалась щекой к коленям. Дженни поставила чашку, погладила дочь по голове — тёмные локоны спутались, щёки горели румянцем.

— А ты почему одна? — спросила Дженни, поднимая Миу на руки. — Где дада?

Миу вытянула маленький палец и указала на входную дверь.

— Почему она отпустила тебя одну? Она в гараже? Во дворе?

Миу пожала плечами, замотала головой, потом снова показала на дверь.

— Не знаю, — сказала она. — Дада на улице.

Дженни вздохнула. Спустила дочь на пол.

— Детка, сними сначала обувь, прежде чем ходить по дому.

Миу, не оборачиваясь, на ходу начала скидывать сапожки — один отлетел к дивану, второй закатился под стол. Босиком она побежала в ванную — мыть руки, как её учили.

— Дада! — крикнула Дженни, повысив голос.

Она одёрнула себя почти сразу — хмуро смотря на дверь, за которой скрылась малышка. Ким слишком часто называла так Лису при дочери. Теперь приходится терпеть последствия в виде оговорок.

— Лили! — позвала она снова.

Тишина. Дженни нахмурилась.

— Лалиса Манобан!

И тут дверь открылась.

Лиса стояла на пороге. Волосы — короткие, чуть выше плеч, как на их совместной фотографии в спальне.

В руках шатенки было несколько пакетов — больших, тяжёлых, с логотипом дорогого детского магазина.

— Прости, детка, — сказала Лиса, переступая порог. — Я забирала вещи из багажника.

Она подошла к Дженни, поцеловала её в губы — долго, глубоко, так, будто не видела несколько дней. Дженни ответила, мягко проводя большим пальцем по скуле любимой.

— Почему ты отпустила Миу одну? — спросила она, отстраняясь.

Лиса посмотрела на дочь, которая уже выбежала из ванной и неслась обратно в гостиную.

— Дженни, я остановилась прямо у входа, — сказала Лиса. — С ней ничего здесь не случится.

Миу врезалась в ногу брюнетки, крепко обхватывая её руками. Дженни машинально, не думая ни секунды, положила ладонь на маленькую голову, перебирая тёмные волосы.

— Ладно, — выдохнула она. — А что за пакеты?

Лиса тяжело вздохнула. Посмотрела в чёрные глаза брюнетки с выражением, которое Дженни знала слишком хорошо — смесь вины, усталости и любви.

— Не говори мне... — начала Дженни.

Лиса кивнула.

— Да. Это всё мама.

— Сколько?

— У нас ещё четыре пакета в машине. Для дочери.

— Четыре? — Дженни прикрыла глаза.

— И один для меня, — добавила Лиса. — Два для тебя. И коробка с игрушками, которую Миу выбрала сама.

— Лиса...

— Мама сказала: «Вы не можете запрещать мне покупать вещи своей единственной внучке просто потому, что боитесь её избаловать. Я не боюсь». — Лиса развела руками. — Вот так она сказала.

Дженни открыла глаза. Посмотрела на пакеты, на Лису с короткими волосами, на Миу, которая уже сидела на полу и пыталась надеть снятые сапожки обратно.

— Вообще-то я не боюсь её избаловать, — сказала Дженни. — Я боюсь, что в нашем доме не останется места для нас.

Ким посмотрела на дочь, которая бросила надевать сапожки и теперь пыталась залезть в пакет.

— Миу, не трогай, — сказала она. — Там не игрушки.

— Там игрушки, — возразила Лиса. — Я же сказала, коробка с игрушками. Которую Миу выбрала сама.

— Так она у бабушки выбирала игрушки?

— Она у бабушки делает всё, что захочет.

Дженни вздохнула. Отпустила Лису, подошла к дочери, взяла на руки.

— Ну что, маленькая, — сказала она. — Рассказывай, что вы там делали с бабушкой.

Миу, сияя, начала рассказывать — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Дженни слушала, кивала, иногда улыбалась. Лиса стояла рядом, смотрела на них и чувствовала, как сердце начинало трепетать каждый раз при виде её девочек.

— Я люблю вас, — сказала она.

Дженни подняла голову.

— Мы знаем, — ответила она. — Мы тоже тебя любим, дада.

— Я очень люблю даду, — сказала малышка быстро, прерывая свой рассказ, а после продолжила дальше.

Лиса подошла ближе. Поцеловала в щёку сначала дочку. Та даже не обратила внимания — только рукой махнула, как будто отгоняла муху. А затем — Дженни в губы. Быстро, но с чувством, притягивая её лицо к своему ладонями. Пальцы скользнули по щеке Ким, задержались на подбородке.

— Идите отдыхайте, — сказала Лиса, отстраняясь. — Я разберу оставшиеся вещи и присоединюсь к вам.

— Поторопись, ладно? — Дженни убрала выбившуюся каштановую прядь жены ей за ухо. — Я соскучилась.

Лиса поцеловала её ещё раз — коротко, в уголок губ.

— Хорошо. Я быстро.

Дженни кивнула и ушла с дочерью в гостиную. Лиса осталась в коридоре с пакетами. Она разбирала их медленно — не потому что хотела тянуть время, а потому что в каждом было что-то, что заставляло её улыбаться. Маленькие платья, панамки, сандалии с блёстками и огромный плюшевый кролик, которого Лиса не помнила, когда покупала.

Из гостиной доносился голос Дженни — она что-то рассказывала Миу, переспрашивала про бабушку, смеялась. Лиса прислушивалась к этому звуку и чувствовала, как усталость от дороги уходит.

________________________________

Манобан смотрела на часы уже в десятый раз за последние пятнадцать минут. Стрелка ползла неумолимо, а совещание всё не заканчивалось. Напротив, кажется, только начиналось.

Она сидела во главе стола, Дженни — справа от неё, как всегда. Их пальцы под столом были переплетены — Лиса сжимала ладонь жены то сильнее, то слабее, выбивая нервный ритм. Дженни отвечала лёгким поглаживанием — успокаивающим, но тоже напряжённым.

Совещание перенесли в последний момент. Полностью ломая их расписание. Лиса специально взяла Дженни с собой, зная, что та может ускорить процесс переговоров в несколько раз. Но сейчас не помогало ничего. Директора спорили о процентах, о сроках, о формулировках, о том, кто и когда подписывает окончательный вариант.

— У них игра идёт уже десять минут, — наклонилась Лиса к уху жены. — Миу не простит нас ни за что.

Дженни посмотрела на часы на запястье. Её челюсть напряглась.

— Я знаю, — сказала она. — Но мы не можем просто уйти сейчас. Собрание ещё не закончено.

Лиса тяжело вздохнула, провела рукой по волосам — уже привычный жест. Она специально освободила этот день. Перенесла три встречи. Отказалась от созвона с сингапурским офисом. И всё равно не успевала.

— Миссис Ким-Манобан, — обратился один из директоров. — Вы согласны?

— Да, — сказала Лиса.

— Нет, — одновременно с ней ответила Дженни.

Они посмотрели друг на друга. Дженни прищурилась.

— В смысле «да»? — спросила она. — У нас были другие условия.

Лиса чуть наклонилась к ней, понизив голос до шёпота:

— Я пытаюсь ускорить процесс.

— Соглашаясь на такой процент? — Дженни повысила голос, поворачиваясь к столу. — Ни за что. Я против.

И дальше Дженни сделала то, что умела лучше всего. Она разделала собеседников под орех — спокойно, чётко, без лишних эмоций. Цифры, факты, сравнения с конкурентами, перспективы на следующий квартал. Лиса смотрела на неё и поняла, что в очередной раз влюбляется. Директора сдались через пять минут.

— Юристы закончат здесь, — сказала шатенка, вставая. — Дженни, мы опаздываем.

Они выбежали из кабинета.

Лиса за руль, Дженни на пассажирское. Машина сорвалась с парковки так резко, что шины взвизгнули.

— Она нас убьёт, — сказала Дженни, пристёгиваясь.

— Если мы не приедем, — ответила Лиса, выкручивая руль.

— Ты превышаешь скорость.

— Мне всё равно, лучше штрафы, чем её запросы, — старалась спокойнее говорить шатенка. — Ты её избаловала.

— Я?! — громко удивилась Дженни. — Это ты на каждую надутую губу скупаешь полмагазина! Ты знаешь, что её в школе называют «Династия»?

— Её уважают, — обгоняя машины, говорила Лиса.

Дженни закатила глаза, но не стала спорить.

Они приехали на школьный стадион через двадцать минут. Лиса припарковалась на газоне — там, где другие родители побоялись бы, но ей было всё равно. Штраф потом. Сейчас — дочь.

Они протиснулись через трибуны, извиняясь перед теми, кому наступили на ноги. Лиса толкалась локтями, Дженни улыбалась и говорила «извините, прошу прощения». Нашли свободное место — в третьем ряду, ближе к центру поля.

Табло горело немилосердным красным: 1:0 не в их пользу. Таймер показывал тридцать минут первого тайма.

Миу была в штрафной, готовилась выбрасывать мяч. Её тёмные волосы были собраны в высокий хвост, на лице — то самое выражение сосредоточенности, которое Лиса видела каждый раз, когда Дженни работала над важным контрактом.

Одна из девочек из команды подошла к Миу, коснулась её плеча. Лиса не слышала, что она сказала.

Дочь повернула голову. Увидела их. Её лицо на секунду стало серьёзным — Лиса испугалась, что они опоздали слишком сильно. Но Миу посмотрела на мяч, потом снова на них. И улыбнулась.

Одними губами, без звука, она сказала: «Вы опоздали». Лиса сложила руки в молитвенном жесте, извиняясь. Дженни послала воздушный поцелуй.

Миу покачала головой, развернулась и выдохнула — глубоко, как учил тренер. Она выбросила мяч на поле, выбегая за ним следом.

Их дочь забила первый гол через семь минут.

Лиса не поняла, как это произошло — мяч переходил от игрока к игроку, девочки в синей форме мелькали перед глазами, и вдруг Миу оказалась у штрафной, приняла пас от подруги, обошла защитницу и пробила. Мяч влетел в верхний угол ворот.

С трибун закричали. Лиса закричала громче всех.

— Это моя дочь! — крикнула она, вскакивая.

— Тихо, — дёрнула её за рукав Дженни. — Ты мешаешь другим.

— Мне всё равно! Это она в меня!

— Это мой ген, — поправила Дженни. — Я носила её девять месяцев.

— Я меняла ей подгузники.

— Я кормила её грудью.

— Я учила её плавать.

— Я учила её говорить.

Миу бежала по полю, размахивая руками. Её догнали подруги, обняли, похлопали по спине. Она смеялась, отбивалась, и Лиса видела в этом смехе себя.

— Ты правда хочешь спорить о том, чей это ген? — спросила Дженни, садясь обратно.

— Нет, — Лиса села рядом. — Просто я горжусь.

Лиса взяла жену за руку. Дженни переплела пальцы.

Первый тайм закончился со счётом 1:1. Девочки собрались у скамейки, пили воду, слушали тренера. Миу стояла в стороне, пила из бутылки, запрокидывая голову.

Подруга подошла к ней, коснулась плеча.

— У тебя очень классные родители, Династия, — сказала она.

Миу фыркнула, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Эй, не называй меня так, — сказала она. — Я не виновата, что моя семья богата.

Подруга рассмеялась, толкнула её в плечо.

— Ты выпендриваешься, Ким?

Миу медленно повернулась к ней спиной, показала пальцами на фамилию на спине.

— Я Ким-Манобан. И... не знаю, — сказала она. Скорее всего. Дада всегда так делает. Наверное, я взяла это у неё.

Вторая подруга подошла с другой стороны, отпила из своей бутылки.

— Кстати, Миу, — спросила она. — Хотела спросить, почему ты называешь одну из своих мам — дада?

Миу пожала плечами. Сделала большой глоток из бутылки, потом ещё один — вода полилась ей на лицо, на форму, на траву. Она вытерла рот рукой.

— Мама говорила, что когда я была очень маленькой, то часто соглашалась со всем, что говорила дада, — сказала она. — Постоянно тараторила: «да, да, да». Ну, так и привязалось в целом.

Девочка вытерла пот со лба.

— Если я говорю «мама», то в девяноста процентах случаев они откликнутся обе, — Миу говорила свободно, иногда вдыхая чуть громче из-за усталости. — Так что если мне нужна именно мама Лиса, проще сказать «дада».

Девочки переглянулись и утвердительно подняли брови, кивнув головой.

Она взяла бутылку, сделала ещё глоток — нормальный, без выливания на себя. И улыбнулась.

Миу подняла взгляд на своих родителей, увидела, как они крадут друг у друга быстрый поцелуй, и закатила глаза, выпуская смех.

Лиса и Дженни сидели на трибунах, смотрели, как девочки слушают тренера, как пьют воду, как обмениваются шутками.

— Если они пройдут в финал, — сказала Лиса. — Нужно будет позвать Розэ и Джису.

Дженни повернулась к ней.

— Розэ и Джису? На детский футбольный матч?

— Они ни за что не простят нас, если узнают, что их любимая племянница сияет на стадионе, а они даже не могут побыть теми самыми странными тётями с раскрашенными лицами и надувными руками.

Дженни представила эту картину.

— Ты права, — сказала Дженни. — Они убьют нас.

— Позвоним им сегодня вечером. И моей маме.

— Маме? — Дженни приподняла бровь.

Лиса рассмеялась, не отрывая глаз от дочери.

— Ты знаешь мою маму, — она показала пальцем на девочку. — Она с другого конца планеты прилетит смотреть на неё. Миу из неё верёвки вьёт.

Свисток возвестил о начале второго тайма. Лиса и Дженни зааплодировали.

Миу бежала по полю, её тень тянулась за ней по зелёной траве. Забитый гол уже горел на табло, но она хотела ещё. Она всегда хотела ещё — ещё один мяч, ещё одну победу, ещё один раз увидеть, как мамы хлопают с трибун, как дада сжимает кулаки, а мама прикрывает рот рукой, чтобы не закричать слишком громко.

Середина последнего года в начальной школе для Миу шла отлично — учёба давалась легко, друзья были рядом, а футбольная команда зарабатывала путёвку в финал.

Дженни посмотрела на Лису — на женщину, которая одним своим существованием изменила всё. Сердце по-прежнему трепетало от одного её взгляда, от простого прикосновения, от тишины, в которой они могли быть просто вдвоём. Вся эта жизнь, полная света, смеха и любви — жизнь, о которой она боялась даже мечтать...

Светлая ладонь крепче сжала тонкие пальцы.

Полные любви карие глаза встретились с чёрными.

Это все благодаря ей.