ch. 31

Сентябрьский ветер приятно охлаждал кожу. Погода в Сеуле была необычайно солнечная и теплая. Дождей не было уже пару дней, что не могло не радовать, учитывая приезд подруги.

Девушки сидели в небольшом ресторане недалеко от дома старшей Ким.

– В итоге я подсела, играла целыми днями, – сказала Джису, качая стакан с ершом в руке.

– Я не перестаю удивляться тому, как в тебе сочетается всё это, – Дженни очертила подругу глазами. – И зависимость от компьютерных игр.

Старшая громко выдохнула, уронив голову на кулак.

– Это помогает отвлечься. Особенно какие-нибудь хорроры.

– А то мало ужасов в жизни, – брюнетка сделала глоток из своего стакана и перевела взгляд в сторону.

Джису пристально на неё смотрела. Убрала волосы за ухо и цокнула языком.

– Почему ты называешь это ужасом? – спросила подруга, открывая на своём телефоне ту самую знаменитую фотографию и показывая её Дженни.

Младшая девушка не смогла сдержать едва заметной улыбки, которая появлялась каждый раз, когда она видела их с Лисой вместе на этом фото. Это было так необычно – чувствовать радость и что-то ещё, что было тяжело описать словами, когда она понимала, что все, кто знал Лису, теперь были осведомлены, что у неё есть партнёр. Пусть это и не было подтверждено ими официально.

С того дня они больше не скрывались. Держались за руки при любом удобном случае, если было уместно – дарили друг другу скромные поцелуи в щёку. Дженни не хотелось думать, что всё это происходило лишь тогда, когда между ними снова зависал вопрос о согласии Ким принять продление контракта.

Брюнетка накрыла ладонью экран телефона подруги и бережно опустила его на стол.

– Это не ужас, – усмехнулась Дженни.

Джису убрала телефон, откинулась на спинку стула. Посмотрела на Дженни – внимательно, как старшая сестра, которая видит больше, чем говорит.

– Я рада, что публичность для тебя больше не является Resident Evil, – она взяла креветку в кляре и закинула себе в рот, запивая очередным глотком ёршика из соджу и сидра.

– Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь, – ковыряясь палочками в еде, простонала Дженни.

– Типа ужас, поняла? – замахала руками подруга.

Ким посмотрела на неё совершенно пустым взглядом.

– Забей, – махнула Джису. – Я рада, что ты больше не переживаешь из-за того, что каждая бездомная кошка знает твоё имя.

Брюнетка надавила палочкой на кукурузину, раздавливая её, затем положила на неё рисинку.

– Не переживаю, это правда. Но видеть, как люди замолкают, когда я прохожу мимо, – она протяжно выдохнула. – Пока тяжело.

Джису перестала жевать. Отложила палочки. Посмотрела на Дженни – уже не как на младшую сестру, которую нужно подкалывать, а как на человека, который говорит правду и заслуживает быть услышанным.

– Сколько раз ты это заметила? – спросила она.

– Достаточно, – Дженни пожала плечами, но плечи у неё были напряжены. Шёпот начинается снова.

– Они говорили что-то плохое? Люди в офисе.

Дженни усмехнулась – горько, без тени веселья.

– Я не слышу много. Просто... звуки. Будто я – тема, которую нельзя обсуждать вслух, но можно перешёптываться в углах.

Джису слушала. Не перебивала. Просто смотрела.

– Однажды я зашла в туалет, – продолжила Дженни, крутя в руках палочки. – Две девушки стояли у зеркала. Говорили о чём-то. Увидели меня – замолчали. А когда я зашла в кабинку, одна из них сказала: «ну, она же не просто так получила эту должность».

Джису дёрнулась.

– Ты уверена, что это было про тебя?

– А про кого ещё? – Дженни подняла глаза.

– Чего не осадишь всех? – заливая соджу в сидр, спросила Джису.

Девушки были в ресторане уже около часа. Щёки Дженни уже порозовели, в отличие от Джису.

Дженни старалась делать глоток своего напитка на каждый третий или даже пятый глоток сестры, но лёгкая дезориентация достигла её всё равно быстрее.

Она усмехнулась в очередной раз, и усмешка не была ни очевидно грустной, ни злой. Дженни выглядела так, словно это правда её позабавило.

– Ага, созываю весь офис и говорю: «мне стоит сказать лишь одно слово, и вас тут не будет», – Ким выставила указательный палец, проводя горизонтальную линию от правого до левого плеча. – Так?

– Кстати, почему не скажешь Лисе? – искренне поинтересовалась подруга.

– С ума сошла? – прокашлялась брюнетка, запивая алкоголем. – Я же не шучу про то, что их не будет. Увольнение – это минимум.

Старшая широко улыбнулась, а потом нахмурилась и хлопнула подругу по плечу.

– Ты жалуешься или выпендриваешься?!

– Пока не поняла, – Дженни потёрла плечо, но без обиды.

Джису хлопнула её ещё раз, уже легче, и откинулась на спинку стула.

– Ладно, давай серьёзно, – сказала она, и её голос стал ниже, без той игривой нотки, что была минуту назад. – Ты как? Не в смысле работы и контракта. В смысле – вы с Лисой.

Дженни опустила взгляд. Провела пальцем по краю стакана. Водила по стеклу – раз, другой, третий.

Младшая Ким подумала о своей девушке, и сердце сразу сжалось. Опустилось на дно живота, а затем застряло в горле.

– Скучаю, – сказала она тише, чем хотела. Голос чуть дрогнул, но она быстро прокашлялась, делая вид, что просто першит в горле. – Очень.

Джису молчала. Не подкалывала.

– Она мне на днях фото скинула, – Дженни потянулась к телефону. Экран загорелся – фотография Лисы, та самая, которую шатенка скинула на днях. Дженни смотрела на неё несколько секунд, прежде чем протянуть подруге. Пальцы чуть дрожали – от алкоголя, от ветра, который дул из приоткрытого окна, или от того, что она делала. – Вот.

Джису посмотрела. Аккуратно вернула телефон.

– Когда ты ее переименуешь? – тыкая на название контакта, спросила подруга. – Она твоя девушка.

Дженни снова посмотрела на фотографию и быстро пробежалась по названию контакта, которое осталось неизменным с самого первого дня. Она ничего не могла с собой поделать. Именно в мисс Манобан влюбилась Дженни. Где-то между "доброе утро, мисс короткое платье" и закусочной в Сеуле. Это казалось правильным. Все еще правильным.

Джису смотрела, как брюнетка не отрывала глаз от экрана.

– Вы уже обсуждали твой перевод? – спросила старшая.

Дженни убрала телефон в карман. Сделала глоток. Соджу обожгла горло — приятно, привычно, как напоминание, что она всё ещё здесь.

— Нет, — сказала она. Поставила стакан, провела пальцем по его краю, собирая капли. — С того разговора в Париже... наши диалоги стали немного неловкими.

— В каком смысле? — Джису наклонила голову, подперев её кулаком.

— Она каждый раз пишет так, словно боится, что я разревусь снова, — Дженни усмехнулась, но усмешка вышла грустной, невесёлой. Она откинулась на спинку стула, посмотрела в потолок — старый, с трещинами, с пожелтевшими от времени плитками. — Слишком аккуратно себя ведёт.

— Что значит «аккуратно»?

Дженни опустила взгляд на подругу. В голове крутились десятки примеров, но она выбрала один — самый понятный, самый яркий.

— Ты можешь представить, чтобы Розэ хоть день не пыталась подкатить к тебе с этим идиотским детским флиртом?

Джису ахнула. Прикрыла рот рукой — широко, театрально, но в глазах был настоящий шок.

— Настолько?

Дженни кивнула. Один раз. Коротко. Потом снова посмотрела в свой стакан. Мутная жидкость и отражение потолочной лампы на поверхности воды.

— Настолько, — повторила она.

Джису убрала руку от лица. Посмотрела на Дженни внимательно.

— Почему вы не поговорите? — спросила она.

Младшая пожала плечами. Плечи были напряжены — она сама не заметила, как в них вцепилась. Разжала пальцы, провела ладонями по джинсам, разгоняя напряжение.

— Я не знаю, что сказать, — сказала она. — Она всегда пишет, звонит, спрашивает, как дела. Я бы и не заметила изменений, если бы не знала её так хорошо.

— Она ведёт себя холодно? — Джису нахмурилась.

— Не могу однозначно ответить на этот вопрос, — Дженни покачала головой. — Если мы начинаем хотя бы произносить слова, связанные с самолётом, Кореей и Америкой, тон нашего диалога сразу меняется. И она закрывается. Никогда не пытается продолжить. Или наоборот — говорит «давай поговорим о другом».

Она замолчала. Провела рукой по лицу — убрала выбившуюся прядь, потёрла переносицу. Голова слегка кружилась, но не от алкоголя. От мыслей.

— А ты? — спросила Джису.

— Я боюсь, что надавлю, — тихо сказала Дженни. Слова давались тяжело, будто каждое нужно было вытаскивать из себя пинцетом. — И она снова подумает о том, чтобы расстаться. Я тогда чуть с ума не сошла.

Джису смотрела на неё молча. Потом залпом выпила свой стакан — до дна, даже не поморщившись от горечи. Взяла бутылку соджу, потянулась к стакану подруги.

— Не наливай, — Дженни прикрыла стакан ладонью. — Я и так...

Джису скинула её ладонь. Сильно, не терпя возражений. Налила до краёв.

— Я не знаю, сколько мне потребуется времени, чтобы привыкнуть к мысли, что это ты расставаться не хочешь, — сказала она, отставляя бутылку. — Ещё и умывалась слезами от этого.

Дженни закинула еду в рот — просто чтобы занять руки, чтобы не отвечать сразу. Жевала медленно, чувствуя, как брови сами собой съезжаются к переносице. Остро, солёно, горько. Или это не еда была такой.

— Знаешь, — сказала она, прожёвывая и проглатывая. — Я даже думать не могу о том, что она может уйти. Я и глазом моргнуть не успею – её уже уведут. Вообще не знаю, как она была одна до того, как мы сошлись. Я готова взорваться от того, как я ревную её. Это вообще нормально?

Она посмотрела на Джису. В глазах — честное недоумение. Будто она сама себя не узнавала.

Старшая рассмеялась. Громко, свободно, запрокинув голову. Её смех разнёсся по всему ресторану, и пара человек за соседним столиком обернулась. Дженни почувствовала, как щёки заливаются румянцем — не от смущения, от неловкости. От того, что сказала вслух то, о чём боялась думать даже ночью в пустой квартире.

— Я надеюсь, ей ты это не говорила, — сказала Джису, вытирая выступившие слёзы. — Я про ревность.

Дженни погладила себя по голове — привычный жест, когда нужно успокоиться. Убрала волосы с лица, заправила за ухо, провела ладонью по затылку.

— Нет, конечно, — сказала она. — Я сама этому не рада. Ты мне поверишь, если я скажу, что в Париже была готова буквально на руки к ней залезть, только бы все перестали так смотреть на неё?

Она замолчала. Слова застряли в горле. Перед глазами встала картинка — та самая, на четвёртый день, показ Louis Vuitton, та девушка с кудрявыми волосами и нескрываемым интересом в глазах, которые смотрели на Манобан. Дженни тогда чуть стул не сломала от того, как вцепилась в подлокотник.

— Боже, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Мне кажется, я готова даже на убийство.

Джису залилась смехом. Не слишком громко, но официант за соседним столиком обернулся. Она тихо извинилась и повернулась к Дженни. Лицо красное, глаза блестят.

— Ты пьяная, — сказала она, вытирая глаза. — Всё, я больше тебе не налью.

Дженни опустила голову. Смотрела на свои руки — они лежали на столе, пальцы переплетены, большие пальцы гладили костяшки. Успокаивающий жест. Она не замечала, когда начала его использовать. Возможно, когда расстояние стало не просто цифрами на карте, а тяжестью в груди, которую невозможно сбросить.

Она сжала пальцы сильнее, потом разжала. Посмотрела на свои ладони — пустые. Без Лисы. Без её тёплых пальцев, которые всегда находили её руку под столом, в машине, в толпе.

— Я хочу эту работу, — сказала она тихо, больше себе, чем Джису. — Мне нравится то, чем я занимаюсь. Я к этому шла всю жизнь. Училась, работала, доказывала. Не спала ночами, когда другие отдыхали. Отказывалась от выходных, от встреч, от всего, что могло отвлечь.

Джису слушала, читая её лицо.

— И теперь, когда у меня есть всё, о чём я мечтала, — Дженни провела пальцем по столешнице, по старой царапине, оставшейся неизвестно от чего. — Я не знаю, радоваться мне или плакать.

Она подняла глаза. Посмотрела в окно. Фонари уже зажглись, указывая на приближение вечера. Дженни ориентировалась по ним на то, как скоро шатенка на той стороне света проснётся.

— Возможно, есть тот вариант, где я работаю в Сеуле, а она ждёт, — Дженни говорила медленно, будто пробовала слова на вкус. — Неизвестно сколько. И её чувства не исчезнут. И расстояние нас не погубит. Мы будем летать друг к другу раз в месяц, в лучшем случае, созваниваться каждый вечер, присылать дурацкие фото и делать вид, что всё в порядке.

Она замолчала. Провела рукой по лицу.

— А с другой стороны, — голос дрогнул, но она продолжила. — С каждым днём быть так далеко от неё. Нормально общаться только на выходных. Не иметь возможности обнять или поцеловать, когда я вижу грусть в её глазах. Не знать, что она скрывает, когда говорит «всё хорошо, не переживай».

Дженни сжала пальцы в кулак. Разжала.

— Это убивает, — сказала она. — Не постепенно. Не по чуть-чуть, а сразу. Каждый раз, когда я закрываю дверь квартиры, её квартиры, в Сеуле и остаюсь одна. Каждый раз, когда смотрю на часы и понимаю, что в Нью-Йорке ещё ночь, и она спит, а я не могу позвонить. Каждый раз, когда вижу её уставшее лицо на экране и не могу просто быть рядом.

Джису молчала. Её стакан застыл в руке.

— И вот он — выбор, — Дженни развела руками. — Остаться с работой, которая мне нравится, и надеяться, что она не уйдёт. Что её чувства не остынут. Что расстояние не сотрёт нас в пыль. Или вернуться к ней, но потерять то, что я строила годами.

Она посмотрела на подругу. В глазах — глубокая усталость, та, что копится месяцами.

— Я не знаю, что выбрать, — сказала она. — И это сводит меня с ума.

Джису поставила стакан и уставилась на чёрные глаза подруги.

— А если попробовать представить? — спросила она. — Не выбор, а жизнь. Через год. Через пять. Где ты хочешь быть?

Дженни закрыла глаза.

Перед внутренним взором встала картинка — утро. Солнце в окно. Небоскрёбы. Не Сеул. Нью-Йорк. Рядом — тёплое тело, спутанные волосы на подушке, рука, которая обнимает её даже во сне.

Она резко открыла глаза, концентрируясь на подруге.

– Это буквально выбор между сердцем и головой, я слишком чувствительная сейчас. Я не могу принять рациональный ответ.

Старшая пожала плечами, дёрнув уголок губ вверх.

– Как скажешь, – всё, что сказала ей Джису.

– Помоги мне, – простонала брюнетка, касаясь чужой руки. – Что мне выбрать?

Подруга просто замотала головой в разные стороны.

— Нет, — повторила Джису. — Я не буду говорить тебе, что делать.

Дженни запнулась, подбирая слова.

— Как у вас с Розэ получается? На расстоянии.

Джису улыбнулась. Взяла свой стакан, покрутила в руках и поставила обратно.

— Мы живём в разных городах, — сказала она. — А не в разных странах. И разница во времени — три часа. Не тринадцать.

Дженни опустила голову. Смотрела в тарелку. Остывшая еда, застывший соус, палочки в крошках от кукурузы.

— Я могу приехать к ней на выходные, — продолжила Джису. — Она ко мне. Мы не считаем каждую минуту, потому что знаем — увидимся через неделю. Или через две. Максимум.

Джису погладила подругу по руке. Тёплой ладонью, медленно, успокаивающе.

— Но даже так, — сказала она. — Я ужасно скучаю по ней. Каждый день. Каждый раз, когда захожу в пустую квартиру. Каждый раз, когда просыпаюсь одна. Я не могу представить, что ты чувствуешь. Даже на грамм.

Дженни подняла голову. Глаза блестели от бессилия и от алкоголя.

— Я скучаю по ней каждую секунду, — сказала она. — Не каждую минуту. Не каждый час. Каждую секунду. Я засыпаю с мыслью о ней. Просыпаюсь с мыслью о ней. Я вижу её лицо, когда смотрю в окно. Я слышу её голос, когда вокруг тихо. Я чувствую её запах, когда никто не стоит рядом.

– Ты любишь её.

Дженни открыла рот.

Слова застряли где-то в горле — колючие, острые, они царапали изнутри, но не могли вырваться наружу. Она смотрела на подругу, сжимала пальцами край стола, чувствовала, как ногти впиваются в дерево.

Джису кивнула. Спокойно, без давления.

— Ей уже сказала?

Дженни закачала головой. В разные стороны — медленно, коротко, опуская голову всё ниже. И в этот момент из глаз потекли слёзы. Тихо, спокойно, без всхлипов. Они просто текли — по щекам, по подбородку, капали на стол, на её руки, на остывшую еду.

Она опустила взгляд. Не могла смотреть на Джису. Не могла смотреть на пустой стакан. Не могла никуда смотреть, потому что внутри всё разрывалось от того, что кто-то это озвучил.

Джису не сказала ни слова.

Она просто переставила свой стул — тяжело, с грохотом по деревянному полу — и села рядом. Обняла Дженни за плечи, притянула к себе. Тёмная голова младшей упала на её плечо — тяжёлая, полная невысказанных слов, которые наконец нашли выход.

Джису гладила её по плечу. Не говорила «всё будет хорошо». Не говорила «не плачь». Просто была рядом.

Потом подняла свой стакан. Ерш почти допит, лёд растаял, на дне осталась мутная жидкость. Она поднесла стакан к плечу Дженни — молча, без слов.

Дженни подняла голову. Посмотрела на стакан, на сестру. Затем взяла свой, стукнулась стеклом о стекло и сделала глоток.

Дженни подняла голову. Мокрые щёки, красные глаза, дрожащие губы. Посмотрела на стакан. На мутную жидкость. На отражение потолочной лампы на поверхности. Потом на Джису. На её спокойное лицо. На глаза, в которых не было жалости — только тёплая, уютная поддержка.

Она взяла свой стакан. Пальцы дрожали — лёд давно растаял, но руки всё равно были холодными. Стукнулась стеклом о стекло — тихо, почти беззвучно. Не чокнулись, как на празднике. Просто коснулись друг друга, как два человека, которым не нужны громкие слова.

Дженни сделала глоток. Соджу обожгла горло — привычно, почти ласково. Поставила стакан. Вытерла щёки тыльной стороной ладони. Шмыгнула носом.

– Можно я переночую у тебя сегодня?

— Конечно, — Джису сжала её плечо. — Кто же тебя отпустит одну в таком состоянии. Но мама и папа явно отругают тебя к утру.

– Твои родители могут ругать меня хоть каждый день, я всё выдержу, – Дженни поднялась, хватая салфетку. – Утром будет похмельный рамен твоей мамы. Ради него я готова вытерпеть всё.

Джису рассмеялась — тихо, тепло. Взяла со стола свою карту, сунула в карман джинсов.

— Тогда пошли, — сказала она. — А то мама уже, наверное, заждалась.

POV Лиса

Она сидела в своём кабинете, уткнувшись в монитор ноутбука, но не видя ни единой строчки. Экран давно погас — она даже не заметила, когда. Пальцы лежали на клавиатуре без движения, словно забытые кем-то инструменты.

Взгляд время от времени скользил к телефону. Чёрный прямоугольник из стекла и титана лежал на столе, безмолвный, тёмный. Лиса смотрела на него без всякой надежды — просто потому, что не знала, куда ещё смотреть. Экран не загорался уже несколько часов. Последнее сообщение от Элис пришло утром о том, что она уехала за документами, о которых шатенка просила вечером.

Она провела пальцем по столу, собирая невидимую пыль. В кабинете было тихо — слишком тихо для середины рабочего дня. Кондиционер гудел ровно, за окном шумел Нью-Йорк, но Лиса слышала только собственное дыхание.

Она встала. Не потому, что нужно было куда-то идти. Просто не могла больше сидеть на месте. Кресло откатилось назад, ударилось о стену — глухо, беззлобно. Лиса даже не обернулась.

Выйдя из кабинета, она пошла по коридору. Мимо стеклянных перегородок, мимо кабинетов, где люди работали, говорили по телефону, смеялись. Она не смотрела на них. Не слышала их. Ноги несли её куда-то сами, без участия разума.

Она остановилась у кофепоинта.

Обычно она никогда сюда не заходила — не любила растворимый кофе, не доверяла автоматическим машинам. Предпочитала пить зелёный чай из своей кружки.

Она порвала упаковку — резко, не глядя. Достала пакетик, бросила в стакан. Включила воду. Кипяток полился сверху, заливая чайный пакетик, поднимаясь всё выше и выше к краям.

Перед глазами вставал Париж. Их номер. Дженни, которая смотрит на неё испуганными глазами. Дженни, которая плачет. Дженни, которая говорит «я запрещаю тебе говорить про расставание». Дженни, которая до сих пор не подписала контракт и не сказала, остаётся она в Сеуле или возвращается.

— Мисс Манобан.

Лиса не слышала.

— Мисс Манобан, вода.

Голос пробился сквозь мысли, как через толщу воды. Лиса моргнула. Повернула голову.

Рядом стоял Соен — тот самый парень из PR-отдела, с которым Дженни часто общалась, когда занималась интеграцией HanSeong Media. Короткие волосы, открытое лицо, взгляд — обеспокоенный.

— Что? — спросила Лиса. Голос был чужим, хриплым.

— Вода, — он кивнул на стакан. — Вы можете обжечься.

Лиса опустила взгляд. Кипяток уже доходил до краёв, ещё секунда — и потёк бы на руки. Она резко выключила воду, схватила стакан, но несколько капель всё же упали на штаны. Тепло — не обжигающее, но ощутимое — пробилось сквозь ткань.

— Чёрт, — выдохнула она.

Она поставила стакан в раковину, слила лишнюю воду. Схватила салфетку, вытерла стойку — быстро, нервно. Потом — свои штаны. Потом снова стойку. Руки дрожали.

— Спасибо, Соен, — сказала она, не глядя на него.

— Не за что, — ответил он.

Она ждала, что он уйдёт. Он не уходил.

Лиса подняла глаза.

— Ты что-то хотел?

Соен помялся. Провёл рукой по коротким волосам — привычный жест, Лиса видела его раньше, когда он разговаривал с Дженни.

— С вами всё в порядке? — спросил он. — Вы обычно не ходите к этому кофепоинту.

Лиса вздохнула. Натянула улыбку — ту самую, дежурную, которой она пользовалась на совещаниях и переговорах.

— Всё в порядке, — сказала она.

Соен молчал. Смотрел на неё — не с подозрением, скорее с беспокойством. Лиса знала этот взгляд. Так смотрят, когда видят, что человек врёт, но не решаются сказать.

— Простите за мою наглость, мисс Манобан, — сказал он. — Как там Дженни?

Лиса посмотрела на него — внимательно, впервые за весь разговор. Парень стоял, слегка ссутулившись, пальцы теребили край папки, которую он держал в руках. В глазах — искренняя забота.

Манобан понимала. Дженни трудно забыть, скорее даже невозможно. Она и сама знала это лучше других.

Она отвернулась. Открыла мусорку, бросила туда мокрые салфетки.

— Ей там нравится, — сказала она коротко и сухо.

— Она же скоро возвращается? — спросил Соен, и в его голосе появилась надежда. — Мы с ребятами хотим её встретить в офисе. Планируем украсить немного кабинет и холл. Вы не против?

Лиса замерла.

Смотрела в пустоту — на стену, на автомат с кофе, на бумажный стакан, который она так и не выбросила. В голове крутились слова, которые она не хотела произносить.

— Не думаю, что она вернётся, Соен, — сказала она.

— Что?! — он дёрнулся. — Почему? Разве вы не...

— Да, мы вместе, — перебила Лиса. — Но ей продлевают контракт. Мы ждём её подписи.

Соен замер. Провёл рукой по лбу и опустил взгляд.

— Чёрт, — сказал он. — Я рад за неё, ужасно рад, но... — он поднял глаза. — Её здесь очень любят.

Лиса тихо хмыкнула на последнем слове, практически беззвучно, и кивнула. Она не собиралась, вышло само.

— Надеюсь, это так, — сказала она. — Я не собираюсь слышать ни одного плохого слова в её адрес.

— Конечно! — выпалил Соен. — Я никому не позволю сказать что-то про неё, мисс Манобан!

Лиса улыбнулась — на этот раз не дежурной улыбкой, а мягкой, чуть грустной.

— Не переусердствуй, — сказала она, показывая на себя пальцем. — Она моя девушка.

Соен смутился. Красноту было заметно даже сквозь пальцы, которыми он прикрыл часть лица.

— Да, конечно, — забормотал он. — Я не в этом смысле. Я к тому, что... вы можете не сомневаться во мне, мисс Манобан.

Лиса коснулась его плеча. Легко, почти по-дружески.

— Мне всё равно, кто и что будет говорить за моей спиной, — сказала она. — Но если я узнаю, что кто-то посмел что-то сказать про неё... Я не собираюсь держать таких людей в своей компании. Эта компания — место, где люди должны работать, а не распускать слухи и сплетни, заставляя других защищаться. Я ожидаю от всех профессионализма.

Соен кивнул. Быстро, несколько раз.

— Конечно, мисс Манобан, — сказал он. — Я понял.

Лиса убрала руку. Взяла свой стакан с зелёным чаем, горьким, как и её мысли, и вылила в раковину, выбрасывая бумагу следом.

– Иди, работай, – более строго сказала она, не желая больше продолжать диалог и мучить свою голову.

– Да, мисс Манобан.

Она осталась одна, наливая кипяток в новый стакан, с новым пакетиком зелёного чая, и стараясь не думать о том, что Дженни на другой стороне океана подписывает бумаги.

В конце сентября, поздним вечером пятницы, за окном дома Лисы дождь стеной, не давая рассмотреть ничего, кроме света фонарей на её территории.

Она сидела на полу гостиной, у панорамного окна. Перед ней стоял стакан с тайским чаем, который принесла Юна пятнадцать минут назад вместе с пледом.

В одной руке — телефон, который она крутила, как заводную игрушку. Экран загорался, гас, снова загорался — она открывала диалог с Дженни, смотрела на последнее сообщение, закрывала. И снова, и снова.

В доме было тихо. Слишком тихо. Обычно она включала музыку или телевизор на фон, чтобы не чувствовать себя одиноко. Но сегодня не хотелось.

Телефон завибрировал. Лиса дёрнулась, чуть не уронила его — экран вспыхнул, высветив имя: Розэ.

Она приняла вызов, даже не успев подумать.

— Ты одна? — голос Розэ в трубке был звонким, быстрым — таким же, как всегда.

— Я в клубе, в окружении десяти прекрасных женщин, — Лиса откинула голову на стену. — А ты?

На том конце даже не усмехнулись, просто выдохнули устало.

— В студии. Запись закончили, ребята разошлись. Я сижу, смотрю на пульт и думаю, что лучше бы я была в Нью-Йорке.

Лиса усмехнулась — грустно, без тени веселья.

— Лучше бы ты была здесь, — сказала она.

— Поэтому и звоню, — Розэ замолчала на секунду. — Ты как?

Лиса провела пальцем по краю стакана с тайским чаем. Оранжевая жидкость отражала свет от лампы — тёплый, уютный, но она чувствовала только холод стекла под пальцами.

— Сижу на полу, — сказала она.

– У вас дождь идёт? – спросила блондинка.

Лиса попыталась рассмотреть улицу сквозь стену дождя, словно не делала это уже какое-то время. Словно забыла, что сейчас и правда дождь в Нью-Йорке.

– Да, – выдохнула она.

– Романтично, – усмехнулась подруга.

Лиса замолчала. Смотрела в окно. Дождь стеной — серый, плотный, он заливал стёкла, и фонари на территории дома превращались в расплывчатые жёлтые пятна. Где-то за этой стеной воды был Нью-Йорк — огромный, шумный, равнодушный. Но Лиса его не видела. Только дождь. И своё отражение в стекле — уставшее, с тёмными кругами под глазами.

– Не поверишь, кого я встретила на днях, – сказала Розэ. – Не буду ждать твоего вопроса. Это Хлоя. Шок? Я считаю, что да.

Лиса задумалась, немного сморщив нос и почесав висок.

– Это с которой мы... – она поморщилась от воспоминаний. – Которая спала с нами обеими?

– Да, она, – было слышно, как подруга раскручивается на стуле. – Я думала, она живёт в Хьюстоне.

– Я тоже, – потерев глаза пальцами, сказала шатенка. – Вы говорили?

– Не-е, – протянула Розэ. – Она сделала вид, что меня не знает, а я разговаривала с Джису по телефону. Просто прошли мимо.

Лиса промолчала. Смотрела на дождь, в котором было что-то другое — может быть, потому что Розэ говорила о Джису, о Хлое, о том, что не имеет отношения к Дженни и её контракту. О том, что было давно и неважно.

— Скучаешь по тем временам? — спросила Розэ.

— По каким?

— Когда мы были молодыми, глупыми и спали со всеми подряд?

Лиса задумалась.

— Не знаю, — сказала она. — Скучаю по тому, что не надо было думать.

Блондинка громко выдохнула на том конце, встала с кресла и куда-то пошла. Лиса слышала её шаги — быстрые, решительные, такие же, как у неё самой, когда она была уверена в своих решениях. Но сейчас Розэ не была уверена. И Лиса тоже.

— Всё ещё не разговариваете на тему контракта? — спросила Розэ. Голос стал тише, будто она отошла от телефона или прикрыла дверь.

Лиса молчала несколько секунд.

— Нет, — сказала наконец. — Я не хочу об этом говорить с ней.

— Зачем ты вообще согласовала это без неё? — Розэ говорила не зло, скорее устало. — Это было глупо.

Лиса выдохнула. Долго, тяжело, будто выпускала из себя воздух, который копился внутри днями.

— Мне казалось, что я делаю как лучше, — сказала она.

— Вы чуть не расстались, — Розэ остановилась. Лиса услышала, как скрипнул пол — она прислонилась к стене или села на край стола. — По-моему, всё как раз наоборот. Ты всё на неё просто свалила. Всю ответственность — не только за её будущее, но и за ваше.

Лиса вдохнула воздух через зубы. Зажмурилась. Слова Розэ были неприятными — колючими, как осколки стекла. Но они были правдивыми.

— Вообще не в твоём стиле, — продолжила Розэ. — О чём ты думала?

— Я прозвучу ужасно, но я хотела этого, — Лиса провела рукой по лицу, убирая выбившуюся прядь. — Чтобы она сама выбрала, понимаешь? Не потому что я прошу её быть со мной, а потому что она сама этого хочет.

Розэ молчала. Лиса слышала, как она дышит — ровно, спокойно, но в этом дыхании чувствовалось напряжение.

— Тогда почему ты не даёшь ей время? — спросила Розэ.

— Даю, — Лиса сжала пальцы в кулак, разжала. Ногти впились в ладони — она даже не заметила, как сильно. — Её нынешний контракт уже скоро закончится, а мне до сих пор говорят, что она не дала ответ. Она всё не решается.

— Может быть, потому что она не знает, что ты её ждёшь? — Розэ вздохнула. — Может быть, потому что ты ведёшь себя так, будто тебе всё равно?

— Я не веду себя...

— Ведёшь, — перебила Розэ. Голос её стал жёстче, но не злым — скорее обеспокоенным. — Ты согласовала контракт. Ты сказала «решай сама». Ты не говоришь «скучаю». Ты не говоришь «приезжай». С её стороны это выглядит так, будто тебе всё равно, вернётся она или нет.

Лиса открыла рот, чтобы возразить — и не смогла. Потому что Розэ была права. Каждое слово попадало в цель, каждое заставляло её сжиматься внутри, как от удара.

— Я, наверное, не должна тебе это говорить, но когда Джису ездила в Сеул, Дженни буквально сказала, что ты изменилась и больше не тянешься к ней, что ли, как-то так она сказала.

Лиса замерла.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, холодные, как тот дождь за окном, который она разглядывала уже целый час. Она перестала дышать. Перестала моргать. Перестала чувствовать пальцы, которые сжимали телефон так сильно, что побелели костяшки.

— Что? — выдохнула она. Голос был чужим — хриплым, сдавленным, будто кто-то сжал её горло.

— Ты слышала, — Розэ говорила тихо, без обычной своей звонкости. — Она сказала, что ты стала другой. Что ты ведёшь себя так, будто... будто ты уже отпустила её.

— Я не отпускала, — сказала она. Голос дрожал. — Я никогда её не отпускала.

Она закрыла глаза. В голове крутились мысли — тяжёлые, не как крупные капли дождя, а как град. Плотный и крепкий.

Она усомнилась во мне. Дженни усомнилась.

Лиса никогда не думала, что её поведение — это молчание, это «решай сама», это нежелание давить — будет воспринято как равнодушие. Как холод. Как будто ей всё равно.

Но Дженни было не всё равно. И Лисе было не всё равно. И Лиса никогда не хотела, чтобы Дженни в ней сомневалась. Никогда.

Она всегда была прямолинейной. Всегда говорила то, что думала. Всегда действовала. Всегда шла вперёд. Кроме этого раза.

— Если она и подпишет это продление, — голос Розэ пробился сквозь мысли, — то не потому, что хочет. А потому что ей кажется, что её здесь не ждут.

Слова ударили больнее, чем она ожидала. Больнее, чем любой упрёк. Дженни могла подписать этот контракт не от любви к работе, а от отчаяния. От мысли, что возвращаться не к кому. Она может потерять девушку, которая была ей важнее всего, из-за своего молчания, из-за своей аккуратности, которой не было раньше.

Когда она ещё пыталась добиться внимания брюнетки, она не боялась рисковать, не боялась говорить. Так почему же сейчас это вдруг появилось?

Лиса хотела ударить себя по лицу, по рукам, по чему угодно, лишь бы заглушить это чувство — липкое, гадкое, отвратительное чувство собственной глупости.

В этот момент входная дверь хлопнула.

Лиса обернулась.

Юна стояла в прихожей, закрывая дверь. С зонта стекала вода, её волосы намокли на концах, на плечах — тёмные пятна от дождя.

— Юна, вы зачем выходите в такой дождь? — спросила Лиса, всё ещё держа телефон у уха.

— Надо было убрать подушки с веранды, — ответила Юна на тайском. — Ветер сильный, зальёт. Потом тяжело будет просушить.

— Пусть лучше зальёт, — Лиса покачала головой. — Я не хочу, чтобы вы простудились.

— Я быстро, — Юна улыбнулась, стряхивая воду с зонта в прихожей. — Всё уже убрала. Можете не беспокоиться.

Лиса кивнула, не в силах отчитывать домработницу, к тому же такую ответственную.

– Не сидите, пожалуйста, на полу, – тише сказала Юна. – Заболеете. Я принесу вам горячий чай.

– Я не хочу горячий, – улыбнулась Манобан.

– Не спорьте со старшими! – пригрозила ей указательным пальцем женщина. – Я принесу.

Розэ в трубке молчала, но Лиса слышала, что она слушает — внимательно, терпеливо, не понимая ни слова из того, что говорили две девушки на этой стороне провода.

— Что там такое? — спросила наконец Розэ.

— Юна беспокоится о моём доме больше, чем о своём здоровье, — сказала Лиса, провожая взглядом домработницу. — Вышла под дождь, чтобы убрать подушки с веранды.

– Она правильно заботится о тебе. Возьми с неё пример. Скажи своей девушке, что ты её ждёшь, что ты не хочешь, чтобы она подписывала продление. Что ты хочешь, чтобы она была твоей мисс первой леди Мафия.

Шатенка не видела, но знала, что Розэ изображает пистолет пальцами и делает выстрел в никуда с улыбкой, говоря такое.

Это заставило её грустно усмехнуться.

– Ладно, я всё исправлю.

– Давай, подруга, – было слышно, как Розэ чуть отдалилась от динамика и что-то сказала не ей. – Мне нужно идти, спишемся позже.

– Пока, береги себя.

– Слушайся меня, не забывай, что ты говорила в интервью! – пригрозила блондинка смеясь.

Лиса посмеялась в ответ, покачала головой и положила трубку.

Она пошла к дверям — та была приоткрыта, ветер дул в щель, занося капли дождя на порог. Лиса хотела закрыть её плотнее — потянула на себя, чтобы проверить замок, и замерла.

За стеклом, в свете фонарей, под проливным дождём кто-то бежал.

Промокшая до нитки. В лёгкой куртке, которая давно перестала спасать от воды. С растрёпанными волосами, прилипшими к лицу. С сумкой, которая хлестала по боку.

Дженни.

Лиса распахнула дверь, не веря своим глазам.

Ветер ударил в лицо, дождь хлестнул по щекам — холодный, колючий, настоящий.

— Дженни?! — крикнула она, перекрывая шум ливня.

Дженни подняла голову. Остановилась в нескольких шагах от крыльца, тяжело дыша, вся мокрая, замёрзшая, но глаза — глаза горели.

— Заставь меня остаться, — сказала она. Голос срывался, но слова были твёрдыми. — Попроси меня не возвращаться в Сеул.

Лиса смотрела на неё, не в силах пошевелиться.

Эта девушка не сказала, что приедет, они переписывались, и Дженни ничего не говорила. Манобан понятия не имела, когда она села в самолёт и когда приехала. Она ничего не знала. Дженни никогда не приезжала.

Дождь лил стеной. Ветер рвал волосы. Где-то вдалеке сверкнула молния.

Дженни стояла между воротами и дверью, в десяти метрах от крыльца, под проливным дождём, без зонта, щурясь от воды, что стекала по лицу, но не отводила взгляда. Её губы дрожали — то ли от дождя, то ли от ветра, что пробивал через мокрую ткань, то ли от страха.

Лиса смотрела на неё, не веря своим глазам.

Лиса видела, как дрожат плечи Дженни под тонкой тканью куртки, как она обхватила себя руками, пытаясь согреться, как её зубы стучали — Лиса слышала это даже сквозь шум ливня.

Шатенка сделала шаг вперёд. Ещё один. Дождь хлестал по лицу, по плечам, по рукам — холодный, отрезвляющий, заставляющий резко вдохнуть от контраста температур. Но она не чувствовала его. Только Дженни.

— Ты хочешь, чтобы я попросила тебя остаться? — спросила Лиса, остановившись в нескольких шагах.

Девушка чувствовала себя словно под душем. Она даже не могла нормально раскрыть глаза, чтобы рассмотреть брюнетку перед собой.

— Хочу, — Дженни подняла подбородок. Вода стекала по её щекам, смешиваясь со слезами или просто с дождём — Лиса не могла разобрать. — Хочу услышать это от тебя.

— Ты хочешь пожертвовать тем, к чему шла всю жизнь, ради нас? — Лиса говорила громко, чтобы перекрыть шум дождя, но голос дрожал. — Зачем, Дженни? Это же твоё будущее. Твоя карьера. Твоё всё.

— Моё всё — это ты, — выкрикнула Дженни в ответ. — Мне не нужно будущее, где тебя не будет рядом каждый день. Я не хочу жить в будущем, где я буду видеть тебя только тогда, когда нам позволят графики. Чёрт, да мне ничего не нужно, если я не смогу целовать тебя перед сном и пить твою ужасную матчу с утра.

Лиса услышала — сквозь шум дождя, сквозь ветер, сквозь стук собственного сердца — что Дженни всхлипывает. Что на её лице не только дождь.

— Я делаю плохую матчу? — тихо спросила Лиса. Голос сорвался, но она не могла говорить громче.

— Просто отвратительную, — Дженни всхлипнула. — Я в жизни хуже не пробовала. Но я люблю её. Я люблю всё, что ты делаешь.

— Зачем ты тогда её пьёшь?

Дженни сорвалась.

Сделала несколько шагов вперёд. Между ними оставалось метров семь — или пять, Лиса не видела, дождь заливал глаза. Брюнетка крикнула, перекрывая ливень:

— Да, боже, скажи уже, что я нужна тебе!

Лиса молчала. Смотрела на Дженни — на её мокрое лицо, на дрожащие губы, на глаза, в которых смешались слёзы и дождь.

— Если я попрошу — ты останешься? — спросила Лиса.

Дженни всхлипнула. Тихо — почти беззвучно. Опустила руки, которые всё ещё обнимали себя за плечи.

— Понятно, — сказала она.

И развернулась.

Сделала шаг к выходу — один, второй. Её плечи тряслись, спина сгорбилась, сумка волочилась по мокрому асфальту.

— Останься! — крикнула Лиса.

Дженни остановилась. Не обернулась.

Лиса пошла к ней. Босиком по мокрой дорожке, в одной майке и широких штанах, которые намокли и тянули вниз. Волосы прилипли к лицу, вода стекала по шее, по спине, по ногам. Она не чувствовала холода.

— Останься со мной, — крикнула она снова, делая шаг. Ещё один. — Пожалуйста.

Дженни обернулась.

Грудь её дёргалась от всхлипов, лицо было красным, мокрым, опухшим. Она закрыла глаза ладонью — будто не могла смотреть на Лису.

— Неужели это было так сложно? — прошептала она. Голос сорвался, превратился в хрип.

Она сгорбилась, наклоняясь к дорожке, на которой стояла. Ноги подкашивались. Она начала оседать, не в силах больше держать себя прямо.

Лиса врезалась в неё.

Обхватила руками мокрую кожу куртки — скользкую и холодную. Прижала дрожащее тело Дженни к себе. Дрожащее от холода. От рыданий. От всего сразу.

– Никогда не сбрасывай всю ответственность на меня одну, – она всхлипывала на каждом слове, продолжая стучать зубами. – Это нечестно.

Руки брюнетки были опущены по швам, она не могла их поднять. Лиса почувствовала, как ослабло тело в её руках. Дженни обмякла, будто держалась всё это время на одной только силе воли, а теперь — когда Лиса её обняла — сила кончилась.

— Больше так не сделаю, — сказала Лиса. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Никогда. Я идиотка. Мне жаль, что тебе достался такой глупый человек, как я.

Дженни молчала. Только всхлипывала. Только дрожала.

– Пожалуйста, не уезжай от меня. Не подписывай контракт, – продолжала шатенка. – Будь моей мисс первой леди Мафия.

Дженни всхлипнула. Но сквозь всхлип пробилось что-то ещё — слабое, почти неслышное. Смех.

— Что за бред ты несёшь? — прошептала она.

Но её руки — те самые, которые висели вдоль тела — медленно поднялись. Обхватили талию Лисы. Сначала слабо, будто Дженни не была уверена, что они её слушаются. Потом крепче. Сильнее. Так, будто она пыталась впитать то вечное тепло, что исходило от шатенки.

Лиса прижалась подбородком к макушке Дженни. Закрыла глаза. И не заметила, как её собственные глаза предали её — горячие слёзы смешались с холодным дождём, стекли по щекам, по подбородку, упали на мокрые волосы Дженни.

Дженни подняла голову. Посмотрела на Лису — на её мокрое лицо, на красные глаза, на дорожки от слёз, которые даже дождь не мог смыть. Лиса выглядела разбитой. Не той сильной женщиной, которая управляет империей, а просто человеком, который боится потерять то, что дороже всего.

Молчание между ними длилось ровно три удара сердца.

— Я люблю тебя, — сказала Дженни.

Слова упали в шум дождя тихо, почти беззвучно. Но Лиса услышала. Сквозь ветер, сквозь ливень, сквозь стук собственного сердца, которое на секунду остановилось, а потом забилось с такой силой, что заболело в груди.

— Что? — выдохнула Лиса. Голос сел, превратился в хрип. Она смотрела на Дженни и не могла поверить.

— Я люблю тебя, — повторила Дженни. Громче. Твёрже. Сквозь слёзы, которые снова потекли по щекам, смешиваясь с дождём. — Я люблю тебя, Лиса. Я люблю тебя так давно, что уже не помню, какой была без этого чувства.

Лиса всхлипнула. Закрыла рот рукой, сдерживая звук, но он всё равно вырвался — глухой, отчаянный, как у человека, который слишком долго ждал и наконец дождался. Она смотрела на Дженни сквозь слёзы, сквозь дождь, сквозь пелену, которая застилала глаза. Смотрела на её мокрое лицо, на дрожащие губы, на глаза, которые говорили больше, чем любые слова.

Она протянула руку. Пальцы дрожали — она не могла их остановить. Коснулась щеки Дженни. Провела по скуле — медленно, благоговейно, будто проверяла, не сон ли это, не галлюцинация, не очередная картинка, которую нарисовало воображение в бессонную ночь.

Кожа была холодной, мокрой, настоящей.

Лиса всхлипнула снова — на этот раз не сдерживаясь.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. Голос срывался, слова путались, но она продолжала. — Я люблю тебя. Я хотела признаться ещё в Пар—

Дженни не дала ей договорить.

Солёные от слёз и дождя губы резко и отчаянно встретились с губами Лисы.

Поцелуй был не красивым. Не нежным. Он был мокрым, солёным, дрожащим — как они сами.

Дженни вцепилась пальцами в мокрую ткань майки Лисы, притягивая её ближе.

Лиса ответила сразу. Не раздумывая. Не боясь. Обхватила лицо Дженни руками, прижалась всем телом, забыв о дожде, о холоде, о том, что они стояли под открытым небом в промокшей одежде.

Вода стекала по лицам, смешиваясь с их губами, с их дыханием, с их общим теплом, которое наконец-то стало одним целым.

Дженни отстранилась первой. Тяжело дыша, с припухшими губами, с красными глазами, которые всё ещё блестели от слёз.

— Я люблю тебя, — сказала Дженни. Хрипло, громко, чтобы перекрыть шум ливня.

Лиса смотрела на неё — на мокрое лицо, на дрожащие синие губы, на глаза, в которых смешались слёзы, дождь и что-то огромное, пугающее, прекрасное. Дженни была самым красивым созданием во всём мире.

— Боже, — выдохнула Лиса. Голос дрожал, но она не пыталась его скрыть. — Как же ты прекрасно выглядишь, когда говоришь это.

Дженни усмехнулась — слабо, сквозь дрожь — и обняла девушку снова, прижимаясь так близко, как только могла, кладя подбородок на родное плечо. Лиса обхватила её, уткнулась носом в мокрые волосы, вдохнула — и почувствовала запах дождя, ветра и той самой Дженни, которую она так боялась потерять.

Дождь лил стеной, бросал в лицо холодные капли, но они не двигались. Стояли, обнявшись, посреди дорожки, под открытым небом, и молчали. Им не нужно было слов. Всё уже было сказано. Всё уже было услышано.

Тишину нарушил стук зубов Лисы — громкий, отрывистый, неконтролируемый.

— Ты вся дрожишь, — сказала Дженни, не отпуская её.

— У нас есть ещё пара минут, прежде чем я словлю переохлаждение, — усмехнулась Лиса в её плечо. Голос дрожал, но в нём слышалась та самая Лиса — чуть самоуверенная, чуть насмешливая, живая.

Дженни фыркнула. Отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. Она попыталась убрать мокрую чёлку, по которой капли дождя стекали на смуглое лицо, но это совершенно не спасало.

– Идём внутрь, – сказала она, чуть толкая шатенку спиной к дому.

Они развернулись. Юна уже стояла на пороге, приоткрыв дверь, с охапкой пушистых полотенец и двумя кружками на подносе. Она смотрела на них, качала головой и что-то бормотала по-тайски.

— Мы идём, идём, — Лиса шагнула в дом, стягивая с себя мокрую майку прямо на пороге.

Юна охнула, но ничего не сказала — только покачала головой и протянула полотенце. Лиса взяла его, накинула на плечи, но не закуталась — вместо этого посмотрела на Юну и спросила на тайском:

— Вы знали, что она приедет?

Юна покачала головой, переставляя кружки на подносе, чтобы ничего не упало.

— Нет, — ответила она. — Я не знала. Я просто увидела, как вы вышли на улицу. И увидела, что вы обе стоите под дождём. Долго стоите. Я подумала — полотенца не помешают. И чай.

Лиса посмотрела на неё с добрым прищуром.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, Юна.

Домработница кивнула, скромно опустив глаза.

Дженни смотрела на их разговор, не понимая ни слова. Переводила взгляд с Лисы на Юну и обратно, пытаясь уловить хоть что-то — интонацию, жесты, выражение лиц. Но тайский был для неё слишком сложным.

— Что случилось? — спросила она, когда Лиса замолчала.

Лиса повернулась к ней.

— Всё хорошо, — сказала она с улыбкой.

Юна перевела взгляд на Дженни и заговорила на английском — с сильным акцентом, но старательно:

— Вам нужно переодеться. Пока не поздно. Выпить чай. И принять душ.

— Хорошо, — Дженни кивнула, чувствуя, как зубы снова стучат. — Простите, что заставили вас беспокоиться.

Юна улыбнулась — тепло, по-матерински — и понимающе кивнула.

Лиса взяла с подноса две кружки — пар поднимался над ними густыми облаками — и одну протянула Дженни.

— Пойдём, — сказала она.

Они пошли по коридору, оставляя за собой мокрые следы на полу. Юна осталась в прихожей, собирая брошенную мокрую одежду, и что-то бормотала себе под нос про молодость и глупость, но в её голосе слышалась улыбка.

Дженни шла за Лисой, сжимая горячую кружку замёрзшими пальцами. Чай пах мёдом и имбирём — кто-то явно знал, что нужно в такую погоду.

Лиса толкнула дверь спальни плечом — та со скрипом открылась, пропуская их внутрь. Дженни вошла следом, оглядываясь. Она была здесь всего пару раз, и каждый раз комната казалась другой — то слишком большой, то слишком пустой, то слишком полной вещами, которые напоминали о Лисе. Сейчас она была просто тёплой. И пахло здесь так, как пахло от Лисы — ванилью и чем-то горьковатым.

Лиса поставила свою кружку на тумбочку. Повернулась к Дженни. Молча смотрела на неё — на мокрые волосы, на прилипшую к телу кофту, на джинсы, которые тяжелели от воды. На дрожащие губы и красные глаза.

Дженни отпила из своей кружки. Чай был горячим — не обжигающим, а тем самым правильным, который согревает изнутри, разливая тепло по всему телу. Она сделала ещё глоток, потом ещё.

Лиса подошла ближе. Аккуратно забрала кружку из её рук — пальцы Дженни не хотели разжиматься, но Лиса была настойчивой. Поставила вторую кружку рядом с первой на тумбочку.

— Я даже половины не выпила! — возмутилась Дженни.

— Сначала душ, — сказала Лиса.

Она обхватила Дженни за талию, приподнимая вверх. Дженни охнула от неожиданности, но ноги сами собой обхватили бёдра Лисы, руки — плечи. Она повисла на ней, как коала, мокрая, холодная, тяжёлая от воды, но Лиса держала крепко.

Дженни прижалась к ней крепче, оставляя короткий поцелуй на виске, и тихо рассмеялась.

Лиса вошла в ванную, не опуская Дженни на пол. Одной рукой держала её за бёдра, второй потянулась к крану. Включила воду. Встала спиной к струе, закрывая Дженни от холодных первых капель.

Её спортивный и без того мокрый топ наполнился новой влагой мгновенно, прилип к коже, но она не обращала внимания. Настраивала воду — долго, сосредоточенно, пока та не стала тёплой, а потом горячей. Пар начал заполнять комнату.

Дженни попыталась слезть — ей казалось неловким висеть так под душем, в одежде, которая давно превратилась в тряпку. Но Лиса не отпустила. Крепче прижала её к себе одной рукой, а второй проверяя температуру.

Как только вода стала нужной температуры — горячей, почти обжигающей, но такой приятной, что хотелось раствориться, — Лиса развернулась. Занесла Дженни прямо в одежде под душ, всё ещё держа на руках.

Вода ударила по лицам, по волосам, по спинам. Пар клубился вокруг. Дженни зажмурилась, выдохнула — и расслабилась. Всё тело, которое трясло несколько часов, наконец-то начало согреваться.

Дженни висела на Лисе, обхватив её ногами, и не собиралась отпускать. Лиса держала её, прижимая к стене и уткнувшись в светлую, уже потеплевшую шею.

Так они стояли несколько минут. Не говорили ни слова. Только дыхание — тихое, ровное, успокаивающееся — смешивалось с шумом воды.

Лиса медленно опустила Дженни на ноги. Кафель под стопами был горячим — вода нагрела его за эти минуты. Дженни пошатнулась — ноги затекли, мышцы дрожали от напряжения и холода, который только начинал отпускать. Но Лиса поддержала её, не давая упасть.

Они стояли лицом друг к другу под струями воды. Лиса молча стянула с себя мокрый спортивный топ — ткань не слушалась, прилипала к телу, но она справилась. Бросила его в угол душевой. Дженни потянулась к её штанам, помогая Лисе высвободить ноги. Вслед за штанами полетело и бельё — Лиса сняла его сама, не дожидаясь, пока Дженни справится с мокрой тканью.

Потом настала очередь Дженни. Лиса потянулась к краю её облегающей кофты — та прилипла к телу, как вторая кожа. Дженни подняла руки, помогая, и кофта с глухим шлепком упала на кафель. Лиса опустилась на корточки, расстегнула джинсы — пуговица поддалась не сразу, пальцы дрожали, но она справилась. Стянула их вниз, вместе с бельём, помогая Дженни перешагнуть через мокрую ткань. Всё отправилось в тот же угол, к остальной одежде.

Теперь они стояли под водой — обе обнажённые, мокрые, с прилипшими ко лбам волосами, с красными от слёз и пара глазами.

Они смотрели друг на друга ровно столько, сколько хотели, пока их руки не нашли друг друга и не притянули ближе, вжимаясь мокрыми телами друг в друга, не оставляя между собой ни воздуха, ни сомнений, ни страха. Лиса уткнулась носом в макушку Дженни. Брюнетка прижалась щекой к её груди, слыша, как бьётся сердце — ровно, сильно, успокаивающе.

Они стояли так — долго. Не говорили ни слова. Не целовались. Просто держали друг друга под струями горячей воды.

Пар клубился вокруг, стены запотели, а время остановилось.

Лиса провела рукой по спине Дженни — медленно, от плеч до поясницы. Дженни выдохнула — тихо, почти беззвучно. Наконец-то по-настоящему расслабилась.

Лиса шепнула что-то на тайском — тихо, почти беззвучно, уткнувшись губами в мокрую макушку Дженни. Слова прозвучали мягко, текуче, как сама вода, что стекала по их спинам.

Дженни дрогнула в её руках.

— Звучит так же, как в тот раз, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Перед тем, как я уехала в Сеул.

Лиса усмехнулась — тепло, грудью.

— Я то же самое и говорю, — сказала она.

Дженни подняла голову. Посмотрела на неё — на мокрое лицо, на прилипшие ко лбу пряди, на глаза, которые блестели в полумраке ванной.

— Я могу уже узнать, как это переводится?

Лиса смотрела на неё. Долго. Вода стекала по её лицу, по губам, по подбородку.

— В тот раз я сказала, — Лиса провела пальцами по щеке Дженни, убирая мокрую прядь, — «я думаю, что люблю тебя. Но я слишком стесняюсь говорить тебе это. Ты даже не считаешь, что мы встречаемся. И скоро уедешь. Как я могу сказать тебе о своих чувствах?»

Дженни рвано вдохнула, опуская взгляд на смуглые ключицы перед собой.

Вода лилась сверху, горячая, тяжёлая, но Дженни перестала её чувствовать.

— Ты правда это сказала? — спросила Дженни. Голос был тихим, почти шёпотом.

Лиса улыбнулась. Мягко, чуть смущённо. Её щёки порозовели — не от горячей воды, нет, от того, что она наконец произнесла это вслух.

— Да, правда, — сказала она.

Брюнетка подняла чёрные глаза и посмотрела на неё, не моргая, разве что немного прикрывая глаза из-за стекающей воды.

А потом потянулась к её губам.