Глава 10

Ровно месяц. Тридцать дней, как мы ступили на эту благословенную землю. Италия встретила нас не шумной толпой туристов и не пафосом древних руин, а терпким запахом лимонных деревьев во дворе и теплым, обволакивающим ветром с моря, который, казалось, выдувал из легких всю пыль прошлой жизни. Я наконец-то задышала. Глубоко, свободно, без оглядки. Впервые за долгие месяцы страх отпустил мое горло, и я позволила себе чувствовать только настоящее: шелест простыней на веревке, звон чашек за завтраком, родной смех брата, когда он дурачился на кухне.

Мы сняли небольшую квартиру на окраине Генуи. Брат устроился работать, чтобы дать нам крышу над головой и возможность стоять на ногах. Мне же он строго-настрого запретил даже думать о работе. «Твое дело — беречь себя и его, — говорил он, кладя ладонь на мой пока еще плоский живот. — А я справлюсь. Мы справимся». Спорить было бесполезно. Я знала эту его черту: если он принял решение, то переубедить его невозможно. Поэтому я занялась домом. Готовила, убирала, изучала итальянские слова по карточкам и... пыталась научиться жить заново.

Самым светлым лучиком в этой новой жизни стала моя соседка Клаудия. Она появилась на пороге в первый же день с тарелкой домашней фокаччи и глазами, горящими неподдельным любопытством. Хрупкая, с вечно растрепанными каштановыми кудрями и звонким, как колокольчик, смехом, она была полной противоположностью моей угрюмой и замкнутой натуре. Она говорила без умолку, жестикулировала, перескакивала с итальянского на ломаный английский и обратно, но в ее обществе я чувствовала себя... легко. Она не задавала неудобных вопросов, она просто была рядом, наполняя пространство жизнью.

Сегодня мы сидели на нашем маленьком балкончике, увитом диким виноградом. Перед нами стояли две чашки остывшего капучино, солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в акварельные оттенки розового и оранжевого.

— Наргиз, — Клаудия с сожалением взглянула на часы, — я бы с огромным удовольствием просидела с тобой до утра, обсуждая, почему итальянские мужчины такие невыносимые, а их мамы — еще хуже, но мне действительно пора бежать. Завтра на работу к восьми, а мне еще нужно успеть приготовить соус для пасты.

— Конечно, — улыбнулась я, чувствуя легкую грусть от того, что она уходит. — Беги. Спасибо за компанию.

Мы поднялись. Клаудия крепко обняла меня, и от нее пахло солнцем, ванилью и той уютной, домашней надежностью, которой мне так не хватало.

— Увидимся завтра! — крикнула она уже с лестницы, и ее шаги эхом разнеслись по подъезду.

Я проводила ее взглядом и принялась убирать посуду. Мысленно я прикидывала, сколько времени осталось до прихода брата. Он обещал быть к восьми. Я как раз собиралась поставить чайник, когда в дверь неожиданно позвонили.

«Рано», — мелькнуло у меня в голове, но на лице уже расцвела радостная улыбка. Я отодвинула задвижку и, распахнув дверь, шагнула вперед, готовая встретить брата.

Улыбка застыла, а затем испарилась, как утренний туман. Земля ушла у меня из-под ног. В дверном проеме стоял ОН. Тот, кто преследовал меня в кошмарах. Тот, чей силуэт я видела в каждой тени. Мужчина с холодными, стальными глазами, в которых не было ни капли тепла — только расчет и стальная непоколебимая воля.

Он смотрел на меня с легкой, почти ленивой усмешкой, но эта усмешка не касалась его глаз. Он был одет с иголочки — дорогой костюм, идеально сидящий на широких плечах, запонки, тускло блеснувшие в свете коридорной лампы. От него исходил запах дорогого парфюма, смешанный с металлическим холодком власти. Он был воплощением опасной, дерзкой красоты. Темный ангел, явившийся за своей добычей.

— Думала, что убежишь от меня? — его голос, низкий и бархатистый, резанул по ушам, как лезвие ножа.

Меня сковало льдом. Внутри все оборвалось, а к горлу противной волной подступила тошнота. Но где-то глубоко в груди, под слоем ледяного страха, вспыхнул огонь — огонь ярости и отчаяния. Я не позволю ему сломить себя. Не позволю.

— Что ты тут делаешь? — мой голос дрогнул, но я заставила себя звучать твердо. — Убирайся немедленно! Я не хочу тебя видеть!

Я попыталась захлопнуть дверь, но он, небрежно, одним движением, выставил руку в дорогом пиджаке, и дверь, глухо ударившись о стену, распахнулась настежь. Он шагнул внутрь, и его фигура загородила собой весь дверной проем, отрезая мне путь к бегству. Этот человек был слишком сильным. Слишком влиятельным. Он нашел меня. Он нашел мое убежище. Мой маленький, хрупкий мир, который я выстроила с таким трудом, рушился у моих ног.

«Нет. Нет. Нет. Только не это», — билось в висках. — «Только не он. Только не сейчас».

Паника накатывала волнами, лишая способности соображать. Он заберет моего малыша. Я знала это. Он не отступится. У него для этого есть деньги, связи и железная, несгибаемая воля.

— Я тебя уже предупреждал, Наргиз, — сказал он, проходя в гостиную и с видом хозяина осматривая скромную обстановку. Он остановился у окна, повернулся ко мне, и в его взгляде не было ни капли сомнения или сочувствия. Только сталь. — Больше я предупреждать не стану. Раз ты по-человечески не понимаешь, я буду разговаривать с тобой по-другому. Не хочешь за меня замуж? Хорошо. Родишь ребенка — и катись на все четыре стороны. Я не держу тех, кто не хочет быть со мной. Но ребенок останется со мной.

Его слова были расставлены, как пули. Метко, холодно, смертельно.

— Никогда! — выкрикнула я, и в моем голосе прорвалась вся та боль и ненависть, что копилась во мне все эти месяцы. Я сжала кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не разрыдаться. — Слышишь? Я никогда не оставлю своего ребенка! Никогда не отдам его в чужие руки! Ты для него чужой! Убирайся! Иначе я вызову полицию!

Он фыркнул. Презрительно, как усмехаются над несмышленым ребенком. Достал из кармана дорогой телефон и небрежно покрутил его в пальцах.

— Полицию? — переспросил он. — Давай. Только предупреждаю: у меня лучшие адвокаты в этой стране. Это ты здесь нелегально, на птичьих правах. Это ты сбежала от отца своего ребенка. Ты думаешь, они поверят какой-то беженке, которая клевещет на уважаемого бизнесмена? Не смеши меня.

Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила, упершись спиной в холодную стену. Он навис надо мной, высокий, огромный, заслоняя свет. Его глаза потемнели, став почти черными.

— Я тоже никогда не отдам своего ребенка, Наргиз. И ты запомни это. Я давал тебе выбор, и у тебя было целая неделя для размышлений. Ты решила по-своему. Я решил по-своему. — Он наклонился, и я чувствовала его дыхание на своем лице. — Выбирай прямо сейчас. Свадьба. Или суд. И учти, суд я выиграю. У меня есть ресурсы, чтобы сделать твою жизнь здесь невыносимой. А у тебя есть только твоя упертость, которая переломится очень быстро.

Дышать стало нечем. Мне будто бы отключили легкие. Тошнота подкатила к горлу, и я с трудом сглотнула горький привкус желчи. Я смотрела в глаза своему насильнику, и ненавидела его еще больше, чем минуту назад. Ненавидела за его самоуверенность, за его холодный расчет, за то, что он нависал надо мной этой чертовой скалой, не давая права выбора. Но самое страшное — я понимала, что он прав. У меня нет денег на адвоката. У меня нет здесь документов. У меня есть только брат-механик и живот, который через несколько месяцев уже будет невозможно скрыть. И этот человек с железной хваткой, чувствуя мою слабость, давил на самое больное.

Он взял меня за подбородок. Пальцы его были холодными, несмотря на летний зной.

— Ну? — спросил он, и в этом одном слове была вся его суть: собственник, привыкший брать то, что хочет. — Я не люблю ждать.

Я посмотрела в его глаза. В них читалась непоколебимая уверенность победителя. Он был дерзок, как дьявол, крут, как сталь его запонок, и силен, как титан, сносящий все на своем пути. Он был из тех мужчин, что ломают судьбы, не моргнув глазом. И сейчас он ломал мою.

Он дал мне выбор. Но выбора не было.

Мысль о том, что я могу потерять своего ребенка, была страшнее всего на свете. Даже страшнее, чем провести жизнь в клетке рядом с этим чудовищем. Значит, так тому и быть. Я сделаю вид. Я выживу. Я выиграю себе время. А потом... потом я что-нибудь придумаю.

Я заставила себя выдохнуть. Сделала это через силу, словно выталкивая из легких последние крохи воздуха. Я переборола дрожь в голосе, переборола желание плюнуть ему в лицо. Я проглотила свою гордость. Ради него. Ради своего будущего ребенка.

— Хорошо, — выдохнула я, и это слово было похоже на сдачу в плен. — Я... выйду за тебя замуж.

Его холодные глаза на мгновение дрогнули. В них промелькнула хищная искра удовлетворения. Он довольно улыбнулся. Не той улыбкой, что дарят любимым женщинам. А улыбкой человека, который только что выиграл крупную партию в шахматы.

— Умная девочка, — сказал он, проведя большим пальцем по моей щеке. Прикосновение было омерзительным, но я заставила себя не дернуться. — А я ведь говорил, что ты мне нравишься. Ты упрямая и сильная. Мне такие и нужны. — Он отступил на шаг, давая мне глоток свободы. — Через неделю мы уезжаем обратно домой. Там мы распишемся. Я все организую. Приготовься.

Он развернулся и, не попрощавшись, направился к двери. На пороге он задержался, не оборачиваясь.

— И не пытайся сбежать, Наргиз. — Его голос прозвучал глухо, но в нем сталью звенела угроза. — Я найду тебя даже под землей. А если твой брат будет мешать... — он пожал плечами, — с ним могут случиться неприятности на работе. Или с его новыми знакомыми в этом городе. Ты же не хочешь, чтобы из-за твоей глупости пострадал еще и он?

Дверь захлопнулась.

Я стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как рушится весь мой мир. Одиночество накрыло меня с головой. Слезы хлынули градом, я сползла по стене на пол, обхватив себя руками. Внутри, под сердцем, слабо шевельнулась жизнь. Моя жизнь. Мое единственное сокровище.

— Прости меня, малыш, — прошептала я, чувствуя, как свинцовая тяжесть ложится на плечи. — Прости, что я такая слабая. Но я обещаю тебе: я вырву нас из этой клетки. Я вырву нас из его рук. Чего бы мне это ни стоило.

За окном все также сияло итальянское солнце, но для меня оно только что погасло.