Глава 2

POV НАРГИЗ

Брат уже месяц ходит сам не свой. Это не просто хандра или усталость — он будто несёт на плечах невидимую тяжесть, которая с каждым днём пригибает его всё ниже к земле. Он молчит, но я чувствую: внутри него бушует буря. По ночам я слышу, как он ходит по коридору, иногда останавливается у моей двери и тяжело вздыхает, но так и не решается постучать.

Сегодня я не выдержала. Я поймала его на кухне, когда он, замерев, смотрел в стену с пустой кружкой в руках.

— Хазми, что с тобой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем мне на самом деле удавалось. — Расскажи мне, что случилось. Я же вижу, ты сам себя съедаешь.

Он вздрогнул, будто очнулся, и поставил кружку так резко, что та жалобно звякнула о столешницу.

— Ничего, сестрёнка, ничего, — его голос дрогнул, и он на секунду прикрыл глаза. — Просто... ты не выходи из дома, ладно? Договорились?

— Но почему? — я сделала шаг вперёд, пытаясь заглянуть ему в лицо, но он отвёл взгляд.

— Просто слушай меня! — в его голосе впервые за этот месяц прорезалась злость — острая, колючая, но под ней я отчётливо слышала страх. — Не задавай лишних вопросов, хорошо? Сделай, как я говорю.

Он редко повышал на меня голос. В детстве, когда мы остались совсем одни, он заменил мне и отца, и мать. Он никогда не был жестоким, но сейчас в нём чувствовалась какая-то дикая, животная тревога.

Я отступила, сделав вид, что смирилась.

— Хорошо, — тихо ответила я, опустив взгляд, чтобы он не заметил в моих глазах огонька непослушания.

Он подошёл ближе, взял мои руки в свои — ладони у него были холодными и влажными, будто он только что держал их в ледяной воде.

— Наргиз, — сказал он с нажимом, глядя мне прямо в глаза, — у нас нет родителей, и я несу за тебя ответственность. Сейчас просто небезопасно. Я не могу тебе всего рассказать, но, умоляю, просто доверься мне. Всё скоро наладится. Я обещаю.

— Хорошо, — повторила я, и даже выдавила подобие улыбки. — Я поняла.

Он облегчённо выдохнул, отпустил мои руки и провёл ладонью по лицу — жест, который я знала с детства. Он делал так, когда очень уставал.

— Иди теперь к себе, — сказал он уже мягче, почти попросил. — Отдохни.

Я ничего не ответила. Просто развернулась и, стараясь не бежать, поднялась к себе в комнату.

Я заперла дверь, прислушалась к шагам брата внизу. Он снова замер у лестницы, будто ждал, что я передумаю и выйду. Но я молчала.

В комнате я подошла к окну. Закатное солнце окрашивало двор в оранжевый, и я увидела, как на скамейке, где мы обычно сидели с Аней, припаркован чужой чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Вчера его не было. И позавчера — тоже.

В груди неприятно кольнуло. Я взяла телефон — Аня уже дважды сбросила вызов, и теперь мне пришло сообщение: «Ты идёшь? Я жду в парке. У меня важные новости».

Я посмотрела на дверь. Хазми всё ещё стоял там, я слышала его тяжёлое дыхание через щель. Но я должна была узнать правду. Не могла сидеть в клетке, не зная, от чего он меня прячет.

Я надела тёмную мастерку, сунула телефон в карман и отодвинула шкаф. За ним была старая дверца, ведущая в кладовую — мы с братом знали о ней с детства, но я была уверена, что он забыл об этом лазе. Я отворила её, сжалась и бесшумно скользнула внутрь.

Пыль щекотала нос, но я задерживала дыхание. Внизу, через тонкую стену, я слышала, как Хазми ходит по гостиной. Он всё ждал. Проверял меня.

Я пробиралась к выходу через заднюю стену кладовой, которая выходила прямо в маленький дворик за домом. Там была калитка, которую мы никогда не запирали — она скрипела, но я знала, как её открыть, чтобы не издать ни звука.

Я выскользнула на улицу, как тень. В лицо ударил свежий вечерний ветер, и я на мгновение зажмурилась. Накинула капюшон и, пригнувшись, побежала вдоль забора к тропинке, ведущей в парк.

Сердце колотилось где-то в горле. Я знала одно: Хазми врал. Не чтобы защитить меня — а чтобы скрыть то, что боялся сказать. И сегодня я должна была это узнать, чего бы мне это ни стоило.

Позади, из дома, донёсся звук разбитой чашки. Он понял. Он понял, что меня нет.

Я прибавила шаг, ныряя в сумерки, и напоследок бросила взгляд на чёрный автомобиль — его фары моргнули, будто приветствуя меня.

У меня было плохое предчувствие. Но выбора не оставалось.

Я бежала. Ветки хлестали по лицу, но я почти не чувствовала их — только глухой стук сердца, заглушающий даже шум собственных шагов. Парк приближался, его тёмный силуэт уже виднелся за поворотом, когда чья-то рука, жесткая как сталь, зажала мне рот, и меня дернули назад с такой силой, что мир перевернулся.

Меня волокли — грубо, небрежно, словно тряпичную куклу. Ноги царапали землю, ветки впивались в кожу, и я не могла даже вдохнуть из-за ладони, которая сдавливала лицо так, что зубы впились в губу. Я чувствовала вкус крови.

Зачем? Зачем я ослушалась? — эта мысль пронзила меня острее любой ветки. — Будь всё проклято. Хазми предупреждал. Он знал. Он всё знал.

Мы углубились в лес настолько, что городской шум исчез, растворился в густой, давящей тишине. Здесь пахло сырой землей и прелыми листьями — и ещё чем-то чужим, тяжёлым, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом.

Меня резко отпустили. Я чуть не упала, но устояла, развернулась, хватая ртом воздух.

Передо мной стоял высокий парень. Его лица не было видно — глубокий капюшон скрывал черты, оставляя лишь тёмный провал, в котором угадывались очертания челюсти.

— Кто вы? — выдавила я сквозь дрожь, которая сотрясала всё тело. Голос предательски ломался, превращаясь в жалкий шёпот. — Что вам нужно? У меня нет денег. Я ничего не сделала.

Он сделал шаг вперёд, и я отшатнулась, ударившись спиной о шершавый ствол сосны. Его голос — низкий, холодный, со стальными нотками — разрезал тишину:

— Я пришёл забрать то, что у меня забрали.

Медленно, почти театрально, он снял капюшон.

Я вглядывалась в его лицо, пытаясь найти хоть одну знакомую черту — но нет. Острый нос, тонкие губы, тёмные глаза, в которых не было ни капли человеческого. Просто пустота. Ледяная, выжженная пустота. Я никогда не видела этого человека.

— Я не знаю тебя, — прошептала я. — Ты ошибся. Отпусти меня, пожалуйста.

Он не ответил. Вместо этого он ринулся вперёд с пугающей скоростью, сбил меня с ног, и я рухнула на холодную землю, ударившись головой о корни. В ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули искры.

— Отпусти! Уйди! Урод! — крик вырвался из груди, дикий, отчаянный, но в лесу он заглох, как в ватной стене. Я била его по голове, царапала лицо, пыталась вырваться, но он был тяжелее, сильнее, и каждая моя попытка только раззадоривала его.

Он заломал мои руки за спину — я услышала неприятный хруст в запястье — и второй рукой начал стягивать джинсы. Ткань больно терла кожу, пуговица отскочила и упала в мох. Я извивалась, лягалась, но он просто придавил меня коленом, и мои ноги обмякли от тяжести.

Он нажал куда-то сбоку на шее — и мир поплыл. Не потеря сознания, нет, хуже: я на мгновение выпала из тела, услышала лишь гул в ушах и почувствовала, как всё внутри становится ватным, непослушным.

Секунд десять. Не больше. Этого хватило.

Я услышала звук расстегивающейся молнии, и холодный воздух коснулся моих бёдер. А потом — резкая, раздирающая боль, которая полоснула от низа живота до самого горла. Казалось, он вошел не в меня — он пронзил меня насквозь, расколол надвое.

Я очнулась от собственного крика. Голос охрип, слёзы застилали глаза, и я видела лишь расплывающееся лицо надо мной — чужое, жестокое, с кривой усмешкой. Боль была живой. Она пульсировала в такт каждому его толчку, отдавалась в позвоночник, в виски, в самую глубину души.

— Вы думали избавиться от меня просто так? — шипел он, ритмично вбиваясь в меня, и каждое слово совпадало с движением. — Думали, что я не отомщу за сестру? Думали, что оставлю это так? Нет. Вы запомните меня.

Я сжала зубы так, что эмаль заскрежетала. Горечь поднималась из желудка, но тело онемело, и я просто лежала, глядя в небо, где между ветвями проглядывали холодные звёзды — равнодушные свидетельницы моего позора.

Он кончил внутрь. Я почувствовала это — влажное, горячее, чужое, и меня вывернуло наизнанку, но меня уже тошнило от самой себя. Он резко встал, застегнул ширинку, и я услышала, как его шаги захрустели по листьям.

Он остановился у кромки света и бросил через плечо ледяным тоном:

— Долг возвращён.

Я осталась одна на холодной, влажной земле. Какой долг? Что я сделала? В чем провинилась? За что мне мстят?

Лес молчал. Только где-то ухал филин, да в ушах шумела собственная кровь. Я попыталась пошевелиться — и поняла, что ноги не слушаются.

Я лежала, глядя в небо, и чувствовала, как между бёдер стекает липкая тёплая жидкость, перемешанная с кровью. Запах железа и ещё чего-то сладковато-спертого ударил в ноздри, и я закрыла глаза, чтобы не видеть этого мира.

— Наргиз!

Этот крик прорвался сквозь вату в голове. Голос брата. Я слышала его где-то далеко, но не могла ответить — губы не слушались, язык стал чужим и неповоротливым.

— НАРГИЗ!

Шаги. Тяжёлые, разрывающие тишину. Я попыталась приподнять голову, но шея не держала, и она упала обратно, стукнувшись о корень. Мои веки дрожали, и сквозь слёзную пелену я увидела его силуэт — Хазми выбежал из темноты, споткнулся о корягу и рухнул на колени прямо передо мной.

Он схватился за голову. Его крик — нет, не крик, это был вой, звериный, душераздирающий вой — пронзил ночной воздух.

— НЕЕЕЕЕТ! — закричал он так, что с веток посыпались листья. — ТОЛЬКО НЕ ЭТО! О ВСЕВЫШНИЙ, ТОЛЬКО НЕ МОЯ СЕСТРА!

Я видела, как он смотрит на моё обнажённое тело, на мои дрожащие колени, на следы, которые остались на моей коже. Его лицо исказилось — и в нём смешались ярость, вина и такая глубокая боль, что мне захотелось обнять его, успокоить, сказать, что я в порядке.

Но я не могла. Я даже руку не подняла.

Он сорвал с себя кофту, накинул на меня, дрожащими руками стянул её ниже, закрывая мои бёдра, и подхватил меня, прижимая к груди так крепко, что я почувствовала, как его сердце колотится о моё. Запах его пота и родного дома смешался с запахом леса и крови. Это был последний нормальный запах, который я помнила.

Он понёс меня. Каждый его шаг отдавался болью в моём теле, но я уже почти не чувствовала этого. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Я проваливалась в тёмную, тягучую пустоту, и в этой пустоте звучали лишь его слова, эхом оседающие где-то в самом сердце:

— Долг возвращён.

Я не знала, за что. Я не знала, чей долг. Я не знала, почему всё это случилось именно со мной.

Но одно я знала точно: мир, в котором я жила до сегодняшней ночи, умер. И вместо него пришёл новый — чужой, страшный, и окрашенный в цвет крови.

А потом всё погасло.