Глава 3

Сознание возвращалось медленно, с противным гулом в ушах, будто кто-то включил старый радиоприемник на пустой волне. Первое, что я почувствовала — это стерильный, до тошноты сладковатый запах больничного антисептика, смешанный с железным привкусом собственной крови. Второе — тяжесть в теле, как будто каждая кость была наполнена свинцом.

Когда я с трудом разлепила веки, картинка мира оказалась размытой, и лишь спустя мгновение я сфокусировалась на белом потолке с трещиной, похожей на извилистую молнию. Повернув голову, я увидела Хамзу.

Мой старший брат сидел на жестком пластиковом стуле, привалившись головой к моей больничной койке, и спал. Его пальцы мертвой хваткой сжимали край простыни, даже во сне он выглядел так, будто готов был кого-то душить. Свет от лампы выхватывал из полумрака его усталое лицо и темные круги под глазами.

Горло саднило, язык казался наждачной бумагой.

— Хамза, — прошептала я, но звук получился хриплым, чужим.

Он подскочил мгновенно, будто его ударило током. Веки взлетели, и в глазах плеснулась такая смесь страха и боли, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Наргиз, милая, боже... — затараторил он, хватая меня за руку. — Ты как? Что-то болит? Сказать врачу? Я сейчас...

— Со мной все нормально, — перебила я, с трудом выдавливая из себя слова. Я чувствовала, как под его пальцами пульсирует жилка на моем запястье. — Пришло время рассказать правду.

Он замер, его лицо побелело настолько, что стало одного цвета с больничными стенами. Медленно, будто собираясь с духом, он сел обратно на стул, уронив голову в ладони.

— Помнишь тот день, когда я пропал до утра? — глухо начал он, не глядя на меня. Я лишь медленно, едва заметно кивнула, чувствуя, как от его голоса по спине бегут мурашки. — Мне предложили сделку... контракт. Мы решили отметить. Мне казалось, что мы чуть-чуть выпили, просто для настроения. Но, Наргиз... они подсыпали мне что-то. Дрянь, затуманившую сознание. Я не знаю, чего они хотели. Я потерял контроль над собой, но... в тот вечер ко мне подошла девушка.

Он замолчал, сглатывая ком в горле. Я смотрела на него, и в груди разрасталась ледяная пустота.

— Она была очень милой, — продолжил он, и в голосе прорезалась хрипота. — Предложила помощь. Я понимал, что теряю разум, я пытался прогнать ее, просил её уйти... но она не успела. Я... я не справился.

— Не продолжай. Я поняла, — оборвала я его, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Вкус желчи подступил к горлу.

— Прости меня, прости меня, сестренка. Я клянусь, я не хотел...

— Я ответила за твои грехи, брат, — мой голос стал тихим, как шелест осенних листьев, но в нем звенела сталь. — Но ты просишь прощения не у того человека. Твоя вина не передо мной. Она — перед той девушкой. И перед ее братом. Ты знаешь, с какой ненавистью он смотрел на меня? Как беспощадно он делал это со мной, вымещая твою ошибку на моем теле?

Хамза сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а по виску скатилась капля пота.

— Наргиз, я никогда в жизни не прощу себя, — прошептал он. — Никогда.

— Не нужно прощать, — слеза обожгла щеку, оставляя мокрый след. — Это будет нашим уроком. Но сейчас нам нужно найти ее. Ты должен извиниться перед ней.

— Нет! — рявкнул он, вскакивая. — Я ни за что...

— Хамза! — я перебила его, и в тишине палаты мой голос прозвучал как выстрел. — Я на себе ощутила эту боль. Как выжженную землю внутри. Ты думаешь, ей было легче? Думаешь, она забыла эту ночь? Думаешь, она отпустила? Кем ты будешь, если оставишь все как есть, просто закрыв глаза?

— Как я могу пойти к человеку, который изнасиловал мою сестру? — прорычал он, и я увидела в его глазах тот самый огонь, который однажды уже сжег дотла чужую жизнь. В нем клокотала ненависть, дикая, животная.

И я понимала его. Я понимала эту слепую ярость. Но еще я понимала ту девушку. Невинную, ту, что живет теперь с этим вечным стыдом, с клеймом позора, которое не смыть даже святой водой. Да, она никогда не простит Хамзу. Она будет ненавидеть его до последнего вздоха. Но, может быть, ей станет чуточку легче, когда она узнает правду? Когда поймет, что это был не осознанный умысел, а глупая, чудовищная ошибка под дурманом? Может, тогда с ее плеч упадет хоть маленький камешек из той лавины, что давит ее каждый день?

Но ее брат... Он не раскаивался. Он знал, что творит. Он мстил. Холодно, расчетливо и жестоко. Я ненавижу его каждой клеткой своего тела. Он не просто навредил мне — он сломал меня. Он разбил меня на куски, вытоптал то, что я считала своим «я», превратил меня в пустое место, в мусор, который просто выбросили на обочину.

Я ненавижу и себя тоже. Я смотрю в зеркало задней стенки палаты и вижу чужое лицо. Мне противно собственное тело, каждый его изгиб. Оно больше не принадлежит мне. Меня использовали, а потом бросили, как ненужную вещь.

— Что ты сделал с его сестрой, Хамза? — спросила я, не разжимая зубов, и голос мой осел, превратившись в шепот. — Подумай. За что я принимаю это наказание? За что мне это испытание?

— Наргиз... — он снова схватил меня за руку, и его ладонь была горячей, почти обжигающей. — Я клянусь тебе всем святым, я исправлю это. Я пойду и встану на колени. Но только не сейчас, умоляю. Не заставляй меня. Если я встречусь с этим человеком сейчас, живым выйдет только один из нас. Либо он, либо я, либо мы оба сгнием в земле.

Я закрыла глаза и кивнула. В груди закипала усталость, такая глубокая, что хотелось провалиться в сон и больше никогда не просыпаться.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвалась Аня. Ветер от ее движения взъерошил бумажки на тумбочке.

— Наргиз! Милая! — ее голос дрожал, глаза, полные ужаса, метались по моему лицу, пытаясь найти раны. — О господи, как ты? Тебе больно? Сказать врачу?

— Уже легче, — выдавила я из себя слабую улыбку. — Не стоит волноваться.

— Не стоит?! — она вспыхнула, но, посмотрев на мое бледное лицо, тут же осеклась, прикусив губу. — Это был он, да? — спросила она тихо, практически одними губами.

Я все поняла. Она знала.

— Да. Брат той девушки.

— Это я виновата! — выпалила Аня, падая на стул рядом со мной. Слезы брызнули из ее глаз. — Это все я! Мне нужно было просто прийти к тебе домой и сказать все в лицо, а не тащить тебя в этот чертов парк! Прости меня, прошу, умоляю!

— Ты с ума сошла? — я покачала головой, чувствуя, как от слабости плывет изображение. — В чем твоя вина? Это я настояла. Не смей винить себя.

— О чем вы?! — очнулся от своего транса Хамза, нахмурившись. — Что вы должны были обсуждать? Что за парк?

— Тебя! — резко обернулась к нему Аня, и в ее глазах сверкнула такая молния, что Хамза на секунду опешил. — То, что ты натворил, олух безмозглый!

— Аня, ну хоть ты не начинай сейчас... — простонал брат, потирая переносицу.

— А что?! Он еще вздыхает! — Аня вскочила. — Доволен, да?

— Чем я могу быть доволен?! Чем, скажи мне?! — взорвался Хамза, переходя на крик. — Тем, что сделали с моей сестрой? Я убью их всех!

— Ага, а из-за кого...

— Хватит!!! — мой крик разрезал воздух, отражаясь от кафельных стен. В ушах зазвенело, и я почувствовала, как слабость накрывает меня с головой. — Прекратите оба. Мне и так плохо, а вы тут устраиваете балаган. Я хочу побыть одна. Выйдите.

— Наргиз...

— Одна! — Я посмотрела на них тяжелым взглядом, в котором не осталось сил. — Значит, одна. Идите. Хватит.

Они переглянулись, и, потупив взоры, вышли. Я знала, что они не уйдут далеко, чувствовала их присутствие за тонкой дверью, слышала приглушенное дыхание. Но мне было все равно.

Как только щелкнул замок, пелена спала. Слезы хлынули градом, горячие, обжигающие, заливая подушку. Меня трясло.

Я до сих пор чувствовала на себе его руки, слышала его шепот, чувствовала ту тупую, животную боль и безысходность унижения.

Мое тело помнило все. Я хотела свернуться калачиком, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Я хотела закрыться ото всех навсегда. Я не хотела видеть ни света, ни лиц, ни этого проклятого больничного потолка.

Я хотела просто умереть. Чтобы прекратилась эта пульсирующая боль, чтобы сердце, которое все еще бьется, наконец, остановилось. И тогда, возможно, наступит тишина. Единственное, чего я сейчас жаждала.