Глава 4

POV ЗАЙНАБ

Три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов.

Я считала каждую минуту, как заключённая, которая учится дышать заново после того, как её лёгкие наполнились водой. Три месяца назад я была разбита вдребезги, и сейчас, по крошечным осколкам, я пыталась собрать себя заново. Это было похоже на мозаику, где не хватало половины деталей, но я упрямо продолжала искать их в тишине своей комнаты, в утреннем кофе, в редких улыбках младшего брата.

Поверхностные раны затянулись. Синяки сошли, исчезли, оставив лишь бледные, почти невидимые тени на коже. Но внутри, глубоко под рёбрами, всё ещё ныла тупая боль — та, что не лечится мазями и таблетками. Я научилась прятать её за ровной осанкой, за вежливой полуулыбкой, которой встречала отца за завтраком. Я начала потихоньку выходить из своей скорлупы, словно улитка, которая осторожно высовывает усики, боясь, что мир снова окажется грубым и жестоким.

В тот день я чувствовала себя почти нормально. Почти.

Я несла папе его любимый кофе с кардамоном — ароматный, густой, насыщенный. Пар поднимался над чашкой, оседая на стеклянной крышке маленькими капельками. Я осторожно ступала по длинному коридору, стараясь не расплескать напиток, когда из отцовского кабинета донёсся приглушённый голос. Я не хотела подслушивать, но слова врезались в сознание раскалённым железом, потому что голос отца звучал... испуганно. Таким я не слышала его никогда.

— Муса, что ты натворил? Зачем ты это сделал? — голос отца сорвался на хрип, и я услышала глухой звук, будто он схватился за голову.

Я замерла у двери. Сердце пропустило удар.

— Я был зол, папа. Я ненавидел его, — голос Мусы был глухим, оправдывающимся, но в нём не было раскаяния. Только холодная, расчётливая твёрдость. — Я решил так отомстить. Ударить в самое сердце. В его сестру.

Чашка в моих руках дрогнула. Кофе плеснулся через край, обжигая пальцы, но я даже не почувствовала боли.

— Ты изнасиловал его сестру, — голос отца упал почти до шёпота, и в нём звучал ужас. — Ты сделал это, даже не зная, какие у них отношения! Ты хоть представляешь, что натворил? Это не месть, Муса. Это подлость!

Поднос выскользнул из моих онемевших рук. Раздался оглушительный звон разбитой керамики, горячая жидкость растеклась по паркету коричневой лужей, и я пошатнулась, хватаясь рукой за стену, чтобы не упасть. В ушах зашумело, будто я внезапно нырнула под воду.

Папа и Муса резко обернулись. Их лица были бледными, а глаза округлились от неожиданности. Я видела, как папа побледнел ещё сильнее, а Муса нахмурился, будто я застала его за чем-то постыдным, но не важным.

— Что... что ты сделал? — мой голос дрожал. Я слышала его со стороны, будто это говорила не я, а кто-то другой. Где-то далеко.

— Зайнаб, послушай, я могу всё объяснить...

— Нет! — мой крик разрезал тишину коридора. — Что ты натворил? Ты изнасиловал невинную девушку?! Ты уничтожил её! Ты перечеркнул её жизнь! Думаешь, этого я хотела? Чтобы какая-то несчастная почувствовала то же, что и я тогда? Чтобы она тонула в этом же стыде? Чтобы она ненавидела своё отражение в зеркале?

Я задыхалась. Слёзы душили меня, но я не позволяла им пролиться. Я смотрела на брата, и вместо привычной любви видела только чужого человека. Монстра, которому я больше не знала имени.

— Я лишь отомстил! — бросил Муса, и в его голосе проскользнула злость. — Он должен был заплатить!

— Кому? Той девушке? — прошептала я, чувствуя, как горло сжимается от горечи. — В чём она виновата? Чем она заслужила эту боль? Она ничего тебе не сделала!

— Я ударил его в уязвимое место! В его сестру! Он теперь будет знать, каково это — смотреть, как страдает родной человек!

Я покачала головой, чувствуя, как внутри всё рушится. Тот хрупкий мир, который я выстраивала три месяца, рассыпался в прах.

— И чем же ты отличаешься от него, Муса? — спросила я тихо, едва слышно. — Скажи мне. Чем? Ты обесчестил невинную девушку, выбросил её как мусор, как грязную тряпку. Это не месть. Это жалкий, трусливый поступок. Было тысяча других способов наказать его. Тысяча! Но ты выбрал самый низкий, самый грязный. Ты стал тем, кого мы ненавидим.

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, но я заставляла себя идти. Мимо отца, который безмолвно стоял с побелевшим лицом. Мимо Мусы, который, кажется, хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле.

Поднявшись к себе в комнату, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. В груди разрасталась пустота. Я смотрела в стену, но не видела её. Я видела ту девушку. Я не знала её имени, не знала её лица, но я чувствовала её боль, будто она была моей собственной. Теперь я отвечала за неё. По крайней мере, в своей голове. Я знала, что чувствует она — эту липкую, всепоглощающую грязь, которая не смывается. Я знала, как трудно смотреть людям в глаза, когда внутри ты чувствуешь себя разбитой вазой, склеенной на скорую руку.

Совесть жгла меня изнутри. Каждую минуту. Каждый час.

Как она сейчас? Где она? Есть ли у неё деньги на психолога? Работает ли она с кем-то, кто поможет ей не сойти с ума? Вспоминает ли она моё лицо, когда закрывает глаза? Видит ли она в кошмарах того, кто причинил ей зло?

Я встала и начала ходить по комнате из угла в угол. Десять шагов туда, десять обратно. Руки тряслись, мысли путались. Как Муса посмел? Как он мог переступить эту черту? Я выросла с ним, я знала его как защитника, как старшего брата, который носил меня на плечах. Где тот мальчик исчез? И кто занял его место?

Я была так погружена в свои мысли, что не услышала, как открылась дверь. В комнату ворвался Алан — вихрь из энергии, пота и детского счастья. На нём была футболка с нарисованным кинжалом, а на щеке красовалась свежая царапина — результат очередной тренировки.

— Зайнаб! Зайнаб! — закричал он, запрыгивая на мою кровать, пружины жалобно скрипнули. — Мы будем играть? Я принёс новый меч!

Я посмотрела на его сияющие глаза, полные доверия и любви, и на миг мне стало легче. Дети — они такие чистые, такие неиспорченные. Они не знают, что такое ненависть и месть. Они просто хотят играть и радоваться.

— Аланчик, — я присела перед ним, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, словно маска. — Давай чуть позже, хорошо? Я немножко устала сегодня.

Он на мгновение задумался, склонив голову набок, как любопытный воробей, а потом широко улыбнулся:

— Хорошо! Я тогда пойду на мече тренироваться во дворе. Там папа поставил мишень!

— Иди, — я погладила его по голове. — Будь осторожен.

Он выбежал, хлопнув дверью, и в комнате снова воцарилась тишина. Я рухнула на кровать лицом в подушку, вдыхая запах стирального порошка, который казался мне единственным чистым запахом в этом мире. Слёзы пришли не сразу. Сначала была только пустота. А потом — боль. Острая, пронзительная, невыносимая.

Зайнаб, я больше не могу, — прошептала я в подушку. — Я не хочу нести этот груз. Но если я не помогу ей, кто поможет?

И в тот момент я поняла: я должна найти эту девушку. Я не знаю, как, но я обязана. Это не вопрос вины. Это вопрос чести. И если я хочу когда-нибудь снова посмотреть на себя в зеркало, я должна сделать хоть что-то, чтобы облегчить её страдания. Даже если она никогда меня не простит. Даже если она будет ненавидеть всю мою семью до конца своих дней.

Я должна хотя бы попытаться.