24. Поздравляю, шутка удалась

Правитель

— Это странно.

Предыдущая неделя прошла тяжело. Изнурительные тренировки, всё больше холодающий октябрь, полная отдача учёбе — силы утекали как вода сквозь сито. И всё было бы лучше, если бы не ночные кошмары, из-за которых половина Академии перестала спокойно спать. И из-за них я оказался сейчас в комнате Разбойников и стоял возле полуоткрытого окна. Холодный воздух обострял реальность после жуткого сна, редкие порывы ветра колыхали шторы, что касались почти упавшего с кровати одеяла и смятую подушку. Пахло солью, потом и потухшей свечой, которая ещё пару минут назад освещала наши бледные лица и исписанные тетради, небрежно лежащие на столе. Но сейчас было темно, хотя на часах уже пять утра.

— Что странного-то? — Вэл обернулся, тихо жуя абрикосовую булочку, его самый любимый вид лакомства. — Что братишка Лем укладывает невидимого ребёнка? Так ты к этому давно должен был привыкнуть.

— Нет, я имел в виду всеобщие ночные кошмары. Точнее, один и тот же кошмар, но только у каждого он буквально немного иной.

Я до сих пор кожей чувствовал густой туман леса. Ощущал липкий ужас от незнания того, где находился, зачем, как. Казалось, верхушкам деревьев не было конца: глянешь наверх, а они бесконечно удлинялись, тянулись к пустому небу. Страх червём проползал меж рёбер: куда идти? что я тут делал?

А затем — плач.

Детский надрывный плач. Если в глухом лесу находился ребёнок, значит, где-то недалеко были его родители или опекуны. И с этой мыслью я двинулся в сторону единственного звука, пока не дошёл до белого комка простыни. Наклонился, чтобы открыть лицо дитя, но вместо него — гигантские кровавые челюсти.

Они съели меня в тот же миг.

— А именно концовка, — сильная дрожь пробила натренированное тело Вэла. — Сегодня я увидел смерть Лема...

Крики, жуткий голос, синий дым, осколки — день, когда было произнесено пророчество, навсегда отпечатался не только в памяти, но и в душе. День, когда надежды на счастливое будущее канули в самую глубокую братскую могилу.

— Я не знаю, чем вы так не понравились пророчеству, но я сделаю всё, что есть в моих силах, чтобы никто из вас не умер...

— Я знаю. — Вэл выглядел смирившимся. — Но это не только пророчество, но и наша судьба.

Что ни говори, что ни делай, а ведь действительно ничего не изменится. Отчасти хотелось утешить своего друга, ведь неизвестно, когда наступит смерть его близнеца, но... это не смягчит боль, не перевернёт ход событий. Звучало бесчувственно и даже жестоко, но это — реальность, от которой не убежишь. Рано или поздно все умирают, а работа Охотником подразумевает вечный риск и гильотину. Сколько ни учись, мы не станем бессмертными, совершенными, бесчеловечными. Мы будем испытывать боль, утраты, злость, безумие. Такова натура человека.

«Испокон веков, испокон веков
Человек жил без оков»

И молчание Вэла подтверждало то, что и он это понимал. Со стороны казался глупым, беззаботным, непоседливым, но если узнать его получше, как и Лема, то заметно, как глубоко внутри они были сломлены. Зайди к нам сейчас кто-нибудь не из Крова, не узнал бы вечного весельчака: осунувшийся, опечаленный, полный раздумий и внимания. Сначала смерть матери и новорождённой сестры наделила его моральным стержнем, а постоянный контроль за лунатиком-братом укрепляло его изо дня в день. И хоть я, как лучший друг, всегда был рядом, сам Ловэль находился далеко не в этом мире. А там, где покоились его мать и сестрёнка.

— Но да, это действительно странно, — наконец нарушил молчание Вэл, стряхивая с губ крошки булочки. — Кто-то или что-то обладает большим могуществом, чтобы влиять на всех нас.

— Ещё в прошлом году убрали слова о Тьме из клятвы для новых студентов. Быть может, кто-то решил впустить злую силу в себя, прочёл тёмные заклинания, поставил цель завладеть миром...

Я отчего-то подумал об Урене, ведь его, вечно молчаливого и мрачного, подозревали во всём что угодно: от убийств до пожара. У этого парня определённо были какие-то не самые светлые цели на нас или просто на жизнь, однако я ни разу не видел, чтобы Урен причинил кому-то вред. Но с другой стороны, убийцы ведь так и поступали: со стороны казались тихими или приветливыми, тогда как под кожей роились кровавые черви. Его и Лука почему-то во всём подозревал, но я сам ничего против него не имел, даже если учитывать, что Урен полукровка. Людям всегда хотелось спихнуть вину хоть на кого-нибудь — подайте им преступника без суда, чтобы не было ни единого шанса на спасение бедного человека. Это как неделю назад с Илайн...

— Не будь я в курсе событий революции, подумал бы, что это Сильнейший причина всех наших проблем, — Вэл всё так же неотрывно следил за движениями брата, который ходил по комнате. — Но его не существует. А наши страхи оживают...

Я подошёл к нему и медленно провёл рукой по спине, как будто гладил хрупкого котёнка. Это было успокаивающее движение, родное для Вэла, ведь так часто делал его отец. При каждом прикосновении к чужой футболки, я ощущал, как напряжение постепенно спадало с тела друга.

— Мне тоже страшно, — шёпотом признался я, вспомнив всю свою трусость в детстве. — Я волнуюсь за нас, каждую минуту думаю над тем, как бы защитить всех, что сделать, чтобы никто больше не страдал и не умирал.

— А с каждым днём становится всё хуже и хуже...

— Эй, ты чего? —  я потрепал Вэла по макушке. — Не надо набираться от меня пессимизма.

Вэл хотел что-то сказать, но лишь покачал головой. Я чувствовал, что где-то глубоко его гложило беспокойство, что какие-то сомнения и поиски ответов не давали ему полностью расслабиться. Вэл жаждал со мной чем-то поделиться, но боялся то ли ошибки, то ли разочарования, то ли ссоры.

Ловэль сонно потянулся.

— А Эфану тоже снится этот кошмар?

Раньше, когда я слышал имя брата, внутри возникало чувство гордости, ведь Эфан всегда был отличником и прилежным учеником, а ещё и играл важную роль в нашей музыкальной группе. А также и чувство злости — вновь говорили о нём, а не обо мне, особенно если это происходило после очередного выступления.

Но сейчас при имени Эфана я испытывал ужас. Ужас из-за того, что я оказался плохим братом, что не знал нынешнее состояние Эфана, что ощущал рядом с ним лишь темноту и бесконечный страх. Да, я стал бояться уже не за Эфана, а его самого. И каждый раз, когда кто-то упоминал его имя, я вздрагивал, отчего-то ожидая увидеть чёрные пятна на стене, услышать шёпот или быть зажатым гнетущей атмосферой.

— Он... — я медленно сжал и разжал кулак, стараясь прогнать воспоминания, — никогда не видел снов. Но в последнее время всё же видит кошмары. Не знаю, такие же, как у нас, или всё же немного иные...

— Как он вообще? — Вэл заметил моё слегка недоумённое лицо. — Эфан хоть и ходит на все пары, но перестал отвечать на вопросы как преподавателей, так и всех из Уайтхорса. С нами иногда он разговаривает или даже иногда тусуется, но мысленно он всё же слишком далеко.

Я вспомнил вечно пустующее место в столовой среди мальчиков из Уайтхорса. Я уже давно не видел, чтобы Эфан хоть что-то ел или учил уроки. После окончания пар и тренировок, когда весь вечер давался ученикам свободным, я шёл сразу в комнату, но за последние полмесяца я ни разу не встретил там брата. Иногда он приходил ближе к ночи, а иногда... не появлялся вовсе. Я старался не следить за ним и даже не задаваться вопросом, где Эфан пропадал, ведь это его личное дело, но сейчас...

Что со всем этим делать?

— Я и сам не знаю, что с ним.

Вэл наконец посмотрел на меня. В темноте слегка блеснули его янтарные глаза.

— Вы поссорились?

— Как ты это понял? — я удивился проницательности друга.

— У тебя такой же виноватый взгляд, какой бывает у меня, когда я поссорюсь с Лемом. Иногда у нас бывает стычки из-за лунатизма или ещё чего-нибудь, но мы быстро миримся. А у вас... из-за Тьмы?

«Так это правда...»

«О чёрт, Ориан, что же ты натворил...»

«Тогда катись к дьяволу, Карно».

Мы обещали друг другу всегда быть вместе, а в итоге жизнь или нечто тёмное разделило нас по разные стороны. Я всё ещё не верил в то, что мы с Эфаном больше не были так сильно близки, как всё время до недавних ссор. Некое ощущение потери почвы под ногами и растерянность — словно в поисках выхода я шёл через лес несколько лет, не видя из-за верхушек сосен ни солнца, ни неба, но как только вышел к обжигающей пустыне и побрёл дальше, понял, что не хватало воды и прохлады. Понял, что выживать дальше будет ещё трудно, непривычно, странно.

Однако назад пути больше не существовало.

— Мы старались вообще эту тему не поднимать. Но Эфан... он в последние дни стал... слишком странным. Я бы сказал, неконтролируемым.

Вэл с сожалением поглядел на меня, но зная, что я не любил такой взгляд, вновь посмотрел на Лема.

— Я не знаю, сколько всего тебе пришлось пережить вместе с Эфаном, когда вы скрывали, что он... обладает Тьмой. У меня в голове до сих пор не укладывается, что наш милый ангелок может быть как-то связан с чем-то тёмным...

Я уловил в его словах своё детство.

— Я в это тоже долго не верил, но... к сожалению, так оно и есть. Прости, что я скрывал от вас. Просто мы так боялись...

— Знаю, — Вэл устало улыбнулся. — Мы же это уже обсудили. Понимаю, ты всё ещё чувствуешь вину, но заметь, ничего с нами страшного не произошло, мы ничего никому не рассказали. Тем более, думаю, рано или поздно пришлось бы всё раскрыть.

— Да, ты прав.

Я вдруг понял, что мы уже очень многое прошли в Академии. Мы уже не те мальчишки, что в восторге приплыли на остров учиться. Мы стали старше, умнее, печальнее. Мы нашли новых друзей, встретили смерть, поборолись в знаниях и в силе, раскрыли тайну, стали частью революции, дали много концертов и испытали столько эмоций, как никогда до этого. Наша четвёрка перетерпела изменения, возможно, и в лучшую сторону, а, возможно, и в худшую, ведь с нами уже давно не пел Эфан, но зато близнецы знали его тайну. Да и мы сами уже стали немного иными людьми.

Вэл прошептал так тихо, что я лишь с трудом его расслышал:

— Я просто боюсь... как бы наш Эфан не оказался... во всём виноват.

«Это она».

До меня только сейчас дошёл смысл его слов. Неужели Эфан был знаком с тем, кто оставлял кровавые надписи и убивал студентов? Вслед за первой плохой мыслью появилась вторая, ещё хуже: а может, он был даже сообщником? А может... действительно во всём виноват он? С другой стороны, я попытался его оправдать: брат мог просто уже сойти с ума, мог не соображать, что говорил в тот момент. Вдруг ему померещился призрак или просто взбрела в голову сумасшедшая идея. Хотелось верить, что Эфан ничего не знал, ничего не совершал плохого. Да, он стал слишком странным и отстранённым, не ходил больше в Гнездо, почти перестал со всеми общаться и даже спать по ночам. Но отчего-то я думал, что ему так плохо как раз из-за того, что случилось в Академии. Возможно, Эфан чувствовал чёрную энергетику происходящего, ощущал присутствие чужой Тьмы, и от этого так худо всё переносил, отчего чуть ли не сходил с ума.

А возможно, ему плохо от того, что Тьма захватила над ним власть и сделала убийцей.

Такая теория повергла меня в шок. После того, как мы провели тысячи тренировок по контролю «причуд» Эфана, я был уверен, что тот стал почти нормальным, что Тьма в нём не давала больше повода для беспокойства. Только если в те дни, когда я просил его переместить нас куда-нибудь. Однако сейчас очевидно, что у Эфана вновь возникли проблемы с контролем и причём большие. И возможно, до такой степени, что он пошёл на... убийства.

— Почему ты не привязал Лема? — я мгновенно поменял тему, чтобы не думать о брате в таком свете. Это казалось слишком... страшно.

Вэл с ностальгией улыбнулся.

— Мы же почти никогда не привязывали его, когда жили там, в Большом апельсине¹. И мне кажется, так ему было лучше. Поэтому... в честь нашего дня рождения я решил не привязывать его.

— И заодно не спать.

Теперь мы оба внимательно следили за Лемом, который в очередной раз водил руками по воздуху, будто пеленал младенца. В какой-то степени так оно и было: мать близнецов после родов их младшей сестры очень тяжело заболела, поэтому братьям пришлось как-то ухаживать за маленькой Джейн, потому что Блэйн ничего толком не умел и не знал. Больше всех отозвался Лем, но и это не спасло от гибели малышки: у неё оказалась некая сложная болезнь, из-за которой она умерла в тот же день, что и мать. Ей всего было две недели, а она уже так плюбилась близнецам. Я до сих пор помнил их горе...

— Ладно, пойду готовить вам подарки, — я ободряюще похлопал друга по плечу, выгоняя все плохие мысли из головы. — Приходите в Гнездо ближе к утру.

Пусто.

В моей комнате вновь оказалось пусто. Жгучая тревога возникала при одном только взгляде на пустующую кровать брата. Я не мог теперь спокойно думать о нём, не мог ни в чём не подозревать — сомнения из семян быстро превращались в длинные ядовитые растения, листьями кусающие кожу изнутри. С самого детства я был твёрдо уверен в доброте Эфана, в том, что он никогда и ни за что не использовал тёмную силу во зло. Ему было тяжело сопротивляться ей, но я знал, что у него получалось справляться. Ибо я был рядом. Ибо мы были вместе, все вчетвером. Но что-то изменилось в Академии, отчего-то он начал сходить с ума и не спать по ночам, что-то сделало его другим.

Или кто-то.

Голова — словно гудение тысячи моторов в одном квадратном кубе. Ужасно шумно в собственном разуме и даже в своей душе. Всё это время я отбивался от чувств и мыслей, но за последние два дня всё навалилось скопом и теперь не давало ни секунды покоя. Хотелось лечь и выключить мозг, а желательно вообще весь мир, чтобы ничего и никогда не доставляло больше проблем. Нужно было бы со всем накопившемся разобраться, подумать, осознать, но...

«Проиграл в этой битве —
и не быть мне теперь в тишине»

Я решил откинуть всё и подготовиться к празднику. Сложил подарки, надел футболку и не стал застёгивать жилет, слегка причесал волосы и брызнул одеколона — просто, но со вкусом. Мы собирались устроить домашнюю вечеринку, поэтому не нужно было выряживаться, думать над костюмами или тщательно приводить себя в порядок, как всегда просили нас родители, ещё в особняке. Разбойники куда больше любили свободу, беззаконие и искреннее веселье, а ещё, естественно, поесть. И я надеялся, что девочки хорошо выполнят свою работу, и что кухарки им помогли.

За окном стало светать, когда я появился в Гнезде. Там уже все собрались: Сандра испекла торт и абрикосовые булочки, Рени сделала настоящие шоколадные коктейли, Инесса принесла множество конфет, а Феркад и Урен удобно расставили стулья и стол, раскинули подушки и пледы, чтобы создать уютную атмосферу. Свечи чуть подрагивали, оставляя неровные тени на стенах, украшенных множеством наших фотографий. Несмотря на забастовку музыкантов², мы всё же смогли записать одну песню, которая сейчас тихо играла на магнитофоне. Так тепло, спокойно и комфортно, будто мы всю жизнь были знакомы друг с другом и обитали в Гнезде, как потерявшиеся птенцы.

— С днём рождения!

Мы встретили близнецов дружно, громко, весело. Накинулись с объятиями, засыпали пожеланиями, растрепали волосы, рассмешили и мигом подняли и бодрость, и настроение. Подарки мы решили подарить после того, как поедим, расслабимся и поиграем, поэтому мы пока желали всего самого наилучшего: от хороших оценок до долгой жизни. Ничего не должно было напомнить о пророчестве, о лунатизме или о пройденных испытаниях. Всё хорошо, все в порядке, просто прекрасно.

И мы всем сердцем верили в счастье.

— Ребята! — позвал всех Вэл, когда взавлил на наш красивый стол пыльную коробку. — Я тут нашёл старые фейверки в кладовке спортивного зала. Наверное, их не стоит запускать.

Лем с блеском в глазах посмотрел на брата:

— Давай запустим их?

— А вдруг они взрорвутся на земле и мы пострадаем? — я скептически отнёсся к их идеи.

— Зато мы увидим фейверк вблизи, — понравилась затея Феркаду.

Секунду я молчал, раздумывая, а затем неожиданно согласился.

— Я В ДЕЛЕ.

Рени, как самая старшая из нас, сделала вид, что набирала номер на диске невидимого телефона.

— Я вызываю пожарных и полицию.

Гнездо разразил смех, даже Инесса с Уреном тихонько захихикали под всеобщим хорошим настроением. Но самое главное — были счастливы Разбойники. Мы очень старались сделать для них самый настоящий праздник: яркий, запоминающийся, крутой. Я днями напролёт вспоминал, как мы праздновали в Лос-Анджелесе, чтобы сделать что-то новенькое, интересное, душевное. Каждый из Крова постарался изо всех сил, чтобы порадовать не только именинников, но и самих себя. В этот день все мы должны были отдохнуть, забыть обо всём и остаться наедине с счастьем. Понять, что это такое — быть обычными подростками.

Сандра что-то запричитала на итальянском и возмущённо взмахнула руками:

— Мы так старались накрыть стол, а вы поставили коробку! Уберите её, синьоры!

— Как скажите, синьорита! — передразнил Лем и задвинул коробку в угол.

Девушка довольно захлопала руками.

— А теперь давайте есть и играть!

Все шумно сели за стол, Лем пихал меня в бок, намереваясь толкнуть, Феркад делал вид, что готов меня поймать, как и Урен, Инесса что-то мило шептала на ухо Вэлу, а Рени смотрела на всех нас как на малых детей.

— Ну что, готовы?

Сандра зажгла тридцать четыре свечки — по семнадцать на каждого из именинников — и осторожно придвинула двухъяростный торт.

— Загадывать желание? — удивились Разбойники, когда увидели столь гигантский горящий торт.

— Нет, ждать, когда всё Гнездо сгорит, — играюче серьёзно надул я губы.

— Эй! — рассмеялись друзья и переглянулись между собой. — Три!

И одновременно задули. Аплодисменты, дым, крики, смех — всё смешалось в кучу, которая обвалакивала нашу дружную компанию облаком райского наслаждения каждого прожитого мига, движения, взгляда, вдоха. В эти секунды мы близки как никогда: не держали обид, не таили секреты, не вспоминали всё горькое. Да, с нами не хватало Луки, Илайн и Эфана, но мы держались вместе изо всех. Это была любовь, самая настоящая дружеская любовь.

И она прекрасна.

Все отрезали по куску торта, и я не мог не заметить, как брат и сестра Вандейлы с благоговением взяли свою порцию, ведь у них никогда не было столь блестящего праздника. Инесса, как и Урен, тоже не верили в это везение, словно сегодня был их день рождения, а не Разбойников. Я же привык к таким пышным пирам, как и, видимо, Сандра, которая уплетала за обе щёки безе и энергично рассказывала о торжествах в Италии.

— Мы тут приготовили игру, — Сандра отвлекла нас от сладкой трапезы. — Есть карточки и на них всякие вопросы или предложения. Кто хочет, тот и отвечает.

— А в чём прикол? — повернули головы близнецы, отрываясь от конфет.

— Увидите, — заговорщически подмигнула Рени.

— Давайте!

— Отлично! — улыбнулась Сандра в предвкушении ещё большего веселья и достала из маленькой коробочки первую карточку. — Если бы вы пили по рюмке за каждый раз, когда принимали неверное решение, насколько вы были бы пьяны?

На секунду все задумались, не ожидая, что будут именно такого рода вопросы.

— Может быть, немного навеселе, — первый ответил Феркад, а его сестра продолжила:

— Пьяный.

— В стельку, — изображая нетрезвых, засмеялись близнецы.

— Мёртвый, — загробным голосом произнёс я и через секунду тоже рассмеялся.

Инесса следующая вынула карточку:

— Если бы вы узнали, что вам осталось жить всего один день, что бы вы сделали?

В этот раз я решил начать первым:

— Попрощался бы и исправил свои отношения.

Разбойники подхватили:

— Что-то незаконное.

— Принял бы свою судьбу, — невероятно серьёзно ответил Феркад.

— Я бы отправил письмо десяти людям, сказав, что если они не перешлют сообщение десяти другим людям, то завтра я умру.

— Подожди, что? — опешила от ответа Урена Рени.

— Это потрясающе, могу я изменить свой ответ? — я с неким восторгом уставился на нашего вечного молчуна.

Всей компанией мы начали его тормошить, пока с хохотом не добились широкой улыбки на смуглом лице Урена.

— Представьте, как если бы кто-то вручил вам коробку, полную всех тех вещей, которые вы потеряли в своей жизни, — зачитал Лем и передал Вэлу:

— Что бы это было?

— Было бы хорошо вернуть свой смысл жизни, — уже без тени веселья ответил Урен.

— Моя детская невинность! Спасибо, что она нашлась! — воскликнула Рени, и Феркад её поддержал:

— Моё желание жить! Я ждал пятнадцать лет!

— Я знал, что потерял свой потенциал где-то здесь! — в той же манере, что и все, вставил я.

— Ментальное здоровье, мой старый друг! — даже Инесса втянулась в игру.

Сандра уставилась на нас как на ненормальных.

— Ребят, а нельзя немного по-позитивнее?

Сегодня было воскресенье, выходной, поэтому мы сидели так ещё очень долго, пока не кончилась вся еда и не пришла пора дарить подарки. Некоторые подарили то, что они случайно взяли с собой, как, к примеру, книга головоломок от Феркада. Но остальные проявили креативность: Сандра коряво сшила близнецам по одинаковым футболкам со смешными надписями, а Инесса написала небольшой рассказ о них троих. Я же приготовил новые гитарные струны для Лема и свежевыкрашенные барабанные палочки для Вэла.

— И вот ещё, — я крепко держал запакованный в крафтовую бумагу предмет. — Это подарок от вашего папы. Единственное, он написал мне в письме, что надо открыть этот подарок тогда, когда будет больно, грустно и совсем худо.

Разбойники с озадаченными лицами поблагодарили меня и приняли из рук подарок, но открывать не стали, решив послушаться слов отца. На секунду сердце укололо чувство зависти, ведь Элдин никогда не дарил мне ничего особенного, а иногда и вовсе забывал про наш с Эфаном день рождения. А их отец, дядя Блэйн, всегда отличался добротой, робостью и необычайной мягкостью по отношению к своим сыновьям. Порой мне хотелось именно такого... папу.

— Жаль, что с нами нет Илайн, которая объединила нас всех вместе, — ощутив падение всеобщего настроения, Рени нарушила молчание. — Как-то раз она разъяснила мне, почему это место названо именно Гнездом. «Мы — птицы со сломанными крыльями. Птицы, что не научились летать или слишком красиво падали, как ангелы с небес, вот только мы не стали демонами, нет. Мы превратились в крылатых смертных существ — в птиц, в прекрасных птиц. Мы охотились, как коршуны, защищали своих малышей, вносили свой вклад в построение уютного гнёздышка, парили над людьми если не физически, то морально, и были вне всех обсуждений, сплетен, проблем, интриг. Мы сами по себе, вольны, смелы, дружны. Мы — птицы. И нас объединяет Гнездо».

Она первая приложила к глазу перевёрнутую ладонь с нарисованным Оком и зчитала гимн Крова. Все последовали за ней — помещение заполнило тихий гул, голоса и нечто дикое, непонятное для чужих глаз. Мы стояли как некое сборище идолов, как сектанты, собирающиеся совершить ритуал, словно поклонялись богу, но этот бог ни злой, ни добрый, ни вымышленный. Этот бог — мы сами. Наши странности, характеры, предначертанные судьбы. Мы сами сочинили для себя гимн, сами себя обоготворили, сами стали другими. Каждый из нас — олицетворение древнегреческого бога, греха и круга ада из разных религий. И все встретились здесь, дабы осуществить Рагнарёк — то ли в мире, то ли в своих душах.

Мы вечны.

Мы едины.

«...Не властны смерть, судьба и ты, о Время!»

— Ну что, пора расходиться? — с нотой грусти спросил Феркад.

— Подождите.

Эфан.

Он стоял возле выхода из Гнезда в мятой рубашке и коричневых брюках. Такое впечатление, словно он услышал нечто ужасное и не успел справиться с шоком: глаза широко раскрыты, кудри взлохмачены, грудь тяжело поднималась. Я не узнавал собственного брата: никогда он так не был небрежен со своим внешним видом, никогда так подло не поступал с друзьями, не был таким уставшим и печальным. Это чужой человек, незнакомый, жуткий, непонятный — точно не тот, кого я оберегал, спасал и любил.

— Примите и мой подарок.

И протянул две тетради с раскрасками.

Идеальный(?) Принц

Утро было холодным.

Кошмары — морозными.

Чужие голоса, не смолкающие ни на секунду, — ледяными.

Чтобы хоть как-то отвлечься от них и от самого себя, я вышел на улицу. Приятный ветерок слегка взбодрил, а тоненькая тропинка привела меня к низкому пляжу, покрытому мокрым песком и свалявшимися водорослями. И вовремя обнаружил, что оказался в такую рань на берегу не один, и спрятался за куст.

— Я устал, Рик, — профессор Фейм сел на один из больших камней, не обращая внимания на то, как влага стала пропитывать его пальто цвета хаки. — У меня больше нет сил быть твоей прислужной собачкой.

— Я знаю, — без капли сочувствия ответил Рик, скользя хмурым взглядом по горизонту океана.

— Но тебе совершенно всё равно, — судорожно закурил сигарету Юрим и глубоко затянулся.

— Именно.

Рик будто не видел смысла в этом разговоре: он ни разу не взглянул на мужчину, думал о чём-то своём и совершенно не замечал свою растрёпанную из-за ветра причёску белых волос. Но фоне посеревшего неба и грозных волн Рик казался старше своего возраста и был словно не от мира сего, как задумчивый юноша с картины древнего художника. За всё время учёбы я разговаривал с ним крайне мало, но слышал от других слишком многое: от как красив и обольстителен до корыстных целей и унижений. Сам я ничего о нём не думал, но Тоал говорил о Рике всегда только хорошее, тогда как Сандра его панически боялась. Я не знал причину её страха, но каждый раз утешал... когда-то.

Больно.

Ужасно больно становилось только от одного воспоминания о том, как же нам вдвоём было хорошо. Как когда-то мы беззаботно лицезрели красочные закаты и рассветы и грелись под пледом, обсуждая самые разные философские темы. Тогда я узнал, что под оболочкой заботливой весёлой девчушки скрывался ранимый ребёнок. Тогда я впервые увидел её слёзы и утёр их, прижимая к себе нежное тело Сандры. Тогда я был ещё добр...

Тогда был жив Лука.

Я отнял у него жизнь.

Я монстр. Чудовище. Злодей.

Казалось бы, играя свою роль, я должен был строить козни, захватывать власть, проливать кровь, но... Я оказался всего лишь ребёнком с немалой силой, но не знающий, как её остановить. И себя. Прошлое ковырялось в моих органах кривой веткой, как костью сгнившего трупа. Тыкало куда-то меж рёбер, чертя клеймо предателя и убийцы, — человека не прямоходящего, но человека вполне разумного, чтобы потакать своим слабостям и давиться иллюзиями добродетели. Человек этот наблюдал за другими, как те карабкались по гвоздям, преодолевая все препятствия, тогда как он сам стоял на месте и тонул в зыбучем песке.

Когда-нибудь этот человек — человек ли? я ли? — выпрямит спину. И позвонки встанут на места. Вот только не моя психика...

— Ты же ненавидишь тёмных Магов, — вместе с табачным дымом Юрим выдохнул то, что долго копилось на душе. — Они свергли твоего отца с престола. А теперь ты пытаешься вернуть власть себе. Так зачем тебе я?

— Если бы не Академия, не стал бы пользоваться твоими услугами, — в неприязни сморщился Рик. — Но перемещаться отсюда в Лос-Анджелес весьма тяжело, а марать руки в крови непослушных людей тоже не хочется. Вся грязная работа на тебе, Фейм.

— Я ведь не дурак, понимаю, что после всей помощи ты убьёшь меня, как прислужника Тьмы. И тебе плевать на всё, что я сделал для тебя, плевать на причины, почему я стал таким, из-за чего пришлось призвать тёмную силу. Будь моя воля, никогда бы с тобой не связался, но Илайн...

— Поддалась на мои уловки, — тень самоудовлетворения скользнула по лицу Рика.

Юрим неспешно курил, растягивая удовольствие на долгие минуты. Ветер тянул вдоль берега сигаретный дым, трепал белую рубашку, игрался с длинными волосами мужчины, который в последнее время всё реже за собой ухаживал. Профессор Фейм всегда производил на меня впечатление умного и элегантного человека, но с ним творились такие же тёмные беды, как и со мной. Если позволяешь слабину перед Тьмой, та не прощала и забирала тебя в самую глубокую впадину. Тяжело сопротивляться каждый день, а годами — непольсильно, почти невозможно. Удивительно, как держался Ориан Сайлес, самый сильный тёмный Маг, однако всем остальным контроль давался тяжело и нередко доводил до смерти. По молодости захотелось стать сильнее, призвал Тьму, а затем медленно умирал оставшиеся года...

А сколько осталось жить мне?

— Она всего лишь сломанная девочка, — голос Юрима был полон заботы за Илайн. — Конечно, ей хочется отомстить за своих родителей, хочется убить Ориана. Легко манипулировать людьми, когда у них столь больные места.

— У каждого есть больные места, — Рик резко посмотрел на своего товарища.

Их взгляды встретились в напряжённом сражении.

— И у тебя тоже.

Рик ощетинился, но не стал ничего говорить. Лишь со злости пнул камень в волны океана. Над ним сгустились тучи, веяло октябрьским холодом, вся трава вдоль обрывов и холмов уже пожелтела и покрылась грязью от многочисленных дождей. Возвышающаяся яркая Академия уже не выглядела так приветливо и радостно, как ещё пару недель назад: погода испортилась, беды настигли людей даже здесь, на уединённом острове, вдали от войн и цивилизации. Однако просторы оставались всё такими же захватывающими: хвойный лес, целые луга целебных растений, гнёзда птиц в скалах и чистейший воздух, полный свободы, свежести и жизни. Даже если мы учились здесь всего два года, мы менялись основательно: как телом, так и духом. И не только тренировки этому способствовали, но и сама атмосфера, само кипение энергии в этом месте, словно все линии силы пересекались именно здесь, на острове, в глубинах стен Академии и в бескрайней красоте сочетания океана и земли.

— Ты сойдёшь с ума, — голос Юрима выдернул меня из раздумий. Он, видимо, и сам залюбовался природой.

— Что? — никогда не видел Рика удивлённым.

Мужчина кинул окурок жадным барашкам волн.

— Ты слишком многих контролируешь, слишком за многим следишь, в том числе и за своим прошлым и сестрой, слишком... много на себя берёшь. Придумываешь всё новые и новые подходы к людям, анализируешь их, манипулируешь, не замечая... как сходишь с ума.

Казалось, Рик сам это понимал, но его пылающий взгляд говорил об обратном.

— Ложь.

Юрим нервно усмехнулся, закуривая новую сигарету.

— Я бы сказал, что тебе пора остановиться, иначе кто-то решится остановить тебя, но ты ведь не послушаешь.

— Мне не нужны твои советы, — сжав в руке перчатки, ровным голосом ответил Рик.

— Твоё безумие читается во взгляде, — профессор внимательно следил за каждым движением парня. — Вся твоя затея... самая по себе безумна. А твоя любовь к...

— Молчи, — прошипел Рик, но не осмелился даже коснуться Юрима, ведь Тьма могла в ту же секунду вырваться из уставшего тела.

— Зачем тебе нужен был пожар? — действуя по той же схеме, что и сам Рик, спросил Юрим и затянулся.

Парень дьявольски усмехнулся.

— Массовая манипуляция, — он развёл руки, входя в своё любимое русло беседы.  — Хоть все и держались достойно, на многих всё равно осталось сильное впечатление после пожара. А когда мы нападём сегодня на Академию, мы вновь её подожжём — и это откроет у студентов недавние ужасные воспоминания, страх, стресс, внутреннюю панику. Они окажутся слишком слабы, чтобы защищаться, у многих начнётся паническая атака, как у Илайн. Мы просто раздавим их морально, как ничтожеств.

Если Юриму и стало жутко от последних слов, то он не подал вид, лишь тяжело вздохнул, как отец, недовольный хулиганским поведением сына.

— А кто конкретно устроил пожар?

Рик заговорил чуть тише, словно их кто-то мог кто-то подслушивать. Но тут был только я один...

— Я хотел сначала уломать близнецов Лонг, но решил, что Урен для этого более подходящий вариант...

Я не дослушал и быстро переместился в свою комнату. Дьявол, как же я мог забыть о дне рождения близнецов?! Что же я за друг такой после этого? Схватив подарок, я помчался ко входу в Гнездо. И хотел было уже сказать кодовое слово, но резко застыл. Я ведь не был в Гнезде слишком давно и уже почти не причислял себя к Крову Странных. Порой мне казалось, что нарисованное Око на ладони адски жглось, напоминая о предательве и скользкой дорожке, с которой я вот-вот окончательно упаду. Стоило мне заходить сейчас? Краем уха я слышал, как усердно готовился к празднику весь Кров, но Тоал ни разу не предлагал мне поучаствовать в этом. Может, ждал, что я сам догадаюсь о помощи, а может... слишком сильно держал на меня обиду. А я, наивный, забыл о своих друзьях...

А им хорошо и без меня. Я им оказался не нужен. Более того — неприятен. И многочисленные взгляды, обращенные ко мне, говорили об этом яснее слов. Я только вошёл, а уже готов был выбежать отсюда с мольбами о прощении — мне больно было наблюдать столь любимые души и знать, какой ужас с ними сотворил. Беспощадно рвало надвое — хотелось прыгнуть им в объятия и разрыдаться на месте от своей поганой натуры. Они, все восьмером, смотрели на меня и в презрении, и в удивлении, и в тихой радости. А я заслуживал лишь ненависть, но они не знали... что за монстр стоял перед ними.

— Ого, — первый очнулся Вэл и принял подарок. — Спасибо, Эф.

— Да, очень приятно, — смущённо спохватился Лем.

От направленных взглядов чесалась кожа. Жажда скрыться побуждала срочно использовать тёмную магию, но я держался, до крови прикусив нижнюю губу. Я знал, что со стороны казался уже другим и, возможно, даже подозрительным, ведь никто не понимал причин моего ухода из Крова или порой странного поведения...

— Уходи отсюда, принц-с-с, уходи, — внезапно появившаяся Белинда вновь хотела управлять мной, как марионеткой.

Но куда лучше это получалось у него.

— Вы теперь с нами одного возраста, — игнорируя призрак, заставил я себя улыбнуться. — Такие же умные, сильные и смелые.

— А до этого мы были тупыми и слабыми? — хихикнул Лем.

— О, ещё как, — теперь улыбка была искренняя. И это так... непривычно. Но приятно.

— Останешься с нами?

Сандра смотрела на меня с мольбой, как и всегда, когда-то отчаянно нуждалась в ком-то, но в основном — во мне. А мог ли я быть рядом с ней, когда убил её брата? Имел ли право? Конечно, нет. Узнай она правду, отвернулась бы а тот же миг, как и все остальные.

— Беги, беги! — злорадствовала Белинда, словно читала мои мысли. Она парила в паре дюймов от моего уха, и мне с трудом хватало всей силы воли, чтобы не посмотреть на неё и не ответить.

— Я бы с радостью, но мне надо готовиться к последнему раунду, он ведь уже сегодня, — ответил я Сандре, испытывая такую боль, словно спичка от огня.

— А как же отдохнуть? — состроили «щенячьи глаза» Разбойники.

— Отдыхать я буду потом, — махнул я рукой, всеми силами изображая расслабленность. — Осталось ведь совсем немного. Потерпеть сегодня, а дальше уже можно будет жить спокойно.

— Рассчитываешь на победу? — слегка враждебно спросила Рени, и я вспомнил, что она же являлась моей соперницей по Состязанию.

— Как получится.

— Ничего у тебя не получится, ничего, нич-ч-чего, — это не смех призрака, это колок в черепной коробке.

Белинда в опасной близости парила над ребятами из Крова, но никто её не видел. Никто и не подозревал, что некоторые призраки людей всё же существовали. И один из них жаждал всем смерти.

Ты тоже жаждешь.

— Ладно, я пойду, — внешне я казался сейчас абсолютно нормальным, но внутри... вновь взрывалась бомба крови.

— А может... всё же останешься? — не теряла надежды Сандра, ласково взяв меня за кисть руки. — Мы же тебе все друзья, верно?

От её прикосновения, столь любимого, горячего, трогательного... хотелось сокрушиться, снять с себя всё самое плохое, как старую кожу, и обнять, крепко-крепко обнять родного мне человека. Сандра всегда дарила тепло, уют и любовь, даже если человек этого не заслуживал. Даже если это был я — убийца её брата. О боги, почему, почему именно его мне суждено было убить? Но я знал причину. Знал и ненавидел себя за это. Знал как и то, что как только выйду из Гнезда, сразу согнусь под давлением слёз и ломающихся ключиц. Белинда будет смеяться, тени ликовать, он шептать на ухо новое зло, а я... распадусь на осколки. А затем встану, отрехнусь и решусь на новое убийство.

«Мне хочется помогать людям избавояться от плохих эмоций, и чтобы они могли видеть лучшее там, где, казалось бы, никогда не бывал свет. Мне хочется дарить людям счастье».

— Мне никогда не познать с вами счастья. Я всегда один.

И ушёл, оставив Сандру с разбитым сердцем.

Поздравляю, шутка удалась.

______________
¹ Большой апельсин — одно из неофициальных названий Лос-Анджелеса, по аналогии с Большим яблоком — названием Нью-Йорка.

² 1 августа 1942 года Американская федерация музыкантов по инициативе президента профсоюза Джеймса Петрилло начала забастовку против крупных американских звукозаписывающих компаний из-за разногласий по поводу выплаты гонораров.