21. Люди меня утомляют

Эльф

Когда долго общаешься с каким-то человеком, невольно перенимаешь на себя его привычки. И не любить людей — черта Урена — стала и моей. Эти двуногие существа теперь мне быстро надоедали. Какие-то непонятные, глупые, нервные, слишком беззаботные и незнающие многих тайн. Большинство из них, конечно, мне ничего не сделали и ни в чём не виноваты, но общее раздражение распространялось даже на таких. Их невежество в спорах, упрямое доказательство своей неверной точки зрения, отсутствие логики — всё это наколяло внутри большую чашу неприязни и желания не видится больше ни с кем, кроме своих самых дорогих людей. Поэтому во время просмотра второго раунда Состязания Трёх Факультетов я сидел между Сандрой и Уреном, таким образом отгородившись с двух сторон от назойливых студентов. Они почему-то посчитали, что у меня можно выяснить все подробности жизни Рени и Тоала, хотя мне это было неинтересно. Еле отвязался.

Таких же любопытных девочек я отогнал возле мужской раздевалки, когда из неё выходил Тоал. Тот выглядел одновременно сломанным и счастливым, будто два совершенно противоположных события перетекали внутри из холода в жар, вызывая такой диссонанс, что хотелось и плакать, и смеяться. Что же с ним произошло? Однако я не стал этого спрашивать, мы просто немного поговорили об учёбе, даже не о его проигрыше. Эту тему я оставил специально для Рени, к которой зашёл в её комнату. Та уже переоделась в клетчатый костюм под цвет её каштановых волос, заплетённых в длинную косу, и глядела в окно, в которое заливал вечерний свет. Так похожа на мать...

В немом огорчении я застыл в проёме. Сильнее всех отец ненавидел именно меня, потому что и телом, и умом, и внешностью я отчего-то пошёл в сестру матери. В разрушающие минуты боли я даже допускал мысль о том, что я прихожусь лишь сводным братом для Рени, ведь та сильно была похожа на маму. Поэтому отец не так сильно гнал Рени физически, но всегда травил морально. И это так глупо, ведь магией и стойкостью Рени превосходила нашего старшего братца, но отец упрямо этого не замечал. Для него внешность решала многое, хотя это так же тупо, как, к примеру, осуждать чернокожих за их цвет кожи. Они такие же люди, как и мы все: и Илайн, и Сандра, и Лука, и многие другие были тому подтверждением.

Но какой же дурной человеческий род, раз этого попросту не понимал. И не хотел понимать.

«Из людей бежать и бежать...
А стадо будет в шею гнать»

— По статистике когда встречаются в бою два сильных человека, то они либо оба умирают, либо один оказывается мёртвым, а у второго настолько сильные увечья, что он не придерживается и дня. У нас тут, конечно, всё намного мягче, но всё же даже так есть победитель...

Я смолк, когда заметил задумчивое выражение лица сестры. Хоть она и похожа на мать, в эмоциях и в мимике мы были с ней во многом близки: только так я мог понять, что она испытывала в тот или иной момент. Характер, конечно, разный, но одна черта была одинакова — вспыльчивость. Повреждённые в детстве постоянным упрямством отца и его идиотизмом, мы постепенно накапливали злость, а теперь могли выйти из себя, когда с нами кто-то не соглашался. За прошлый год учёбы в Академии Рени научилась хоть как-то контролировать эту особенность, но я... А что я? Урен научил меня в какие-то моменты молчать, однако это не всегда помогало утихомирить свои эмоции. Что делать? И нужно ли с этим что-то делать?..

— Ты... чем-то встревожена, да?

Я почувствовал себя скованно, потому что даже зная сестру, всё равно не мог с единичной уверенностью сказать, что она испытывала. Лицо говорило об одном, но вот душа могла же петь совершенно другое. И разобраться в чужих человеческих эмоциях мне до сих пор было очень тяжело.

— Слушай... — Рени наконец повернула голову в мою сторону, — если бы я проиграла, это как-то повлияло бы на других?

Я спиной опёрся о книжную полку, взглядом пробегая по корешкам: история магии, физика, философия, фехтование, метки Нечисти...

— Знаешь, этот вопрос надо задавать Сандре, но если чему я и научился у неё, так это тому, что все люди разные, однако стадное чувство никто не отменял. Поэтому ты на кого-то можешь влиять с одной стороны, но из-за других этот же человек будет мыслить совершенно другое. Поэтому я считаю бессмысленным на это ориентироваться.

Рени впервые за долгие года так внимательно меня слушала.

— А на тебя... это как-то повлияло бы?

Я, конечно, точно не знал, но мне казалось, что она хотела что-то выяснить для себя. Некий паразит сомнений не давал ей покоя, но что конкретно её волновало? Я думал, она будет рада своей победе, но вместо улыбки я увидел на её лице то же самое выражение, что и у Тоала. Это как-то связано? В голове сразу вспыхнул кусочек запомнившегося момента: от Тоала почему-то пахло духами Рени, а именно лепестками роз и толикой морской воды. Как-то слишком подозрительно...

— Нет, конечно, я же знаю тебя, — я даже не успел ей улыбнуться, как сестра задала новый вопрос, совсем как я:

— А проигрыш Тоала?

— Тоже нет, просто сегодня у него не получилось, бывает, — пожал плечами и добавил: — Он же добрый парень.

— Хоть и считает себя злым, — с ноткой ранимости проронила Рени.

— Как и ты себя слабой, — специально сказал это я, чтобы всё-таки понять, куда клонила сестра.

Та высокомерно выпрямила спину.

— Но теперь я уверена, что я сильная.

— Потому что выиграла? — я знал, что это неверно, но всё же решил предположить.

— Потому что у меня нити к Тоалу.

Разум чуть ли не взорвался от мыслей. Они со всей скорости натыкались друг на друга, разлетались в дребезги, нагревались до температуры красного гиганта и превращались в сверхновую, способную расшвырять все мысли во множество углов и запрятать куда-то между галактиками анализа. Для меня это было так неожиданно, что кроме удивления больше ничего не ощутил. Мы с сестрой в ещё детском возрасте часто говорили о любви, мечтали под покровом ночи, рисовали в воображении счастливое будущее, хотя на этот счёт у меня чаще всего было как-то пусто. И после этого мы ни разу не поднимали эту тему до этого момента. Я никак не думал, что об этом мы заговорим так скоро, так внезапно и при таких обстоятельствах, когда столько всего произошло и ещё больше будет. И меня поразил сам факт того, что у Рени уже есть нити...

А у меня?

— Как... как ты это поняла?

— Это невозможно описать словами, но... знаешь, такое ощущение, будто в душе появился компас, который переставал болезненно крутиться только тогда, когда нужный человек оказывался рядом. И, как видишь, для меня таким человеком стал Тоал, — Рени сделала паузу, обдумывая следующие слова. — Ты... рад?

— А ты сама? — вопросом на вопрос ответил я, ведь понимал, что это ей важнее, чем мои ощущения, в которых я сам-то до конца не разбирался.

Сестра уверенно усмехнулась.

— На самом деле, я чувствую себя сейчас такой счастливой, словно стала маленькой девочкой, у которой впереди всё лето, полное приключений, тепла и смеха. И это ощущение отбрасывает тот многолетний страх, из-за которого я боялась, что нити свяжут меня с каким-то ужасным человеком, как наш отец, к примеру. А я даже не буду этого замечать, как наша мама...

— История и любовь родителей не обязательно должна повторяться и с нами, — я говорил как можно увереннее, чтобы убедить и себя, и Рени. — У тебя уже другая история, намного лучше и, уверен, счастливее и для тебя, и для Тоала, и для меня, и для всех нас.

— Да, я понимаю, просто... — она задумчиво наморщила лицо, роняя его в ладони, — это как-то неожиданно всё всплыло, хотя я знала, что всё внутри к этому шло.

— Но ты... закрывала на это глаза?

Я вдруг ощутил полное понимание того, что испытывала Рени. И это даже не анализ человеческих чувств, ведь я вообще в этом ничего не понимал, нет, просто у меня была похожая ситуация. Странная, мутная, неловкая, своеобразная — недосказанность с двух сторон загоняла в тупик, и я понятия не имел, что с этим делать и как справляться со своим желанием. Просто подавлял, как и моя сестра, но помогало ли это хоть как-то? Нет, абсолютно нет. Самообман — вот чем я занимался вместо того, чтобы обдумать, набраться смелости и признаться. Хотя бы для начала самому себе, а потом уже и... ему. И теперь, глядя на счастливую сестру, я задумался, а стоило ли вообще себя сдерживать?..

— Да, — обрадовалась Рени, когда я впервые угадал её мысли и чувства. — Я считала, что это просто что-то другое, от усталости или нечто случайное. Думала, пройдёт, забутется, исчезнет. Я даже и не предполагала, что это конкретно нити, а тем более что они связали меня с таким человеком, как Тоал, которого, казалось бы, я ненавидела, но...

— Любила?

Я подошёл, но застыл, так и не сумев сесть рядом с сестрой. Даже представить себе не мог, что когда-то буду с такой осторожностью говорить о любви, будто она косалась меня самого. Но с другой стороны, это так оно и было: я задавал такие вопросы, чтобы не ошибиться в будущем и для себя потом определить, как лучше всего подойти к человеку, который мне очень нравился. Что вообще чувствовать по этому поводу? И нормально ли чувствовать подобное, если оно выходило за рамки традиций? Может, я себе вовсе всё навязал...

— Да, — Рени лбом уткнулась в мой вязаный свитер. — Знаешь, я ведь всё это время просто отгоняла от себя такие мысли, откладывала копания в себе, считая тренировки нужнее, и старалась не думать ни о чём другом, кроме учёбы, соревнований и Крова Странных. Однако тут...

— Ты... — я сглотнул слюну от почему-то нахлывшего волнения, — призналась ему в этом?

— Он первый это сделал и так романтично, — сестра на секунду смутилась, чего я раньше никогда не видел. — Я ведь действительно больше всего на свете боялась не показаться слабой и сломанной, а быть уничтоженной жестокой любовью.

— Только ты королева, и только ты можешь управлять своей судьбой, помнишь?

— Да. Но нити... это всё же нечто такое, за что никто не может отвечать. Они выбирают неожиданно, непонятно, бесконтрольно. Самая неясная для Магов вещь, из-за которой мы либо страдаем, либо обретаем счастье.

— И тебе повезло, что попался второй вариант, — несмотря на зависть, я улыбнулся сестре.

— Угу.

И я действительно завидовал. Если бы мне кто сказал всего месяц назад, что я буду завидовать счастливой любви своей сестры, то не поверил бы. Однако... это правда. Я не знал, испытывал ли Урен по отношению ко мне то же самое, что я испытывал к нему; думал ли обо мне, когда мы были не вместе; нравился ли я ему как человек или раздражал назойливостью и любопытством. Я не знал, можно ли ему доверить все свои сокровенные чувства, не раскроет ли меня перед всеми и не заявит, что я ненормальный и меня надо лечить. Я даже не знал, как сказать об этом сестре. Или даже самому себе. Может, это вовсе не любовь, может, просто так появлялась самая обычная мужская дружба? Я ведь никогда даже приблизительно не понимал, что это такое на самом деле. Но с другой стороны, от мысли, что мы просто друзья, становилось невыносимо тоскливо. Отчего-то хотелось стать намного ближе к Урену, быть для него особенным человеком...

Закрыл глаза и вспомнил: ласковый ветер, бегущий краб по мелководью, перелетающая божья коровка с травинки и на песок, плавное покачивание маленьких камушков по холодной воде, одинокое облако, слегка прекрывающее луну. Она озаряла желтоватым светом берег, где находились мы с Уреном и тихо разговаривали о жизни, о людях, о мечтах... Когда-то такие посиделки мы начинали ещё по вечерам, но постоянно натыкались на других парочек или на Сандру с Эфаном, который играл на скрипке. Его музыка была божественна, но Урену куда больше нравился звук качающихся волн или полной тишины. И так мы стали выбираться из нашей комнаты по ночам — это нас сближало даже больше, чем общее расследование для цели Урена. Там, на берегу, мы были предоставлены друг другу и, казалось, жили совершенно одни на всём белом свете — такое уединение я даже не испытывал с сестрой или с самим собой. Урен обладал удивительной способностью заглушать не только звуки, но и мысли в голове. Его присутствие всегда нагоняло спокойствие, мрак, пустоту...

Интересно, влиял ли я на Урена так же сильно, как он на меня?..

«Я умер в одиночестве.
Никто не составил компанию»

— А у меня нити к... — «давай же, признайся самому себе», — к... — «ну же!» — к...

Скрип двери, а тепло тут же ушло, когда Рени отстранилась от меня и посмотрела на вошедшего. Инесса застыла в дверях, неуверенно прижимая к своему голубому сарафану стопку исписанных листов. Чтобы волосы не мешали ей писать роман, девушка убрала их в хрупкую, тоненькую, как и она сама, косичку, из-за чего ожог на половину лица стал отчётливо виден на бледной коже. Ребёнок-ангел, спустившийся с облачной дорожки в ледяной замок, — такой необычной и тихой казалась Инесса со стороны. Если я был не самым красивым эльфом, то она — изуродованной феей с белыми крыльями, но никто её за это не презирал и не травил, в отличие от меня. Однако общее несчастье за внешность преследовало нас обоих — такими вот мы были. Странными.

— Я-я думала, ты одна тут...

Инесса притупила взгляд, когда наткнулась на моё серьёзное лицо.

— Можешь проходить, не бойся, — Рени пододвинулась на своей кровати, освобождая место.

Гостья несколько секунд колебалась, но всё же не стала отнекиваться и осторожно присела рядом с подругой. Чтобы не стоять грозной фигурой над ними, я отошёл обратно к шкафу и изучал их со стороны. Уходить не хотелось: в этой строго прибранной комнате отчего-то чувствовалось нечто домашнее, как в нашем особняке Вандейлов. Полупустые полки, женские украшения, аккуратно убранные по шкатулкам, полный гардероб платьев и костюмов, подвешенные ленточками занавески, стопка книг и чернил на столе — всё это создавало незамысловатый порядок без единой пылинки и не на место убранной вещи. Даже сторона соседки сестры выглядела почти так же, разве что над кроватью висели пару картин родителей, а из шкафа выглядывала одежда более светлых и ярких оттенков.

— Чего ты хотела?

Инесса коротко глянула на свои листы и посмотрела вновь на нас.

— Закончите предложение: «Я ненавижу, когда люди…»

Я на секунду задумался и почему-то вспомнилось вечно недовольное лицо мистера Блэйка.

— …судят меня из-за моего происхождения.

— …думают, что я не могу что-то сделать, потому что я девочка, — дала свой ответ Рени.

— …существуют, — закончила Инесса, буквально на миг улыбнувшись.

Мы с сестрой переглянулись, не совсем понимая того, что сейчас произошло.

— Тебе надо помочь с рукописью? — спросила Рени, которая, видимо, уже почти привыкла к странностям своей подруги.

— Простите, — стушевалась Инесса, нервно теребя и без того помятую стопку листов. — Я... мне просто нужно придумать прошлое одному из персонажей...

— Да, это мы можем.

Но вместо продолжения просьбы Инесса вдруг выдала:

— Поцелуй, женись или убей?

Подобие игры — эта ерунда сразу всплыла в голове, как только появились ассоциации со средней школой. Я не знал точно, что это было и откуда взялось, но считал это неким способом узнать взаимоотношения между тем или иным человеком. Однако я никогда не участвовал в подобных дискуссиях: ни ко мне, ни к кому-либо другому не было чувства взаимопонимания или даже простого уважения. Обидно? Разве что малость.

— Поцеловать Тоала, выйти замуж за Тоала и убить Тоала.

— Ты бы убила Тоала?.. — я бы так не удивился, если бы не узнал о нитях сестры.

Но ответила не Рени, а Инесса, которая внезапно вдохновилась и заговорила с горящим взглядом:

— Идеальный поцелуй, наполненный романтикой и страстью. Внезапная церемония бракосочетания, небольшая и приватная, лучше всего весной. Затем внезапно умирает муж, убийство которого выдают за смерть от болезни.

— Что за...

— Звучит неплохо, — перебив меня, оценила Рени, наблюдая, как Инесса что-то записывала в листочек аккуратным мелким почерком. — Это... всё?

Девушка вдруг замерла, карандаш выпал из её длинных тоненьких пальцев. Голубые глаза расширились — дикость и подлинный ужас отразился в них, словно в стенке напротив появился призрак смерти родного человека. Узрей и сам умри — таков закон морального давления, таков беспощадный принцип гибели души. И мало кому удавлось от этого сбежать.

— Мне... мне нужна помощь.

Рени кинула на меня встревоженный взгляд и положила ладонь поверх руки Инессы.

— Мы ведь уже тебе помогли.

— М-мне... н-нужна помощь, — она начала захлёбываться в слезах, что крупными каплями скатывались по худому лицу. — С-спасите...

В детстве Рени часто меня успокаивала вовремя истерик и, казалось, абсолютно безвыходного положения. Короткие фразы и присутствие — этого было достаточно, чтобы в конце концов я пришёл в себя и собрался с остатками сил. Я вырос и научился сам справляться с эмоциями, но иногда мы с Рени всё же запирались на чердаке и давали волю всему накопившемуся — и это сближало нас как никогда. А сейчас... на месте Инессы я вновь увидел себя: избитого, костлявого, с лохматыми русыми волосами и ещё без шрама на шее. Любая одежда висела на мне мешком и доставала до колен: ростом я всегда был маленьким. За это и остальное меня беспощадно били...

— Мы тебя спасём, — тихо шептала Рени, положив голову Инессы себе на плечо. — Тихо, тихо...

Но та вдруг дрогнула всем телом и в панике вжалась в пуговицы пиджака моей сестры.

— Рик, это всё Рик! — воскликнула она, быстро начиная задыхаться. — Это он меня... это он, всё он... он меня об...

— Замолчи! — я среагировал так быстро, что сам от себя такого не ожидал: ладонь крепко приложил ко рту Инессы, не давая ей произнести ни слова больше. — Не рассказывай, ничего не рассказывай. Ты же не хочешь чуть ли не погибнуть, как я, когда рассказывал о гибели Луки? Мы поняли, что Рик наложил на тебя много клятв, из-за которых ты ничего не можешь нам рассказать. И он дурак, если рассчитывал, что мы не догадаемся об этом и о его настоящей поганой натуры под вежливой оболочкой.

— И нам жаль, что мы пока ничем не можем тебе помочь, — Рени осторожно убрала мою руку от лица Инессы и вытерла рукавом её слёзы. — Рик имеет много власти, много ниточек, много места в нашей Академии и за её пределами. Так просто нам его не одолеть.

Инесса вновь положила голову на плечо Рени, но в этот раз так, словно у неё больше не было ни на что сил: обмякла, как кукла, с которой наигрались и выкинули под колёса мчащейся навстречу гибели машины.

— Единственное, что я могу сказать...

— Что? — спросил я, когда пауза слишком затянулась.

Инесса подняла на меня опустошённое лицо.

— Рик... он убьёт всех нас.

Идеальный(?) Принц

Я устал.

Смертельно устал носить свой мешок костей, одеваться в нервную систему и терпеть мозг, как крики начальника.

Я устал.

Устал просыпаться с чувством, будто надо идти на нелюбимую работу, ехать в толпе, мокнуть под дождём, потому что зонт сломался когда-то — может, вчера, а может, месяц назад. Дни стали настолько одинаковыми, что слились в серое месиво. Хотелось стать таким же веществом, но никак не продолжать своё жалкое существование в роли человека.

Я устал.

Люди меня утомляют.

Нестерпимо хотелось всепоглощающего одиночества. Хотелось такое пространство во вселенной, где никого у меня не будет, и я не буду ни у кого. И внутри меня тоже не будет никого. Такое место, где тиканье настенных часов и тихое биение моего сердца будут единственными звуками в помещении. Или где фильмы будут досмотрены до конца, где свечи горели только тогда, когда выключили электричество, а книги прочитаны для себя.

Я устал.

«Нет сил слушать чужие голоса — они заглушают мой собственный»

Я не хотел больше узнавать чужие истории, я хотел создавать свои. Нужно закричать, громко закричать: «Перестаньте требовать от меня отдачи! Хватит воровать мой кислород для вашего горения! Во мне его осталось слишком мало...»

Я устал.

Жить в полном одиночестве — вот теперь моя мечта. Хотелось иметь свою домашнюю библиотеку и коллекцию льняных рубашек, слушать печальные ноты скрипки, без страха питаться сладостями и булочками, писать жуткие картины собственных кошмаров, неконтролируемо пить чай и заливать горе алкоголем, а по выходным трупом плавать на поверхности моря и тупо смотреть первые фильмы.

Отчаянно хотелось познакомиться с собой получше.

Да-да, ты ведь не знаешь себя, принц тьмы, не знаешь.

Мир покачнулся, капнула кровь. Коснулся до носа — пальцы были алые. Снова. Этот голос, кровотечения, чёрные пятна по телу... Сначала я думал, что это ерунда, всего лишь небольшие отклонения от использования тьмы. И в какой-то степениэто действительно было так... вот только существовало что-то ещё. Что-то... во мне.

И вне тебя тоже, не забывай, дорогой.

Так резко мотнул головой, что чуть ли не повалил настольную лампу. Нет, только не это, только не снова, не снова...

Тебе от меня не избавиться. Никогда.

Я рухнул на колени и зарыдал. Последние дни я только так и справлялся, если так можно было назвать жалкие попытки выплакать не столько все слёзы, сколько всю почерневшую душу. Я раскаивался с каждым часом всё сильнее и сильнее, но прощения самому себе всё равно никогда не будет. А другие... о них больно говорить. Очень больно. И страшно.

Ты просто трус.

Конечно, я это знал. С самого начала вся эта затея казалась не только сумасшедшей, но и полной трусости и страха за неподчинение. Давно надо было себе признать, что не я управлял тьмой, а она мной — просто умело это скрывала. Куда больше морально, чем физически — даже несмотря на то, что я очень редко использовал тёмную магию, она всё равно съедала меня изнутри, действуя как неизлечимая болезнь, что с годами становилась лишь сильнее и обречённее. Не моя собственная темнота души, а яд медленного действия: Тьма постепенно отравяляла черты моего характера, очерняла нитки правильных действий, скрывала во мраке повороты выборов. Но несмотря на это, я каждый день старался всем помогать, приносить добро в этот мир, радость и тепло, несколько раз даже спасал простолюдинам жизнь, давал деньги нищим, кормил брошенных домашних животных... потому что знал, что так не могло продолжаться вечно. Я чувствовал, что Тьма внутри меня с течением времени обретала свой «разум» и вместе с этим строила план, как захватить власть надо мной. Как это и происходило сейчас...

Почти всегда Маги призывали Тьму в осознанном возрасте и знали, на что шли и даже могли подготовиться к этому. Но у меня ситуация оказалась совершенно иная: в меня запихали нечто тёмное в возрасте восьми лет, когда я ещё ничего не знал. Казалось бы, за столько лет я мог бы научиться контролировать свою тёмную силу, но она подавала слишком мало признаков жизни, да и не хотелось лишний раз её использовать. С другой стороны, за все эти года я мог бы давно поддасться влиянию зла внутри себя и стать неконтролируемым психопатом, как Ориан в молодости. Но не стал, потому изо дня в день работал над собой, а ещё Тоал и близнецы тянули меня к свету. Я был уверен, что если бы не эта Тёмная Книга и вся эта непонятная история со мной, я бы не сходил сейчас с ума и не знал бы столько жестокости и боли, сколько пришлось узнать из-за убийств...

Слёзы ещё не успели высохнуть, а уже хотелось вновь рыдать. Так я слаб — меня разбивали собственные действия и методы решения проблемы. А она для меня всегда оставалась одной — понять, кто же я такой. Ужасно эгоистичная цель, но она преследовала меня с самого детства, и я ничего не смог с этим поделать. Тоал так же сильно интересовался этой темой, как и я, а ещё мама иногда давала странные намёки, будто всё знала, особенно когда рассказывала о Демоне...

Если бы ничего этого не было, если бы я просто спокойно жил, не храня никаких секретов, если бы с самого рождения не был странным... Я бы оставался всё таким же добрым человеком, верным другом и хорошим братом. Нёс бы дальше свет в мир, учился бы на отлично, привлекал бы всех идеальной внешностью, спасал бы людей, отдавал бы деньги на благотворительность и навеки был бы для большинства даже не героем, а ангелом-хранителем. Но мои крылья окрасились в чёрный, несмотря на все старания. Я стал причиной хаоса, разрухи и пролитой крови. Я убил двоих ни в чём не повинных людей...

И как же. Было. Чертовски. Больно.

Кости перемалывало чувство вины и сожаления, а боль кипящей кровью прожигала артерии надежды, уничтожая её до основания. Я смотрел на себя на фотографиях и поражался, каким же нормальным человеком казался со стороны всего-то месяц назад. Сандра для ракурса и передачи цветов всегда подходила с профессиональной точки зрения, но даже так на последнем снимке, повешенным вместе с остальными над её кроватью, были отчётливо видны мои ярко горящие красным глаза. И как же больно осознавать, что брата она лишилась из-за меня...

«Весь мир вокруг прекрасен,
лишь я — моральный урод»

Хотелось сказать, что я этого не хотел, но я не был в этом полностью уверен. Та ночь... до сих пор для меня оставалась размытым и полным паники. Я даже не знал, что конкретно руководило мной в те моменты, когда я... убивал. Страшно даже произнести это слово у себя в голове, полной и без того жутких мыслей, иногда и не моих вовсе. Страшно видеть свои руки сейчас чистыми, ведь тогда с них ручьём стекала чужая кровь...

Жаль, что не моя собственная.

Я бы давно всё бросил, если бы на меня не давили со всех сторон: собственное подсознание, голоса, Тёмная Книга, Белинда, семья, Академия, а теперь ещё и он...

Мне попросту не выбраться из ловушки.

Поросту не спастись.

Не выжить.

— А теперь ещё Кров...

Секунда ужаса — и я уже ловко вошёл в портал Тьмы, так трусливо убегая из комнаты Сандры. Даже не знаю, зачем там появлялся. Быть может, соскучился по подруге, а, может, совесть звала извиниться, однако... ведь уже ничего нельзя было вернуть назад. Ничего не исправить. И тем более меня...

— Какое у нас сегодня уже по счёту собрание?

Голос брата — его бы я узнал из тысячи, как и рыжую макушку. Хотелось тут же броситься извиниться перед ним за всё, но я знал, что ни голоса, ни Белинда, ни тем более он не позволят мне этого сделать. И всё произойдёт как сегодня перед битвой Тоала, когда ещё зашёл отец, слова которого до сих пор были для меня неясны. Как же билась тогда внутри тела моя светлая часть души, тогда как другая, почерневшая от чужеродной темноты, говорила столь отвратительные слова родной семье. Даже не разрывался я надвое в тот момент — а по-настоящему сходил с ума. Говорил то одно, то другое, испытывая совершенно разные эмоции каждую секунду. Так чувствовал бы себя человек, загнанный в четыре стенки без еды и воды: паника, надежда, отчаяние, скорбь, смирение, злость. Так и я был загнан, вот только не в помещение, нет, — а в собственный разум, наполненный злобными тенями.

И я не видел выхода.

— Четвёртое? — предположила Рени.

— Да, ты права, — подсчитали близнецы.

Их голоса звучали так близко, так по родному, что я не выдержал и глянул из-за угла каменной стены. Солнце уже почти зашло, ярко-красными бликами освещая всё вокруг: океан, остров, осенние цветы и лес, в сторону которого почти незаметно шла вереница знакомых людей: брат, Разбойники, Рени, Илайн и ещё несколько человек. Подозрение мгновенно озлобило душу: если бы это был полный состав Крова Странных, то можно было бы отчасти понять причину столь позднего бродствования по территории Академии, но там были и Рик, и Юрим, и другие — а это вызывало множество каверзных вопросов. И главный из них: куда они шли?

— Мы слегка опаздываем, — посмотрел на золотистые наручные часы Рик, педантично взглянув на своих товарищей.

— Юрим? — даже несмотря на постепенно скрывающееся солнце, было заметно волнение за своего друга.

И оно было понятно: мужчина выглядел весьма устало. От влаги прошедших дождей его длинные каштановые волосы сильно закудрявились на концах и постоянно вылезали из хвостика, золотистые глаза, под которыми залегли глубокие мешки, потемнели по краям радужки, а побледневшие веснушки говорили о плохом состоянии всего тела. Он был одет в кремого цвета пальто, хотя на улице ещё не было так холодно, а из-за ворота белой рубашки выглядывали почерневшие вены.

— Конечно, — Юрим криво усмехнулся. — Всю силу из меня выкачиваете, а ведь тяжело каждый раз пробивать барьер...

Тяжёлый взмах руки — и перед лесом возникла до боли знакомая мглистая стена. Портал из Тьмы. Вместо удивления я ощутил гордость: ещё один тёмный Маг, ещё один человек, который подвёргся страданиям могучей силы, ещё один, кто мог понять, каково это — когда твои кусочки добра постоянно забирали на дно и уничтожали. Но Юрим справлялся, хоть и с трудом, тогда как я... ещё слишком молод и слаб, слишком много сил потратил на то, чтобы казаться нормальным для всех, но никогда — для себя. Поэтому вкушайте плоды свои, двуногие, вкушайте то, что взрастили в нас.

— Я тебя понимаю, — тихо сказал Тоал, явно вспомнив меня, и, похлопав Юрима по плечу, скрылся в портале.

Следом за ним двинулись и все остальные. На секунду я засомневался, стоило ли идти за ними, но любопытство и недоброе предчувствие взяли надо мной вверх — и в последний миг успел заскочить в чужую тьму. Так непривычно оказаться не в своей мгле и не чувствовать неприятное жжение на кончиках пальцев, когда проходишь по «внутренностям» самого зла. Холодок по спине — и я уже вышел в знакомый клуб. Красный свет сцены, удушливая мешанина из запахов алкоголя, табака и пота, столики, забитые ковбоями и людьми самых разных национальностей, и красивые девушки, которые с трудом пробирались через всю эту толпу, чтобы принести желающим холодного пива. Текст, мелодия, ритм, гитары и барабаны...

Паломино.

Мой родной Лос-Анджелес. Любимый город. Такое далёкое, но такое близкое для души место.

Дом.

Почему мы находились так далеко? Зачем здесь появилась вся эта странная компания? Почему Паломино? Я вспомнил, как переместился сюда с братом, как нас встретила Эмма с Илайн, как мы пели, как всё было, но потом... революция.

«Разве вам не хочется, чтобы кровь перестала течь реками и исчез страх быть убитым на площади на глазах у всех совершенно ни за что? Сейчас в мире идёт война и разве это уже не знак того, что и нам пора вступить в войну и пойти против Ориана Сайлеса?»

«Оставьте их в покое, они ничего никому не расскажут. Они за нас».

«Ориан сделал себя королём, а всех нас — рабами. Так не пора ли нам стать свободными?! Подумайте об этом, когда будете выбирать сторону!»

«Я только что вернулся после собрания и хотел хотя бы умыться перед сном».

Неужели Тоал и остальные...

— Юрим!

Крик Илайн раздался так близко, что я быстро скрылся за чьей-то спиной, чтобы меня не заметили. Профессор Фейм пошатнулся, чуть ли не упав на какого-то мужчину, но постарался быстро выпрямиться, чтобы не показывать никому свою слабость от тёмной силы.

— Я... я в порядке, — заверил он почти твёрдым голосом.

— Итак, уважаемые друзья, коллеги, леди и джентльмены! — на сцену вышел Рик, привлекая к своему тёмно-бежевому костюму всё внимание. — С каждым днём нас становится всё больше и больше, многие наши сторонники сейчас находятся во многих станциях метро по всему миру, где вещается моё, а затем и следующих лидеров, выступление. Итак, зачем же мы сегодня собрались? Перед ответом на этот вопрос сначала скажу, что у нас всех скоро будет свой штаб, если это так можно назвать, а то Паломино стал слишком тесноват. Но сначала нам нужно атаковать Академию Огня и Света.

Рик выждал всего секунду, а уже в следующую полились вопросы, крики, радость и возмущение. Но несколько хлопками в ладони Эмма быстро всех успокоила, предоставляя возможность продолжить речь Рика.

— Будущие Охотники и Воительницы будут работать на Магистров в своих городах. А мы все прекрасно знаем, что подавляющая часть из этих Магистров — преданные товарищи Ориана Сайлеса. Признаюсь, я сам учусь в Академии, но поступил туда со своими целями, а так же и с тем, чтобы узнать её местоположение и иметь возможность туда переместиться как раз для нападения. Зачем нам это нужно? Армия — вот наша цель. Мы должны предотвратить поток новых Магов, которые могут стать рабами системы и биться против нас. Пока ещё никто не выпустился и пока учебный процесс только в начале, стоит убрать врагов до того, как они станут слишком сильными. Остальных Охотников и Воительниц по всему миру осталось довольно мало из-за войны, так что с ними мы должны справиться. Уверен, после битвы за Академию ещё больше людей встанет на нашу сторону, потому что простой люд увидит наши действия, увидит, что у Ориана есть слабые места, что ему можно нанести мощный удар. Также в Академии сейчас находятся несколько Магистров, которых можно было бы устранить, что даст нам ещё одно преимущество.

— А что насчёт директора? — спросил кто-то из толпы.

На сцену вышла Илайн:

— Как мы путём исследований выяснили, он поддерживал фюрера и разделял взгляды нашей революции, но это было до того, как погиб его сын. Поэтому сейчас он категорически против нас.

К ней присоединилась Эмма, взяв свою девушку за руку.

— Не волнуйтесь, Маркус Вагнер — слабый враг, которого мы можем одолеть в два счёта. У него нет никаких связей и никакой дружбы с Орианом...

— Мы должны убивать каких-то подростков? — не дал ей договорить какой-то мужчина в жилете. — Зачем нам вообще эта Академия?

— Убивать или нет — ваше дело, — пожал плечами Рик, словно не говорил о своих однокурсниках. — Но если кто-то захочет во время битвы перейти на нашу сторону или просто сдаться, то тогда, конечно же, не стоит их убивать.

— Но они же просто дети! — продолжал возмущаться мужик. — И мы, взрослые люди, пойдём против них?

В разборки вступила Эмма:

— Вы забываете, во-первых, о преподавателях, а во-вторых, о том, что эти дети очень много старались, чтобы поступить в Академию, у них отлично не только с оценками, но и физической подготовкой, а также с руководством магией. А также добавьте к этому профессиональное обучение.

— Но это же дети!

— Поверьте, они на многое способны, — Рик загодочно улыбнулся Тоалу, Рени и близнецам. — И видя опасность в вашем лице, они точно убьют вас.

— Это угроза?! — вскочил с места ещё больше недовольный мужчина. — От какого-то... подростка?

— Дети бывают жестоки, — Рик через миг оказался рядом с ним, прижав к его горлу острый кинжал. И с довольным оскалом наблюдал за реакцией, полной ужаса и осознания своего положения. — Ты не дооценил ни меня, ни остальных, не недооценил свои слова, если рассчитывал поддержку. Ты просто жалок. Даже руки о тебя не хочется марать, — он скривился и кинул взгляд на Юрима. — Убей.

— С удовольствием, — в его золотых глазах впервые за долгое время загорелись дьявольские огни.

Тьма вышла из его перчаток мягко и быстро, как послушный зверь, что вцепился в шею мужчины. Тёмная магия забралась ему в глотку, чёрными потоками отгородив свою жертву от всех присутствующих, а затем разорвала надвое и довольная ушла обратно к хозяину. Илайн с Эммой наблюдала за этим зрелищем с полным равнодушием, Тоал не проявил ни каплю эмоций, Рени лишь чуть скривилась в конце, и только Лем и Вэл побледнели от такой жестокости. И я полностью разделял их чувства. Меня поражало, что мои друзья и даже брат так спокойно на это отреагировали, что Юрим, наш любимый преподаватель, оказался не таким добрым, что они все сюда пришли, чтобы потом свергнуть Ориана Сайлеса. Сейчас во мне на этот ужас откликнулась вся светлая сторона души: и ей противно находиться среди всех этих людей, противно разочаровываться в близких, противно... ведь я сам не лучше. И это зверское убийство — наглядный пример того, как я сам же выглядел со стороны.

И от этого выворачивало наизнанку.

— Male facere qui vult, nunquam non causam invenit¹, — удовлетворённо ухмыльнулся Рик, с помощью магии испаряя тело.

— Среди нас тёмный Маг?

— Вы убиваете своих же последователей!

— Так ему и надо!

Это кошмар.

Это какой-то настоящий ужас.

Люди что-то говорили, толкались, лидеры спокойно всё пытались разрулить, но меня мутило. От этого места, от духоты, от запаха крови, от тьмы. Я не справлялся со своими эмоциями и понятия не имел, почему так реагировал на то, что, казалось бы, меня не должно волновать.

Это неправильно.

Тут всё неправильно.

Убивать — страшно. Для себя, для других. Ты не имеешь права отбирать жизнь другого человека, ведь ты такой же человек, такое же существо с конечностями и нервной системой внутри. Внутри тебя бьётся сердце и в других — тоже. Но только что на моих глазах одного из людей лишили этой возможности — гибель пришла неожиданно и болезненно. И в голове не укладывалось то, что я совершал подобное. Я всё ещё жил своим прошлым, думал о себе всё в таком же добром свете, чувствовал себя так, как раньше, хотя точно знал, что изменился. Но просто не мог никак привыкнуть. А тут — узрел воочию. И понял, что больше возврата никогда не будет.

Я монстр.

______________
¹ Желающий навредить всегда найдет причину (лат.)