22. Когда черти глядат

Призрак

— ...а потом она раздела меня и как накинулась!

— Что за разврат?

Вопрос Феркада прервал историю непривычно эмоционального Тоала, который делился ею с близнецами, сидя с ними за круглым столом.

— Да Тоалу вчера досталось, — не без смеха поделился Лемюэль.

— Ага, — даже не старался сохранить серьёзное лицо Ловэль под недовольным взглядом своего рыжего друга,— прикинь, он пришёл после тренировки весь грязный и даже в крови и от усталости перепутал комнаты, из-за чего завалился на кровать Рени. А та устроила ему такую взбучку, что мало не покажется.

— И правда, забавно, — улыбнулся Феркад, быстро глянув на меня, чтобы узнать мою реакцию.

Уголок губ медленно поднялся — и я не знал, от чего именно: от истории товарищей или от того, как Феркад на меня постоянно смотрел. Временами он вёл себя так, словно был маленьким ребёнком, каждый раз ожидающий увидеть одобрение родителей. Но я знал, что дело вовсе не в этом: просто эльфу очень нравилось, что у него появилось столь много новых друзей, которые его не обижали, но он боялся, что я стану его... ревновать?

Ох, бесы.

Без понятия, абсолютно без понятия — что там на душе, что? Безразличие, жажда полного контроля или просто любовь? Я задавался этими вопросами совсем как мой друг эльф, но каждый раз, глядя на него, я не мог найти ответы. Наверное, по моему вечно мрачному лицу он тоже ничего не мог понять. Слова... сказать бы всё, что ощущалось на душе, вот только вряд ли найдётся хоть что-то подходящее, чтобы описать те незабываемые эмоции, что столь невозможны для такого человека, как я. Порой казалось, что мы уже во всём давным-давно признались друг другу — так близко ощущались некоторые моменты, так хорошо мы ладили, так много красивых воспоминаний появилось, так много всего...

Ох, бесы, что же это творится.

Я же гадина. Редкостная сволочь. И не только моё прошлое это показывало, но и некоторые случаи с другими и даже с самим Феркадом. Одно только воспоминание о флаконе крови Луки говорило о том, что я плохой человек. Корил себя, корил, корил. Ввязал этого любопытного в свои дела, покорил темнотой, сыграл на его же чувствах, скрывал от него столь много тайн — какое же это доверие? И не рассказывал лишь из-за трусости, что Феркад меня бросит после всего услышанного. И с одной стороны, такой вариант ведь к лучшему, так будет безопаснее для нас двоих, так я хотел с самого начала. Но с другой... как же я останусь вновь один?

«Убейте мой эгоизм, черти, убейте.
Меня не жалейте»

— А вы чем занимаетесь? — обратился Феркад к женской половине Крова, в Гнездо которого мы вошли всего минут пять назад.

Сандра лучезарно улыбнулась, отстраняясь от окна, заваленного разными вещами:

— Я вот фотографирую книги, а Рени очень громко и осуждающе вздыхает, выражая свою неприязнь к обществу и нам в частности.

Рени со злобным видом упёрла руки в колени, ведь сидеть по-турецки на полу ей позволял брючной костюм бордового цвета.

— Да ты...

— А всё из-за Тоала, — хихикнула в кулачок Инесса, забившаяся в угол со своей рукописью.

Лица светлые, радостные, бодрые, несмотря на время шесть утра. И не глядя на все потери в Крове: отсутствие белокурой макушки Эфана и широкой спины Луки остро ощущали все присутствующие. И если первого мы иногда встречали в столовой или на учёбе, то вот второй... Досадно. Для меня не больно, но определённо неприятно. Удивительно, как все остальные держались, особенно Сандра. Даже мне порой не хватало своего брата: Элиотт имел свойство успокаивать весь гнев одним только своим присутствием. Однако трусость — вот что меня больше всего раздражало в нём. Боязнь риска, нежелание выделяться и избыточная забота о том, что подумают другие. Слишком хотел со стороны казаться нормальным. Нет, даже не так — обычным. Слиться с серостью, стать никем. И это его выбор — мне было бы полностью без разницы, если Элиотт из-за этого не подвёл бы меня, бросив на половине пути.

Бесы его дери.

Юная, совсем ещё детская любовь и уважение к нему пропали вместе с предательством брата. С тех пор — лишь молчание. Не только это, но и слишком многое, в том числе и убийства, заклеило мне рот навеки. Никто не добьётся от меня ни слова правды, ни капли эмоций, никто.

Только Феркад.

Вот, чем он мне понравился — он чист. Белый холст, но в его случае — пустая тетрадь, которую можно заполнить чем угодно: от написания романа до чертежа новой машины. Для себя, для личности, у него была своя тетрадь, но для других — новая, красивая, готовая открыться лишь немногим, а может, только кому-то определённому.

Мне.

Только мне посчастливилось заполнить её чем-то своим, написать новую историю, поделиться частью души. Но вместе с этим я оставил слишком много чернильных клякс — и они пропитали страницы так стремительно, что я с ужасом осознавал последствия собственных действий. А я ведь не хотел этого...

Не хотел ведь?

— А вот и письма!

Всеобщее хорошее настроение поднялось с вошедшей в Гнездо Илайн. В такой «праздник» она оделась в нежно розовое платье, что удивительно: никогда прежде не видел её в чём-то не чёрном или не сером. Двуличная, хитрая, жестокая — такой она мне казалась со стороны, когда я только вступил в Кров по просьбе Феркада. Она определённо умела держаться, не щадила ни себя, ни других, но всегда знала, когда остановиться, ведь горький опыт научил её этому. А я этого пока так и не смог, поэтому не обладал ни каплей нежности или волнения за своих товарищей, в отличие от Илайн. Порой она всё же оставалась для меня странной, мрачной, иногда пугающей, как бы она ни празнавалась нам в материнской любви. Но она действительно к нам её проявляла: стригла волосы, иногда готовила что-то вкусное, следила за каждым, помогала с уроками и просто наслаждалась нашим обществом, несмотря на разницу в возрасте. Видя наши страдания и потери, Илайн не хотела, чтобы с нами происходило то же самое, что и с ней когда-то. Через столько пройти и не потерять себя, не сломаться и даже исправиться в лучшую сторону...

«— Ты похож на меня, когда я ещё была совсем юной, — Илайн отложила ножницы после моего отказа состричь длинные чёрные волосы. — Закрыт в себе, опасен и недружелюбен. Как и меня, тебя все ненавидели за происхождение, в котором ты совершенно не виноват. Просто так получилось, просто Юй-ди¹ так разложил карты Вселенной. А остальные этого не осознают, а нам приходится за это расплачиваться.

— Но и им иногда тоже, — вспомнил я свою первую кровавую месть.

Илайн поняла меня лишь по одному взгляду в голубые глаза.

— Найди себе такого человека, который будет тянуть тебя к свету, Призрак. Но только дай ему сначала раскрыться до того, как ты заляпаешь его своей грязью. Дай шанс — и себе, и ему».

Советы — вот главная черта в Илайн. Будучи наблюдателем, я многое подмечал в чужом поведении или в характере. И в этой темнокожей женщине я заметил ярый порыв всем помочь, а точнее дать правильный совет, который нужен тебе здесь и сейчас, даже если ты не просил. Ибо это уместно, это действительно помогало. Дальше лишь от тебя зависело, будешь ты к нему прислушиваться или нет. А я...

Гадина.

Впервые потерял терпение — и за это теперь расплачивался не я, а чистая душа Феркада. Не дал ему времени, не дал воли, не дал шанса — поспешил, испугавшись напридуманной опасности. А ведь действительно мог бы подождать, выполнить свою цель тогда, когда мы стали бы с Феркадом особо близки. Тогда, когда была бы полная уверенность в том, что он от меня никогда не уйдёт. А теперь... поздно.

Слишком, мать его, поздно.

— Ого, много!

Близнецы первые подскочили к Илайн, которая торопливо дала им конверт.

— Всего один? — расстроились они.

— Да, но там написаны оба ваших имени, — Илайн ткнула пальцем в слегка помятую крафтовую бумагу и отдала два письма Тоалу. — Передашь ещё Эфану?

— Конечно.

Я слегка нахмурился. Этот идеальный мальчишка по имени Эфан мне никогда не нравился: слишком слащявый, грациозный и правильный, как будто кукла, управляемая мудрым императором. Я никак не мог уловить в нём хоть что-то плохое, не мог ничего увидеть, но по чутью знал, что с этим ангелком что-то не так. Будто однажды испробовал демоническую кровь — и та теперь текла по его жилам, омрачняя все внутренности, но оставляя нетронутым лишь внешнюю оболочку. И эти подозрения крепли с каждым днём, особенно после того, как Эфан перестал посещать Гнездо. Просто неожиданно свалил. Даже я остался в обществе людей, что удивительно при моей-то вечной ненависти ко всему. А ещё и сегодня не явился, гадёныш. И отмазка его братца о плохом самочувствии — ерунда полная. Я прекрасно видел, как отлично он справлялся на тренировках или побеждал в раунде Состязания Трёх Факультетов. Просто скрывался от нас.

И скрывал что-то внутри.

— Будем читать вслух?

Все уставились на Сандру, невольно прижав к себе письма, будто их кто-то мог вырвать из рук. И я в том числе. Только Рени и Феркад об этом не волновались: им просто некому писать. Не нужны в доме, не нужны в мире. В ушах — треснувший голос Рени, рассказывающая мне об их отъезде. В сердце — слёзы моего друга, min elf, что не выжердивал боли прошлого. Их никто нигде не ждал, не любил, не признавал. Собственная семья отвернулась, дом обещал всегда быть холодным. Они оба брошены, разбиты, опечалены, выкинуты за борт — тоните, чёртовы ублюдки, тоните. И будьте съедены мертвецами Аида.

А я... повезло ли мне? Элиотт испытывал ко мне всегда больше привязанности и некой заботы, чем я к нему. Нет нужды себя обманывать в том, что меня никто не любил. Всё же существовали в этом мире люди, испытывающие ко мне, к призраку, столь нежные чувства: когда-то мама, брат, а теперь и... Феркад? Где-то глубоко внутри я смутился, но снаружи — всё тот же могильный камень в туманный день, без слов, без эмоций, без жизни.

— Давайте я начну, а вы увидите, как это здорово, — Сандра с энтузиазмом раскрыла свой конверт, из которого посыпалось множество писем.

— Ого! — подхватила некоторые из них Рени и отдала подруге. — От кого так много? От любовничков? — она с улыбкой подмигнула, совершенно ничему не завидуя.

— Ну... — Сандра покраснела под взглядами всего Крова. — Тут письма от младшего братика, от мамы и папы, от бабушки, а ещё... для Луки.

Она уставилась на разложенные письма стеклянным взглядом. На секунду она лишилась жизни, как и когда-то её брат. До сих пор меня преследовали кошмарные воспоминания о том, как Феркад ввалился в нашу комнату и начал кричать. Плакал, брыкался, пытался что-то защитить, возмущался и бежал к Илайн, отчего-то видя в ней спасение. Но не от реальности. Хаос — вот что одолевало моего друга в тот момент. Всегда порядочный, законопослушный, действующий по определённым принципам и никогда не выходящий за пределы своей траектории, Феркад в тот момент поддался необузданному хаосу. Потерял состояние и чуть ли не себя — от горя и шока он оказался совершенно другим человеком. Но я его принял таким, не испугался, послушался, повёл к Илайн, которая действительно нам всем помогла. Но сейчас я понимал, какие ещё причины сподвигли на такое поведение эльфа. Ведь тот взял кровь Луки...

О бесы.

Внезапно меня осенило. Ну конечно, фурии всех раздери. Конечно. Я не мог больше никого убить, как раньше, я начал быть более разговорчивым и открытым, перестал так люто ненавидеть людей, но зато не иметь терпения на себя, корил за свои тёмные поступки и поганый характер, а всё потому, что...

Меня наделили добром.

Как я Феркада пометил чёрными пятнами зла, так и он меня, только белыми, ведь он — моя противоположность почти во всех смыслах. Разговорчивый, вспыльчивый, сердитый, но в то же время очень добродушный и смелый — и это в противовес моему молчанию и вечному равнодушию, сравнимому с мертвечиной. Ею я питался, ею жил, ею и был. И как сошёлся я с живым...

«Давно умерший я, давно. Похоронить лишь негде»

— Дорогой сын...

Тоал неожиданно для всех начал читать письмо от матери, которая писала о её жизни в особняке Блэйков, о её тоске, о работе Целительницей в Кастосе, о волнении среди Магов и о постоянных смертях среди простолюдинов. Она желала столько добра и любви своим детям, что мне невольно стало завидно: ведь матери у меня не было слишком давно...

Её можно было лишь воскресить.

— Простите за одно письмо вам двоим, Лемюэль и Ловэль, но нет моральных сил писать два...

В помощь своему другу зачитали Разбойники, которым отправил тёплое, но полной неуверенности письмо их отец, Блэйн Лонг. Тот написал не очень много в отличие от писем Сандры, которая растрогалась от поддержки своих друзей и тоже прочла вслух все свои письма. Они были полны любви, радости и боли, ведь в Италии сейчас было совсем худо: евреев гнали в шею, убивали их в тихих местах, брали золото, с трудом выживали даже Маги. Если со стороны казалось, что Сандра абсолютно счастлива, то это лишь преодоление себя, множества потерь и воспоминаний о страшном карании своих сородичей, товарищей и знакомых. Она ведь видела столько смертей евреев, столько зла в их сторону, но осталась несломленной, а даже полной любви и добра. И даже сейчас, когда её брата жестоко убили.

И я ценил, что мой брат остался жив.

«Здравствуй, Урен.

Я действительно рад, что ты выбрался из нашего "дома", вовремя опомнился и выбрал благородный путь. Сейчас как никогда нужно научиться защищать себя и других.

Я честно на тебя не злюсь за то, что ты оставил меня тут, в Нью-Йорке, одного. И надеюсь, что и ты не держишь на меня обиды за все предыдущие годы. Даже хочется верить, что ты изменишься в Академии, но это, конечно, только твоё решение.

Я пишу данное письмо с пожеланиями о том, чтобы у тебя всё стало наконец-то хорошо и ты смог посмотреть на мир под другим углом. А не дальше бесконечно долго в нём разочаровываться. Ты же знаешь, я тот ещё "оптимист", хотя порой действительно кажется, что вот-вот — и жизнь наладится. Но нет, к сожалению. Наш отец с каждым днём пьёт всё больше и больше. Недавно я откачивал его от отравления какого-то помойного пива. Его здоровье совсем ни к чёрту, с трудом стоит даже на ногах. Какая тут может быть работа или применение своей метки. Он сейчас выглядит как убитый горем простолюдин, не знающий совершенно ни о чём, в том числе и о жизни. Признаюсь, я думаю, отец скоро сдохнет. Если в детстве я его хоть как-то любил, то сейчас испытываю к нему лишь жалость. От него одни только проблемы. Сам страдает, а вместе с ним — и мы. Точнее, уже один я.

Но я держусь, если тебе вдруг интересно знать. Уже совсем скоро смогу стать советником Магистров и дальше помогать таким, как мы, полукровкам.

Пусть сами сдохнут все те, кто нас ненавидит.

Твой брат, Элиотт».

— Согласен.

Я ещё не успел ни о чём подумать, как Феркад уже высказал свою точку зрения, которой я тоже придерживался. Но только после этого я с ужасом осознал, что нечайно прочёл письмо вслух. Непокороный взгляд на всех — те глядели на меня с неким подозрением, точно это я был виноват за последние слова брата. Ну, извините — такая мы гадкая семья. Даже мой старший братец стал не так чист, каким был когда-то в детстве. Вещал что-то о благородстве, а сам почернел жестокостью. Ни одного проблеска чего-то светлого — мы погрязли в собственной лжи, как мертвец упивался могильной землёй. Когда человек врал, он закапывал самого себя: и заживо, и отмёршую часть добра.

И это понимал лишь Феркад. Он смотрел на меня таким взглядом, будто видел свой ориентир, какую-то сложную задачу, решить которую посильно только ему. Другие эмоции заиграли бы его разумом, если бы я ему ничего так и не рассказал. Но после разговора с Риком ещё тогда, в библиотеке, мне пришлось это сделать. Не сразу, постепенно, выдавая информацию частями, чтобы не угасал интерес. Манипуляция? Не хотелось в это верить. Скорее, просто страх, что я нужен был Феркаду лишь как очередная загадка. А когда отгадает — бросит и найдёт новую. И что бы между нами не произошло до этого, о чём бы мы не мечтали, всё это не будет играть никакой роли.

Но всё это не так, верно?

Я шёл лишь за одной целью — вернуть мать в жизнь. Как только после нескольких убийств и шантажа смог узнать, что Тёмную Книгу так просто не достать, а её копия хранилась в Академии, я сразу стал тренироваться. Ради мечты я был готов на всё, даже бросить свою недоделанную семью. Много пришлось учить, сдавать, подготавливать свою физическую форму. Не обошлось и без связей брата среди Магистров. Только такими способами я смог «пробиться в люди», если так можно было назвать это тугодумное стадо. И после такого ничто не могло бы сбить меня с пути к цели, если бы... не одно «но».

Недостающая страница, чёрт побери.

— А ты, Инесса? — Рени обратила всё внимание к бедной беловолосой девушке. — Что тебе написали?

Она посмотрела на нас мокрыми глазами и неестественно улыбнулась, как сошедший с ума призрак.

— А что тут читать-то? Здесь всего два предложения: «Молю Бога за встречу с тобой на Земле. Надеюсь, не умру».

— От... мамы, верно? — Сандра коснулась руки подруги, но та даже этого не заметила.

И чтобы хоть как-то отвлечь её от начинающейся панической атаки, своё письмо зачитала Илайн:

«Знаешь, я даже не могу сосчитать письма, которые написала тебе. Их так много: в тетрадках, в черновиках, на салфетках и, конечно же, в моей голове. Они даже в моих рассказах, которые ты никогда не услышишь. Представляешь, я рассказываю о твоём смехе, об ужасной привычке давать советы, о коротких волосах и о чёрных, как наша с тобой душа, глазах. Не всегда мне хочется этим делиться с людьми, ведь когда я жадно глотаю воздух, берегу каждую каплю, напоминающую о тебе. Но по пьяне как ещё лечить тоску? Чем сшивать потëртые раны?

Как же я по тебе соскучилась. Так жажду увидеться, обнять тебя и заплакать от счастья. Мечтаю быть рядом. Всегда-всегда. И плевать на время, обстоятельства, войну, косые взгляды. Ведь мы можем смотреть бесконечно долго друг другу в глаза, разговаривать о глубоком, душевном, непостижимом.

О том, чего другие никогда не поймут.

Ты же знаешь, как я люблю держать тебя за руку, переплетая пальцы, чтобы я смогла хоть как-то отогреть твою вечную тень печали. Обожаю лежать с тобой в обнимку, чувствовать твой запах: хвойный лес, песчаная буря и немного дождя. Хочется вечность ласкать твои шрамы и понимать, что ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной.

Ты даришь счастье, дорогая. И любовь».

— Как романтично! — восторженно хлопнула в ладоши Сандра. — Что за amante segreto²?

Впервые мы видели, чтобы такой скрытный человек, как Илайн, слегка смутился. От меня такого тоже никогда не дождаться, но эта китаянка всегда казалась мне нерушимой, постоянной, тёмной. Странная внешность, странный характер, странная сама — Илайн была из тех, кому можно было доверять и кто мог через секунду вставить нож в спину. И это никак не укладывалось со столь нежным, ранимым, личным письмом от неизвестного нам человека. Кто мог полюбить такую: некрасивую, жестокую, одинокую?

А ведь я такой же. Вот только любили ли меня...

— Это секрет, — Илайн в порыве любви прижала к сердцу письмо. — Простите, дети, но я... не могу рассказать.

Никто не стал возражать: все с понимание к этому отнеслись и не стали давить на бедную женщину. Потекли разговоры, интересы, смех. Время пролетело быстро, уже совсем скоро надо было собираться на учёбу: впереди ждала тренировка, изучение ночной Нечисти, а затем ещё две пары с профессором Феймом. Я последним вышел из Крова и сразу двинулся в сторону выхода на улицу. Даже несмотря на постепенно холодеющую погоду, мы проводили тренировки почти всегда на улице, тем самым заколяясь и не мешая друг другу в тесном спортивном зале.

— Как дела с воскрешением?

Вместе с приторно вежливым голосом Рика появился и он сам: высокий, красивый, одетый как всегда с иголочки, приглаженный со всех сторон. Он всё время следил за внешностью, но никогда не хвастался своей красотой: принимал лишь как данность и выглядел перед всеми как настоящий король, будто заранее готовился к данной роли.

Я даже не стал подавать вид удивления, ведь я никому, даже Феркаду, ещё не рассказывал, что конкретно собирался сделать.

— Молчишь? — усмехнулся Рик, обходя меня вокруг, как хищник с жертвой. — Конечно, тут всякий бы замолчал, когда на пути к его цели постоянно что-то мешает. В этот раз недостоющая страница, так ведь?

На меня будто обрушилось ведро холодной воды.

— Так ты знал...

— Согласись, это было почти незаметно, — парень не без удовольствия наблюдал за проявляющимися на моём вечно каменном лице эмоциями. — Заклинание и почти всё необходимое находилось на одних страницах, а вот приготовление зелья совершенно на другой.

— Где она? — спросил я как можно ровнее, хотя начинал уже злиться.

— На самом деле, я не виноват, что заклинание массового забвения находится на той же странице, что и это.

Рик протянул идеально сложенный лист. Я взял его и развернул: на старой бумаге вырисовывались колбочки и пробирки, довольно много текста и инструкций по изготовлению нужного мне зелья. А на обратной стороне действительно находилось какое-то сильное заклинание, действующее на память людей одним махом.

— Зачем тебе нужно было это? — ткнул я на название заклинания.

Рик будто ждал этого вопроса.

— История, мой дорогой враг, история. Когда-то я говорил тебе о войне, которую устроил Ориан Сайлес. Тогда ведь простолюдины узнали о нас, Магах, но потом каким-то чудесным образом забыли.

Я вспомнил об этом: когда Ориан захватывал власть, между одним из Магов и Нечистью произошёл конфликт, который вышел за пределы контроля. Раньше если такое и происходило, то решали проблему быстро, но в тот день всё произошло наоборот: простолюдины были до смерти напуганы, некоторые даже погибли в стычке, паника разрослась мгновенно, охтватив суматохой и ложной информацией весь Нью-Йорк. Назревала даже война с простолюдинами, но всё неожиданно резко и тихо свернулось, как будто никто ничего не знал. Многие из Магов стали задаваться вопросом, как же весь Нью-Йорк забыл о существовании магии, кто избавил их от этого знания. Многие решили, что это Ориан поступил так благородно, отчасти из-за чего и не стали потом устраивать революции против него, как в знак уважения. Но это лишь самообман — все боялись, что если нападут в отместку, не останется и половины мира. Кто знал, каким мог быть наш правитель в чистейшем гневе.

— Но... ты ведь тогда был совсем маленький.

— А я и не говорил, что это я стёр всем память в тот день, — с коварным видом Рик стряхнул крошку с воротника моей чёрной рубашки, торчащей из-под джемпера. — Ты просто ничего не знаешь о моих родителях. Ничего не знаешь обо мне. А я о тебе — слишком много.

— Но откуда? — было уже бессмысленно молчать.

— Твой отец весьма интересен в этом плане, как и твоя мать.

Я хотел задать ему ещё один вопрос, как типично это для Феркада, но Рик вдруг резко перевёл тему:

— Плата.

Из груди вырвался раздражённый вздох.

— Ещё прошлый раз есть.

— Я помню, его я оставил на будущее, — слегка безумно улыбнулся парень. — Вот только готов ли ты вновь пойти на зло? Ведь сегодня тебе придётся...

Защитница

— Чем же на самом деле отличаются Охотники и Воительницы из факультета Грейравен? — зажимая в руках деревянную указку, Илайн выглядела шикарно в сером костюме, как самая настоящая директриса. — Многие почему-то считают, что мы больше играем роль послов и куда меньше сталкиваемся с Нечистью, но это, конечно же, далеко не так. Основная задача таких Охотников и Воительниц — передавать информацию об опасности, а также гнаться за опасной Нечистью, если кто-то из них решил сбежать в другой город или страну. Ученики из Блэквульфа специализируется на ночной Нечисти, из Уайтхорса — на дневной, а из Грейравена — на полные сутки. Также мы, из последнего факультета, можем действовать как дополнительная помощь, если нас призвали Магистры, которым может не хватать защитной или атакующей силы. Мы должны обладать немалым количеством знаний и свободно разговаривать хотя бы на пяти языках: французский, немецкий, испанский, арабский и русский. Конечно, это ещё не учитывается английский, на нём мы и так все говорим. Охотников и Воительниц из этого факультета обязательно должны знать географию всего мира, желательно помнить по именам Магистров на каждой станции, хорошо ориентироваться в лесу и в городе, знать все Законы, уметь выживать в разных условиях, понимать географию. Нас может убить Нежить где-нибудь глубоко в чаще, утопить волны вместе с кораблём, поднога врага, которого мы ловим, или простолюдины, что могут невзлюбить нас как чужаков. В Грейравене учиться сложнее, а работать без ошибок и выжить где-то на половине пути из страны в страну — ещё труднее. Но это вполне возможно, если постоянно стараться, учиться и тренировать память. Кстати, о ней. Я рекомендовала вам прочитать и запомнить Коран, дабы понимать религию мусульман. Христианство многие из нас знают, некоторые даже верят в Бога. Но и остальные религии тоже надо знать, потому что на этой почве может возникнуть непонимание, ссора или дале война. Очень важно для таких Охотников и Воительниц, как мы, уважать чужую веру и знать все условности, чтобы не возникло никаких неприятностей. Поэтому... кто готов?

Как же стыдно. Я прочитала, конечно, но это далось мне с великим трудом, как и сам арабский язык. А запомнить почти наизусть — для меня невозможно. Суть я поняла и посчитала, что этого достаточно, хотя для хорошей работы в будущем стоило знать подробнее. И дружба с Илайн мне никак в этом не поможет, лишь на время учёбы. А дальше наши пути разойдутся: я стану Воительницей, а она останется здесь, в Академии. Грустно, неимоверно тоскливо — а ведь мы, наш Кров, действительно в будущем можем никогда больше не увидеться, не собраться всем вместе. Кто-то мог погибнуть, кого-то далеко отошлют, другие останутся в своих городах. И память — единственная связь, что будет объединять нас на протяжении всех лет, до самой смерти.

— Я готов.

Я настолько привыкла видеть Феркада всегда отвечающим на вопросы, что даже не удивилась его решению рассказать. Такой умный и талантливый — я поражалась его умению быстро запоминать языки, замечать мелочи и в точности воспроизводить целые прочитанные произведения. Не все из нашего факультета любили его за это и считали даже ввскочкой, как и Рени, но много раз Феркад нас всех спасал: как зацепиться языком с Илайн или с другими преподавателями, так и будет разговаривать до конца занятий. Я же всегда считала его гением —такие люди рождались один на миллион.

— Тогда прочти нам девяносто шестую суру Корана Аль-Алак.

И даже никуда не поглядывая, Феркад рассказал по памяти на арабском:

— Читай во имя твоего Господа,
Который сотворил все сущее.
Он сотворил человека из сгустка крови.
Читай, ведь твой Господь — Самый великодушный.
Он научил посредством письменной трости —
научил человека тому, чего тот не знал.
Но нет! Человек преступает границы дозволенного,
когда ему кажется, что он ни в чем не нуждается.
Но к твоему Господу предстоит возвращение.
Видел ли ты того, кто мешает
рабу, когда тот молится?
Как ты думаешь, а вдруг он был на правом пути
или призывал к богобоязненности?
Как ты думаешь, а вдруг он счел ложью истину и отвернулся?
Неужели он не знал, что Аллах видит его?
Но нет, если он не перестанет, то Мы схватим его за хохол —
хохол лживый, грешный.
Пусть он зовет свое сборище.
Мы же позовем адских стражей!
Но нет! Не повинуйся ему, а пади ниц и приближайся к Аллаху.

Удивлению присутствующих не было предела: настоящая фантастика, никак иначе. И на секунду я задумалась над этим, уставившись в окно. Красивый вид: океан, наполненное пышными облаками небо, просторные поля острова и... горящая соседняя башня замка.

— Пожар!

Вместе с моим криком ученики тут же заметили огонь, а через секунду почувствовали и запах гари. Никто не стал поддаваться панике, беспорядочно метаться, толкаться или кричать. Все по очереди вышли из кабинета, соблюдая спокойствие и готовые помочь, если вдруг понадобится. Все, кроме Илайн. Та под действием панической атаки осела на пол и невидящим взглядом уставилась в окно, где заливалось огнём небо. Побледнела, застыла, дала эмоциям захватить себя — в таком состоянии я видела Илайн впервые. Через пару секунд осталась в кабинете только я с Феркадом, а Илайн даже не собиралась никуда бежать.

— Пойдём!

Я схватила её за руку, но внезапно чуть ли сама не упала на деревянный пол от нахлынувших чужих воспоминаний.

«Весь город Гуанчжоу беспощадно горел. Бегали люди, кричали дети, мучительно погибали друзья и знакомые, спасались бегством пожилые. Дома вспыхивали как спички, деревянные крыши падали прямо на несчастных пробегающих, тёмная сила мелькала в каждом уголке мелких улиц. Армия Ориана Сайлеса захватывала главные точки во всех странах мира: умирали люди, рушились здания, свергалась власть.

Всё горело огнём, всё.

В том числе и отец десятилетней Илайн, на тёмной коже которого остались жуткие ожоги после смерти. Он пал прямо перед её ногами, пока свою дочь за руку не схватила мать, чистокровная китаянка.

— Папа! Папа!

Ничего не понимая, Илайн неистово рыдала и бежала за мамой, что тоже не сдержала своих слёз. В груди разрасталась трещина размером в чёрную дыру, сердце словно вырвали из груди и сожгли вместе с отцом бедной девочки. Мимо проносились лица её соседей, которые гибли от неведомой ей магии, а перед глазами до сих пор стоял размытый образ папы. Илайн ничего не понимала и не знала, но то, что происходило, доволило её до истерики. И моральной гибели.

— Перемести её!

Мама крикнула что-то своему лучшему другу, имя которого стёрлось от ужаса и неимоверного горя, окутавшему душу маленькой Илайн подобно ядовитому смогу. Та от боли и не заметила, как случайно отпустила ладонь матери.

— Мама! — закричала Илайн, когда чьи-то руки схватили её сзади, ведь впереди — её любимая мама...

— Мы тебя очень любим, сяо Лани. Очень-очень любим.

...мама, в которую вцепились чудовищно огромные чёрные когти и разорвали её надвое.

А через миг — темнота».

В ушах до сих пор стоял оглушительный крик малышки Илайн, когда я резко очнулась от видения. В груди всё громыхало так, словно вместо гонга били мои внутренности. Никогда ещё от одного прикосновения к другому человеку я не видела его прошлое, а тут такое... О госпожа Фригг, как же мне было жалко Илайн! Она точно не заслуживала такого ужасного детства: сначала потерять родителей, а затем быть всеми ненавистной в приюте. Даже если человек не был похож на всех остальных, это не повод его за это гнобить: каждый из нас был чем-то оригинален, так зачем превращаться в серую массу?

— Что с ней?

Феркад подбежал к нам как раз вовремя, чтобы подхватить ослабевшее тело Илайн. Та без сознания казалась героически павшей валькирией, которая за долгую службу Одину привела множество доблестных воинов в Вальхаллу.

— Потом расскажу, — быстро отмахнулась я вспотевшей рукой. — Кто-то учился там, где возник пожар?

Феркад хотел было возмутиться на мой отказ, пока его лицо не стало каменным от ужаса.

— Там был первый курс Блэквульфа...

— Тоал.

— И Урен...

Феркад сорвался с места мгновенно. Прихватив перчатки Илайн, я помчалась за ним, еле поспевая и петляя по коридорам, что стали наполняться студентами и преподавателями. В воздухе всё сильнее чувствовался запах сгоревшей плоти, а также общего напряжения. Все спешили на улицу, кто-то поддерживал тех, у кого обострилась астма. Взглядом быстро прошлась по лицам в поисках друзей, но никто не попался на глаза. О все девять миров, как же я молилась, чтобы все остались живы!..

— Кто-нибудь остался там?

Феркад остановил какого-то парня, что только что выбежал из пылающего коридора.

— Там только Урен...

Феркад даже не дослушал, как уже умчался в кабинет, где и был очаг пожара. С бешено стучащим сердцем я погналась за ним, пытаясь что-то сообразить от страха. Языки пламени лизали локти, огонь распространился почти по каждому уголку помещения, горели стулья, книги, полки. Впереди замаячил знакомый серый пиджак: это Феркад пытался поднять с пола задыхающегося Урена. Лицо в саже, волосы распустились из хвостика, края чёрных брюк подгорели, а рот жадно ловил воздух, которого становилось всё меньше из-за дыма. Но хвала богам, он жив! И я надеялась, что с остальными тоже всё в порядке.

— Пора выбираться!

Треск!

Большой горящий шкаф упал прямо сзади нас, прекрывая выход. Нестерпимая жара уже не так волновала, как новая возникшая проблема. На секунду хотелось поддаться панике и заплакать, как маленькая девочка, а лучше позвать Луку, чтобы он, как и всегда, меня спас, но... Теперь пришёл мой черёд быть для остальных героем.

— Окно!

Я помогла Феркаду поднять слабееющее тело Урена, и мы вместе поковыляли к бескрайнему небу, что виднелся из-под языков огня. Шаг за шагом — надо было быстрее, пламя заполнило собой почти всё вокруг. Такой пожар потушить быстро не получится даже у Магов, только у тёмных. А мы — ещё совсем юные, не изучившие до конца все заклинания и имеющие на троих всего одну пару перчаток. Безвыходная ситуация. А ещё и внизу холодный океан...

— Надо прыгать, — я залезла на подоконник и быстро глянула вниз.

Волны ударялись об обрыв, на котором стояла часть Академии, да ещё и этаж не самый первый. Высоко...

— Я... я не умею плавать, — Феркад, казалось, сейчас заплачет от отчаяния.

Даже не думая, я вручила ему наши единственные перчатки и взвалила на себя тело Урена.

— Я с Уреном прыгну первая, и ты поймёшь, что это не страшно, — я говорила как можно более вкрадчиво, подавляя ужас от того, как близко к нам подобрался огонь. — А потом последуешь за мной. Лучше в воздухе, чем уже в воде, создай сферу, которая не даст тебе утонуть. Помнишь, мы это заклинание совсем недавно изучали с профессором Феймом?

Феркад был изумлён до глубины души.

— Я поражаюсь твоей храбрости.

Улыбнулась — так всегда делал брат, когда шёл на подвиги. Своей улыбкой заверить себя и других, что всё кончится хорошо, поддержать остальных, дать лучик силы в свою душу. Что бы ни происходило, пусть последнее, что о тебе запомнят люди, это самая яркая улыбка твоей храбрости.

Ты сможешь.

Ты всё сможешь.

Сделать шаг, поддаться ветру, крепко держать друга...

И не утонуть. Не расшибиться.

Подавить страх, раздавить, как муравья. И обрести крылья мужественности.

Ты всё сможешь.

«Naturalmente!»

Хлоп!

Холод — как букашки, пробравшиеся под кожу. Вода — как пустыня не из песка, а из соли. Волны — белые акулы, режущие глотку.

Океан встретил нас недружелюбно, но убивать не стал. Уши заложило, каждый вдох делать было тяжело, конечности тонули словно в трясине, держать руку друга становилось всё сложнее. Но тот, к счастью, начал очухиваться: если Урен и был удивлён такому повороту событий, то его лицо почти ничего не выражало. Я глянула наверх: башня вовсю горела, некоторые преподаватели начали тушить вместе с учениками, из окна, из которого мы выпрыгнули, валил дым. Давай, Феркад, ты сможешь...

Хлоп!

И он плюхнулся на созданную с помощью магии сферу воздуха, как на матрас. Бледный, перепуганный, взъерошенный — он был похож на испугавшегося кота, вцепившегося когтями в кровать. Но лицо его быстро стало радостным, когда Феркад увидел, что и я, и Урен были в порядке. Он быстро поднял нас из воды и поместил на «судно», чтобы потом с помощью управления воздуха доставить нас на другой берег. Продрогшие, ледяные, уставшие, мы выбрались на песок. Впервые океан казался мне враждебным, полным желания отобрать у меня тепло и превратить в бесдыханного утопленника. Зуб на зуб не попадал: то ли от холода, то ли от произошедшей жути. И несмотря на страх, я была рада, что смогли спастись. Что я... спасла друзей.

Лука бы мной гордился.

— Сандра! Урен!

Феркад наконец-то дал волю своим чувствам и крепко обнял нас, промокая от нашей влажной одежды. Через несколько секунд он посмотрел на нас счастливым взглядом серых глаз. Я не сообразила обнять его в ответ: в мыслях я была всё ещё в пожаре, летела в пропасть, тонула в воде, как сейчас в своих эмоциях.

— Т-ты м-молодец... ч-что пр-рыгнул...

— Это тебе спасибо, что ты спасла Урена, — Феркад глядел то на меня, то на друга. — Не понимаю, как всё это произошло, почему случился пожар? — он всё же остановился на Урене, но тот не ответил, с мрачным лицом смотря куда-то мимо. — Или это было не случайно, а кто-то специально поджёг? Может, тот же самый убийца? Но тогда для чего?

— Мы потом это обязательно выясним, — я положила онемевшую руку на плечо Феркада, понимая, что сейчас действительно было не время для вопросов. — Надо идти к остальным.

Он ещё несколько секунд прожигал поцарапанную шеку Урена, но, не дождавшись ответа, вздохнул и первым встал.

— Да, ты права. Вам надо срочно греться...

Я не слушала, что там говорил дальше Феркад, потому что внезапно задумалась, что это всё странно. Странно, ведь из всех учеников в кабинете остался лишь один Урен, который чуть ли не задохнулся от дыма. Почему он не пытался бежать? Существовало два варианта: либо действительно не мог, либо...

Хотел остаться там до верной гибели.

_______________
¹ Юй-ди (Нефритовый император) ― верховная фигура даосского божественного пантеона.

² Тайный любовник (итал.)