16. Там, где убийство
Идеальный Принц
Музыка...
Ночью совсем не спалось: последние дни выдались настолько напряжёнными, что я просто боялся спать. Паранойя загоняла в угол и хлестала палкой, а всё, что я мог сделать — лишь вздрагивать от ударов, уже не вскрикивая от боли. Привык.
Но музыка сейчас успокаивала.
«Забыть ли старую любовь
И не грустить о ней?
Забыть ли старую любовь
И дружбу прежних дней?»
Мелодия.
Откуда-то из дальних уголков души, что исчерченным листом трепетала от каждой протяжной ноты скрипки. Из лесов, залитых лунными бликами от удивительно спокойных вод океана. Из танцующих трав, лепестков и цветов — что-то ещё не успело погибнуть под натиском осени. Воздух пронизан оседшим теплом и чистотой только что постиранных костюмов: день выдался тяжёлый как и по урокаи, так и по тренировкам. И во всём этом — что-то родное, но не из этой поры времени, и не из прошлой, и даже не из этой жизни. Словно ручей души, протекающий из века в век, коснулся её впервые за много лет и тихо нашептал слова утешения, забирая все волнения.
«За дружбу старую —
До дна!
За счастье прежних дней!
С тобой мы выпьем, старина,
За счастье прежних дней»
Полились слёзы — неизвестно почему, но они всё сильнее и сильнее капали. На душе — спокойствие после бури, тишина и тепло после морозных дней. Это не счастье и точно не печаль. Просто в этот момент упали какие-то оковы — я слишком многое нёс на себе. Я чувствовал... сейчас сердце, пульсируя, разгоняло по телу свободу.
И музыку.
«С тобой топтали мы вдвоём
Траву родных полей,
Но не один крутой подъем
Мы взяли с юных дней»
Я тихонько напевал, скрипку прижимая к плечу так крепко, словно это верёвка жизни, что должна вытянуть меня из разлагающегося дна. Я не знал, куда пропали близнецы с Тоалом, но пел о нашей дружбе, вспоминая их в этот миг самыми добрыми словами.
«Переплывали мы не раз
С тобой через ручей.
Но море разделило нас,
Товарищ юных дней...»
В последнее я стал подозревать, что они что-то скрывали от меня. И становилось весьма неприятно на душе, ведь совсем недавно я поделился с близнецами своим самым главным секретом — своей Тьмой. А сейчас они где-то пропадали, не предупредив, ничего не сказав. Может, побоялись моей правильности и законопослушности? Я ведь таким им всегда казался... А какой я на самом деле? Образ доброго и милого я не строил — просто так получилось. Быть может, это действительно я таким большими являлся, но порой мне казалось, что это не всё — нечто поверхностное, но копнуть глубже — а там что? Я не знал, какой внутри. Жестокий или милосердный? Преданный или лживый?
Но одно я знал точно: мне не обидно, что трое моих близких товарищей что-то от меня скрывали. Ведь я сам хранил непосильно страшную тайну.
«И вот с тобой сошлись мы вновь.
Твоя рука — в моей.
Я пью за старую любовь,
За дружбу прежних дней!»
Столько лет мы дружили — и ни одной ссоры за всё это время, никаких издевательств друг над другом, полное уважение. Мы дружили в равной степени, среди нашей четвёрки никто не выделялся, как могло показаться всем со стороны. Мы имели отличия как в характере, так и во внешности, имели свои слабости, мечты и страхи. Но между нами всегда было одно общее — музыка. Музыка и детство.
«За дружбу старую —
До дна!
За счастье юных дней!
По кружке старого вина —
За счастье юных дней»¹
Я очень боялся, что на нашу дружбу сильно повлияет учёба в Академии, но пока всё шло хорошо. Прибавились ещё друзья, появился целый Кров Странных, а у меня целая толпа влюблённых девочек, не замечавших кроме моей красоты больше ничего. И только одна Сандра увидела меня настоящего.
Жаль... что не до конца.
«— Дверь открылась, на зов откликнулись. Я почувствовал это.
— Знаю.
Я внезапно замер. Мамин голос я узнал сразу же, а этот первый, неизвестный, такой красивый и властный — на секунду всё моё маленькое худенькое тельце вздрогнуло от него. Что-то мне показалось знакомым: то ли интонация, то ли манера, то ли... нечто схожее со мной.
Да ну, бред какой-то.
Однако из детского любопытства я тихонько остановился посреди коридора особняка возле незапертой двери и прислушался. Совесть говорила мне, что это нехорошо, неправильно, что мама сама со всем разберётся. Но меня пугало другое: кто пришёл к нам домой? Мы ведь так далеко находились от ближайших поселений или городов. И почему мама не предупредила папу? И о чём вообще разговор?
— Теперь небольшая часть плана сделана, осталось лишь твоё правильное воспитание, — продолжал пугающе высокомерно говорить неизвестный мужской голос.
— Знаю, — повторила мама с обречённой нотой.
— Не унывай так, любезная, — послышался смешок и шаги. — Жизнь всех твоих родных зависит только от твоих поступков. Будешь не слушаться, будут страдать другие.
— Знаю, — вновь печаль в тоне мамы.
— Какая покорность, — явное удовольствие в чужом голосе.
— Но ведь Элдин был твоим другом...
— Именно, что был. Ты не знаешь всего произошедшего до конца, но поверь, Кассандра, если бы не она, твоего любимого Элдина не было бы уже давно в живых. И он жив только благодаря мне.
— Но я же ничем не провинилась перед тобой, — вновь слабо попыталась воспротивиться мама.
Тяжёлый вздох и секунда тишины.
— Лично передо мной — нет, но теперь ты принадлежишь Блэйкам. А он принадлежит мне.
— Так забери! — мне стало так жалко маму, ведь я слышал её слёзы, но не смел шелохнуться.
— Не притворяйся глупой, ты же знаешь мой план, — ещё мгновение молчания. — Тем более нас подслушивают.
Я не успел убежать или даже испугаться, как дверь передо мной внезапно открылась. Первое, что заметил взгляд — мама с красными глазами и неестественно уложенными светлыми кудрями, что кончиками касались тёмно-оранжевого платья с блёстками. А второе — высокий загорелый мужчина в блестящем дорогом костюме со слегка растрёпанной причёской из светлых волос.
Ориан Сайлес.
Я никогда раньше его не видел, даже понятия не имел, как он выглядел, но каким-то неведомым образом понял, что передо мной стоял именно наш король. Страх и уважение — эти два чувства слились в единое лезвие и пронзили сердце так остро, что я с трудом устоял на ногах. Я представлял кого угодно, но точно не Ориана. Что ему нужно было от моей мамы? О чём именно они говорили? Что происходило?
— Эфан, милый, сыночек мой...
Мама потянула ко мне руки, словно собиралась спрятать или защитить, но Ориан не дал ей этого сделать, выступив вперёд и смирив меня оценивающим взглядом.
— А он похож, — он внезапно потрепал меня по кудрям. — А глаза... как у неё.
У меня не нашлось храбрости задать ни один вопрос. Прирости к месту и не двигаться — лишь стараться спокойно дышать и ощущать, как быстро билось сердце. Что-то во всём это было не так...
Ориан загадочно улыбнулся.
— Запомни, мой принц: что бы ни случилось, никогда не отступай от своей цели. Никогда.
И исчез во Тьме».
Тишина...
И на её фоне — звон этого воспоминания. Мы с мамой никогда не обсуждали эту тему, как с Тоалом не обсуждали чёрную дверь. Я ему не рассказывал про визит Ориана в наш особняк — порой мне казалось, что это вообще был сон. Неприятный, страшный, туманный — во всём этом присутствовало что-то очень важное, но даже спустя несколько лет я так и не понял, о чём же они тогда говорили. Обо мне? О Тоале? О ком-то другом? Я старался вообще не думать об этом, не вспоминать, не ворошить прошлое, но как остановиться, если к нам заходил сам Ориан Сайлес? Если он дал мне совет, которого, как ни странно, я сейчас придерживался? Конечно, наберись я смелости, мог бы всё узнать у матери, но... я ведь видел, как ей было неприятно в присутствии короля. Точно так же неприятно было и отцу, когда кто-то случайно упоминал нашего Верховного Магистра. Я не давил на них, потому что видел — ничем хорошим это не кончится. Я просто слишком добрый...
И как бы я ни любил родителей, порой мне становилось жутко от того, что же именно они могли от нас скрывать.
Они для меня всегда были красивой, даже идеальной парой: высокий сильный отец и добрая красивая мать. Любовь — она объединяла их в нечто большее, чем просто муж и жена, большее, чем родители двоих детей. Она делала их сильнее и счастливее, наполняла надеждой и двигала вперёд, вперёд и вперёд. Из смутных воспоминаний далёкого детства я помнил, что куда бы ни зашёл, куда бы ни посмотрел, всегда наблюдал маму и папу вместе: целовались, обнимались или просто держались за руки. Друг для друга щит и опора — дополняли, наполняли, любили. Мечта о такой же любви в собственном будущем будораживала и душила одновременно — не быть мне любимым, не быть. Затопчат, накажут, убьют — растерзают за узнанную правду.
Я хранил в себе слишком много страшного.
— Ай, ай, ай, какой задумчивый тёмный мальчик!
Даже не вздрогнул — настолько привык к этому мерзкому шипению, что даже не стал оборачиваться: не хотелось видеть лишний раз этот змеиный язык, лохматые светлые волосы и ядовитые глаза. Но скрипку отложить всё же пришлось. Минутное умиротворение превратилось в такую же пыль, что лежала на верхних полках с книгами или в углах библиотеки. Небывалое спокойствие охватывало душу в этом помещении: из гигантских окон лил свет, лунными светлячками играя с корешками книг и мелкими трещинами на деревянном полу; в потушенных люстрах переливались блики и отражения множества шкафов всех размеров, а в воздухе стоял такой старинный запах, словно библиотека была первая, что построили давным-давно. Я играл на скрипке всем древним мыслителям, мелодиями проникал в сердца философов и историков, словами пытался достучаться до писателей, учёных и Магистров. Все они — Платон, Мари Корелли, Джон Мильтон, Эсхил и многие другие — собрались здесь, чтобы выслушать в ночи песнь о тоске и дружбе. Но всё это исчезло одним только присутствием Белинды и других призраков, превратившихся в тени.
— Как ты это делаешь?
Было бы радостно видеть её недоумевающее лицо, но внутри — всё равно. Вместе с музыкой ушли все чувства и заменились чем-то чужеродным, неясным, странным.
— Что?
— Ты меня этим раздражаешь, — не скрывал я непривычной для себя злости.
— Да чем?
— Существованием.
Я не планировал ей как-либо «мстить» после того, как Белинда отвлекала меня прямо на уроке Александра Миронова, а рядом сидел Тоал... Как же хотелось верить, что он ничего не заподозрил. Просто вспомнил моё чудачество в детстве, но не придал этому сильного значения.
— А разве я существую? — Белинда шипяще рассмеялась. — Я давно умерла. Призрак меня самой — лишь напоминание о сделанном выборе.
И всё же я взглянул на неё: бледная, полупрозрачная, неестественная. Один раз случайно довелось услышать разговор между Феркадом и Уреном — теперь я знал, что в этой библиотеке не было ни одной книги о призраках. Маги не верили в них, а если и замечали подобные явления, то это оказывалась либо Нечисть, либо Нежить. Или галлюцинации. И долгое время я был склонен к последнему варианту... пока не осознал, что всё же Белинда реальна и когда-то действительно жила на этой планете. И все эти тени — тоже реальны.
И быть мне таким, если отступлюсь.
— Неужели меня ждёт то же самое, если я не достигну своей цели? — хотелось проверить свою догадку.
— Ты достигнешь, — хитро облизала губы Белинда, паря ровно передо мной. — Ведь я тебе помогу, тёмный мальчик.
Ужас — цепь, что сдавила шею, оставляя кожу прожжённой лютым холодом. Осознание — оковы на нервную систему и без того потрёпанную за столько времени, но сейчас — почти окончательно добитую. Выжить — сложно, почти невозможно. А когда одолевали чудовищные мысли... Порой я не даже не осознавал, что сотворил, куда конкретно всё понеслось... или покатилось в тартарары. И я туда же. Во тьму. Как и сказано в пророчестве...
— А если я всё же откажусь? — всё пытался я помриться со своей совестью. Или со своим идеальным образом?
— Ты не смеешь!.. — взвилась от ярости Белинда.
— Не смей, не смей, не смей! — ощетинились вслед за ней тени, перебегающие со шкафов на стены и на пол.
— Я даже до конца не уверен, чего именно хочу, какое желание исполнить, — собрался я с духом для борьбы с ними. И с самим собой. — С самого детства я мечтаю узнать, кто же я такой на самом деле, почему обладаю Тьмой против своей воли, почему со мной происходит столько странностей. Но ведь это эгоистично — просить желание для себя одного. В мире идёт война: я мог бы прекратить её. Мог бы попросить сделать так, чтобы в мире больше никогда не было войн и несчастий, чтобы Нечисть, Маги и простолюдины жили в мире и в согласии, чтобы люди как можно дольше остались счастливыми...
— Как же сентиментально, — закатила глаза Белинда, длинными волосами задевая мои плечи. — И трусливо.
— Я не трус, — неожиданно заиграла во мне гордость. — Я благороден.
Девушка засмеялась на всю библиотеку.
— Какой же глупый, глупый мальчишка! Ты уже ступил на кровавую дорожку, поздно отрекаться от цели. Я же вижу, как ты жаждешь узнать, кто же ты. Так давай!..
— А если я разочаруюсь в правде? — схватился я за волосы, кончики которых потемнели из-за Тьмы... и того, что я сделал. — Если это сломает меня? Если вся моя жизнь окажется сплошным обманом? Если я после этого захочу покончить с собой?
— Тогда это будет верной оплатой за чужие невинные жизни, — не видела в этом проблемы Белинда, ведь для неё смерть — как друг.
— Но я не хочу умирать! — я в отчаянии оторвал руки от своей головы.
Хлоп! — и пару книг упали на пол. Звук такой, словно выстрелили из пушки — так громко это оказалось во всеобщей темноте и тишины, даже несмотря на шепотки теней, дыхания смерти из преисподней и топота по стенам и потолку. А всё потому, что...
«Я проклят. Мой ангел-хранитель давно мёртв»
— Это... ты?
Белинда встретила мой испуганный взгляд зловещим оскалом.
— Ты, о тёмный принц, всё ты.
В лёгкой панике я сделал от неё шаг назад.
— Но я ведь без перчаток, а магией нельзя без них управлять...
— А разве это магия? — закружила вокруг меня девушка, невесомо касаясь бинтов на моих руках, где я прятал потемневшие участки кожи от чужих глаз. И от своих тоже. — Это первобытная материя, разрез пространства, нечто могущественное. Чувствуешь в себе чужеродную силу и характер, чувствуешь? Это всё он, всё...
— Не произноси его имя!
Я машинально хотел закрыть ей рот, забыв о том, что Белинда нематериальна. И чуть ли вновь не прошёл сквозь неё, но вовремя отскочил в сторону. Нет, нет, нет, только не заглядывать в её чудовищное прошлое, не видеть эти мучения и слёзы...
— Бесишь! — разозлилась она.
— Бесишь, бесишь, бесишь! — зашипели вместе с ней тени.
— Ты определись, глупец и лжец, определись! Идёшь к цели или не идёшь?! Так и будешь страдать или всё же наконец узнаешь самого себя получше?
— А... — я не был уверен, что стоило задавать этот вопрос, но это могло помочь мне определиться, — у тебя какое было желание?
На секунду призрак Белинды качнулся в воздухе, в чёрных глазах промелькнуло что-то человеческое — чувства, воспоминания или боль.
— Я хотела власти, чтобы поставить своего отца на место, поиздеваться над ним, как он надо мной, а потом — убить. Зверски.
Я весь содрогнулся. Что бы я ни сделал, я каждый день мучился совестью, сомнениями, страхами. Никакой спокойной жизни — лишь маска умиротворения и доброты, тогда как под оболочкой все мыши грызли душу, а бабочки извивались в судорогах тревоги. Желание жгло сердце дьявольским огнём, но то же пламя распространялось от одного только осознания того, что нужно ещё сотворить. И вовсе не трусость это — очень сложно смириться с тем, что ты всё же монстр, когда самые дорогие тебе люди внушали несколько лет обратное.
— С другой стороны, имеет ли смысл от всего отказываться, если пророчество уже опередило мою судьбу...
Белинда тут же стала по-змеиному хитрой.
— Ты выбрал, кто будет следующим?
Но на такой вопрос я тоже не был готов ответить. И в разрыве между целью и ужасом я поспешно надел перчатки и скрылся в портале Тьмы. Осознанно, хотя я не использовал тёмную силу с того момента, когда спас Лема от падения с карниза в пропасть. Казалось, что так меньше отпечатков зла на мне останется, хотя это всего лишь самообман — сколько бы раз я ни применял Тьму по прихоти Тоала, я не изменялся ни внутренне, ни внешне. Но сейчас... на меня из зеркала будто смотрело чужое лицо: побледневшее, слегка потерявшее прежнюю детскую круглость, с тенями под карими глазами, что в темноте стали светиться красным цветом. Неестественно, жутко — вот эти изменения внезапно застали моё собственное тело, которое стало покрываться чёрными пятнами, словно чернила пролили на белой бумаге. Но теперь — грязь на идеальной дорожке моей жизни.
А всё потому, что я сходил с ума.
В зеркале уборной уже не я, нет, не я— безумец. Моё ненасытное эго и желание убивать. Я разбил все кружки в доме, рассмеялся собственному отражению в чужой крови, швырнул книгу в осточертевшую картину, лежал на гвоздях, стальным клинком расковырял себе глаза, переломал три ребра, вывихнул челюсть в состязании с самим собой, гнилыми досками заковал собственный гроб изнутри.
Умри, монстр, умри.
Я сжёг все выученные на зубок ноты и убил в себе музыканта — не моё это, не моё. Я мог лишь плеваться добродушием и внимательностью, давясь в сочувствующей улыбке. Я — лишь потухающий свет, ничего более.
Кровавый поцелуй на плитке уборной — это всё, что хотелось оставить после себя.
— О, идеальный синьор, приветствую.
Знакомый голос пробрал до дрожи. Только один человек из всей Академии имел манеру так общаться, только один мог так меня назвать. Но что же делал здесь Лука в столь поздний час?..
— Не... спится?
В зеркале постепенно разошлись картины Ада, которые я стал в последнее время слишком часто видеть в стеклянных предметах, и появилось лицо Луки. Слегка красные щёки, то ли измученный, то ли весёлый вид, немного сползшая майка, на которой красовалось красное пятно. Надеюсь, что от вина или сока, а не от крови. Запах крепкого алкоголя хорошо выдавал то, что Лука пьян, но его синие глаза были ещё слишком ясны — словно он вдруг понял кое-что очень важное... связанное вместе со мной.
Только не это.
— Вижу, как и тебе.
— В последнее время сам не пойму, что со мной происходит, — я даже понятия не имел, стоило ли так откровенничать с Лукой, которого я знал намного меньше, чем Тоал.
— Полностью тебя понимаю, — согласился парень, почёсывая кудрявую макушку.
Вряд ли он понимал меня правильно, но никто и не мог понять. Ведь никто не знал, что я...
— Как-то это странно всё... и страшно, — зная причину, я всё же поёжился от воспоминаний.
— Ничего, мы тебя защитим, — хлопнул меня по спине Лука огромной ладонью.
Его доброе лицо выражало полную готовность мне помочь — в грудной клетке кости сжались от предательства.
— Буду только рад.
Я улыбнулся как можно более непринуждённо и собирался уже двинуться в сторону выхода, но крепкая рука итальянца схватила меня за рукав футболки. И на секунду я побоялся, как бы он не увидел чёрные пятна... Но его взгляд был прикован к моим глазам. Весь разговор до этого — лишь пыль, разминка, приманка: можно было назвать как угодно, но только так просто я уже не отделаюсь от Луки. Если тот брался за дело, то всегда доводил его до конца. Даже если мог сам погибнуть от этого...
Постойте-ка.
Лука.
Его имя начиналось на ту букву, которая мне была нужна. Он и являлся тем, кто должен стать следующим. Не кто-либо другой, не близнецы, что не дай бог, а именно Лука...
«Ты выбрал, кто будет следующим?»
Господи, нет...
— С самого начала у меня было подозрение, что ты сам можешь себя прекрасно защитить, — я хотел дёрнуться, но Лука держал меня невероятно крепко. — С самого начала я чувствовал в тебе какой-то подвох, но не знал, какой именно, ведь Сандра мне все уши прожжужала про тебя.
Я не смог скрыть смущения.
— Я-я...
— Ты действительно ей очень нравишься, как и многим, и мне тоже нравишься... — парень вдруг нахмурился, полностью сбросив маску добродетеля и став настоящим воином, что волновался за жизни других. — Точнее нравился. Пока я не стал видеть сны с тобой.
— Сны? — опешил я.
— Вокруг Ад, чёрные глаза смотрят с красного неба на мир, пожары, крики, люди умирают пачками. И на троне всего этого хаоса сидишь ты, будто одержимый демоном. Множество похожих снов меня преследовали с момента убийства Артура, в некотрых даже появлялся Ориан Сайлес, а в других — тела всех наших друзей вместе с Сандрой...
Меня прошиб холодный пот. Такие же «сны» я видел в зеркальных и стеклянных предметах, ведь ночью снились поистину кошмары — Тьма, войны, смех и всевластие: то ли я управлял миром, то ли мир управлял мной.
Mendax in uno mendax in omnibus².
— Да я бы никогда и ни за что...
— Я бы тебе поверил, правда, — слегка встряхнул меня Лука, всё ещё держа за плечо. — Но эти сны не дают мне ни дня покоя. И в них есть правда, я чувствую это всем сердцем. Однако мне самому не хочется верить в то, что ты или кто-то другой способен на столь ужасные поступки. Но и верить тебе после такого тоже сложно.
— Я никогда никого не тронул бы из своих друзей! И Сандру!.. — я не мог смущаться и быть в ужасе одновременно: изнутри всё просто разрывало.
— А вне круга друзей..?
Я тут же понял его намёк на Артура.
— Н-нет...
— Ведь именно только тебя не было в Гнезде, когда Феркад рассказывал, что Артура убили, — был прямолинеен в своих словах Лука. — Тоал хоть и сообщил, что ты приболел, но ведь вечером ты уже преспокойно болтал с моей сестрой.
Я в панике коснулся его бицепса, надеясь, что тактильность его успокоит. И меня заодно.
— Нет, нет, нет, ты не понимаешь, всё не так...
— А пророчество?
Внезапно по сравнению с его ростом я почувствовал себя невероятно маленьким, худеньким и нищим — Лука всегда выделялся среди толпы не только высоким ростом и большими мускулами, но и грубым голосом. И сильными словами. Порой он сам мог не осознавать, как может сильно задеть человека, всего лишь сказав пару слов. И всё это только для защиты любимых людей...
От меня же самого.
— Оно ведь не про меня...
— Но ты там есть, я это знаю, — невозможно было понять, зол ли Лука или просто крайне сильно напряжён. — Но я не совсем понимаю твою роль во всей этой игре. Либо ты на нашей стороне, либо...
И резко застыл. Понимание, подозрение, несовпадение — он выглядел так, будто что-то вспомнил, сопоставил факты и догадался.
До ужасающей правды.
— Что? — от страха меня всего застрясло.
— А что ты делаешь так поздно ночью в уборной?
— Я-я шёл в... — неуверенно показал я на унитаз, с трудом вынося его нарастающее осознание в лице.
— Не пойми меня неправильно, но ты сейчас выглядешь очень подозрительно, хотя и до этого ты вызывал у меня какие-то подозрения, особенно если учитывать мои сны, — пытался успокоить и себя, и меня Лука.
— Но ты тоже что тут делаешь...
— Я только что вернулся после собрания и хотел хотя бы умыться перед сном.
— Собрания? — не понял я, но стало только страшнее.
Лука выругался на итальянском.
— Неважно. Ты ведь не можешь просто так мне сниться. И весь этот Ад, Ориан, война... всё это что-то значит. И я честно предполагаю, что ты задумал что-то плохое.
Я чуть не умер от страха. Только бы не раскрыл, только бы ничего с ним плохого ни случилось, только бы всё обошлось!
— Да никогда в жизни...
— И даже как бы я ни подозревал во всём этом Урена, я считаю, что это ты убил Артура.
Мир остановился. Полностью замер. Застыл.
А затем — треснул.
Мне было хреново. Чертовски хреново.
Меня чуть ли не било в лихорадке. Мышцы не слушались, словно были скованы титаническими цепями. Напряжение, беспокойство и тревога — вечные спутники с того момента, когда всё это началось. Меня бы вырвало от ужаса, если бы чужой взгляд не пригвоздил к месту.
Лука мгновенно понял, что попал в точку.
И этого стало хреново так, как не было никогда.
— Так это действительно ты...
Лука в шоке отступил назад, будто то ли защищался, то ли собирался использовать заклинание. Но для него это стало роковой ошибкой: я и сам не заметил, как из портала Тьмы достал Гризеус и вонзил в его грудь. Не было сил смотреть на предсмертные мучения Луки, в его глаза, полные сопротивления, на его кровь, что растеклась по всей плитке уборной. Не было сил ни осознавать, ни вспоминать, ни мыслить — вообще существовать.
Исчезая во Тьме, я просто мечтал быть мёртвым.
Эльф
Очевидно, что в пророчестве говорилось о Крове Странных. Каким-то неведомым образом судьба отделила нас всех от остальных и захотела убить. Ладно, убить — это слишком наивно и грубо. Если хотя бы немного начать размышлять, то будет заметно, что в пророчестве для каждого определена своя роль. Куда сложнее понять, что конкретно к кому относилось, а ещё труднее — почему судьба, Бог или кто-то ещё выбрал именно Кров, именно нас. Не сказать, что я был против быть замешанным в чём-то глобальном, но моя законопослушная натура хотела следовать привычному отчасти безопасному пути, а не быть мёртвым. И если ещё учитывать, что я не был способен на жестокость, то как мне предстоит «голову прошлому срезать»? Конечно, моя будущая карьера тоже полна жестокости, но Охотники с факультета Грейравен больше путешествовали по миру, чем убивали Нечисть. Но доживу ли я до этого будущего?..
Стоило немного успокоиться — и глухие звуки стрел, вонзающихся в летающую с помощью магии доску прекрасно выполняли эту роль. Пророчество не говорило, что все умрут, но намекало на чьи-то смерти. Не исключено, что среди таких мог быть я, остальные, Урен или даже... Рени.
Пифагор его дери, слишком сильно.
Я не промахнулся, нет, но не попал чётко в центр. Переживания за других мешали мне сосредоточиться, какой бы идеальной меткостью я ни обладал. Эта тревога била в гонг ещё с тех времён, когда поползи первые слухи об исчезновении Артура, а затем все вдруг стали шептаться о его смерти, будто кто-то что-то видел или знал. Сплетни, ничего более. Ведь в понедельник, вчера, мастер Вагнер объявил всем, что его сын просто отправился на подногу к немецкой армии, к самому фюреру. Эх, если бы...
Треск не дал мне вновь вспомнить ужасающий момент с мёртвым телом Артура — это стрела чётко вошла в другую. Стрельба из лука приносила некое умиротворение: раньше эту роль выполняли библиотека, словарь очередного языка или ломающийся под давлением моих записей карандаш, но потом я научился хоть чему-то физическому, а не умственному.
— Рени приметила во мне талант меткости, а не только моментальной памяти, — заметил я на себе изучающий взгляд Урена, сидящего прямо на песке пляжа. Луна лишь наполовину освещала его лицо, прикрытое длинными волнистыми волосами, что делало его ещё более зловещим. — Каждый раз, когда меня одолевали бурные эмоции, а на чём-то привычном не выходило сосредоточиться, я шёл в лес и долго стрелял, пока не кончались стрелы. Пожалуй, это единственное занятие, которое одобрял мой отец, но жаль, что на одной только стрельбе из лука не сделать карьеру. Отец мечтал видеть меня сильным тёмным Магом, похожего на него самого или хотя бы на моего старшего брата, но я был слишком слаб телом. Возможно, даже духом, но...
— Если ты до сих пор жив, значит, силён, — внезапно прервал меня Урен, как бы он ещё ни горевал от того, что теперь его план уже не выполнить.
— Наверное.
Шрам на шее неприятно стал жечь, и я опустил деревянный лук, чтобы поднять ворот шерстяного свитера. На берегу было холодно и ветрено, однако только тут чувствовалась невероятная атмосфера свободы, счастья и... самой жизни. Мы часто ходили сюда вдвоём, чтобы просто поговорить, если Урен был не слишком молчалив, или же побыть в его любой стихии — тишина души и звуки природы. И каждый такой «поход» я запоминал так хорошо, что невольно становилось жарко на сердце. Слова, взгляды, прикосновения, долгое изучение друг друга... К чему всё это приведёт? Я не знал. Удивительно, но правда не знал. И даже не хотел гадать. Зачем, если так хорошо?
Но с другой стороны, я не стал знать больше о прошлой жизни Урена или о подробностях его действий, что вызывало у меня кучу вопросов. Однако мы всё же становились ближе друг к другу — где-то там глубоко внутри, где два одиноких сердца нашли друг друга, объединились и... полюбили.
— Эй, Фер... Ты когда-нибудь думал об этом?
Урен глядел на меня так странно, что я невольно засмутился. Как хорошо, что в темноте он вряд ли мог что-то заметить.
— Думал о чём?
— Сбежать отсюда, — парень повернул голову в сторону океана, играющего с белыми бликами луны.
— Что? — удивился я его идеи. — С чего бы мне думать о побеге?
— Почему бы и нет? — Урен пропустил песок сквозь свои пальцы. — Да, это место огромное, красивое, впечатляющее, по крайней мере, для других точно, но на самом деле... Это звериная клетка.
— В смысле? — я полностью понимал ход его мыслей, но не мог удержаться от вопроса.
— Ты ешь только в назначенное время, должен тренироваться определённое количество раз, должен обязательно отучить все пары, всегда живёшь по расписанию кроме воскресенья, подчиняешься преподавателям... Идеальная тюрьма, в конце концов.
Урен бросил камень в воду, и я буквально прочёл его мысли: «На, получи, чёртово озеро».
— Ты преувеличиваешь, — оставался хмурым я, вынимая стрелы из доски. — Ты просто ненавидишь следовать правилам, иначе бы мы не сидели ночью возле океана. Это ведь запрещено.
— Нет, — Урен впервые так продолжительно и много со мной разговаривал. — Я ненавижу, когда люди навязывают мне их выбор, не давая ничего сказать. Ты не находишь это удушающим, что всё твоё будущее решено за тебя? Что ты будешь до тридцати лет Охотником, если выживешь? Ты не хочешь быть свободным?
— Куда бы я мог пойти? — не получилось сдержать печальной ноты в голосе. — Никуда, только сюда. Не сказал бы, что у меня есть семья, которая ждёт меня снаружи...
Урен покачал головой: волосы почти полностью прикрыли его смуглое лицо.
— Я не о семье. Я о доме. Академия ведь никогда не будет нашим домом, мы здесь учимся всего-то два года, — он немного помолчал. — У меня тоже никогда не было места, которое я мог бы назвать домом.
Он никогда мне не говорил об этом, но я почувствовал, что знал. Знал это с самого начала: что-то в Урене помимо странного и жуткого ощущалось нечто такое, что показывало его вечную скорбь. И ведь не зря же он хотел воскресить свою мать... Вот только зачем? Что ему это принесёт? Я не смел задать эти вопросы — я слишком хорошо видел, что ему будет от этого больно.
— Ну, даже если бы я хотел сбежать, я бы не стал.
— Почему? — Урен поднял на меня взгляд, но смотрел куда-то в сторону.
Иногда дом — это не место. Это человек.
— Я бы не оставил тебя здесь совсем одного, — от глупости своих слов я ещё больше смутился. — Представляешь, как тебе было бы скучно без моих вопросов и моей помощи?
Урен слабо улыбнулся.
— Ты можешь всегда взять меня с собой, Фер. Вот только куда? У меня больше нет цели. Нет смысла двигаться вперёд. И жить дальше.
Я положил руку ему на плечо — такое холодное, словно из другого мира.
— У меня тоже нет цели. Но я продолжаю жить.
— Зачем? — больше смешок, чем хрип крика.
— Не поверишь, но я не знаю, — рука сама потерпела его по голове, ведь только если Урен сидел, я мог дотянуться до его макушки. — Быть может, ради сестры и остальных. И ради тебя.
Друг вновь улыбнулся, но уже шире и менее зловеще — естественно, искренне. Любя.
— Ради тебя я тоже буду жить, min elf³.
Ты мой дом, Урен Вейд.
Подъём, тропинка, шелест опавших листьев, холод ветра и солёные капли воды — тепло от разговора грело душу до самого чёрного входа Академии. Мы обнаружили его в тот же день, когда пошли в тайную секцию библиотеки за копией Тёмной Книги. Она до сих пор хранилась у нас, хотя Урен собирался вернуть обратно или даже отдать Илайн. Коридор нас встретил как всегда темнотой и запахом плесени, хотя вокруг на первый взгляд всё казалось чистым: потрескавшиеся стены, постепенно переходящие в более новые и ухоженные основного здания, а именно площадки лестницы, ведущей к комнатам учеников первого курса. На всю Академию — ни единого звука. Все мирно спали, отдыхая после тяжёлых тренировок и каждодневных разговоров о войне или об учёбе. Сон сейчас казался единственным местом, где можно было хоть как-то спастись... и от самого себя тоже.
Жаль, что я видел лишь кошмары из детства.
— Отнесёшь?
Урен молча принял мой лук и стрелы и скрылся в темноте коридора, когда я двинулся в уборную. Хотелось перед сном облиться холодной водой, а заодно смыть с себя все тревоги и навязчивые мысли — такой терапии научила меня Рени после всех бед, что мне пришлось пережить. Ей тоже было несладко, но характер у неё был всё же более стойкий, чем у меня. Она королева и всегда считалась такой, а я... Кроме эльфа мне неким было больше стать. И даже не за внешность меня так только называли, но и характер в чём-то был похож. Либо правду сказать, либо помиловать — а смерть сама решит, что выбрать.
Но она выбрала не меня...
Ноги подкосились, как только я зашёл в уборную. Я падал медленно — секунды стали тягучими, будто вязкая смола, чернотой оклемавшая раны. Пустота вокруг внезапно стала осязаема, падение моё — греховное, пронизанное до сквозящих дыр болью и подлостью.
Я дрожал, не в силах противостоять. И сделать ничего не мог — лишь дышать кровью и смотреть на мёртвое тело, душой ушедшее уже далеко, как и убийца моего... моего...
Боже, боже, боже...
Этого не могло быть. Просто не могло.
Как такое возможно? Как?
Слёзы отвечали на вопрос — в мире всё могло произойти. Всё возможно. Как бы ты ни верил, как бы ты ни старался быть осторожным, как бы ты ни сражался за свою жизнь — гибель могла найти тебя в любой момент.
Господи!
Боже, почему, почему это происходило? Почему именно сейчас, почему именно со мной и со всеми?
«Там, где провидец гибель свою воссоздаст»... Я догадывался, но не верил.
И сейчас не мог поверить.
Господи!
Уже во второй раз... мёртвый человек лежал прямо передо мной. Психика ломалась от одного только этого осознания, а ещё больше от того, что в луже крови лежал мой товарищ. Нет, даже не товарищ — кумир, наставник, учитель. Хотелось назвать его другом, но...
Лука Абрэмо Пачини был мёртв.
_______________
¹ «Старая Дружба» Роберт Бернс.
² Лживый в одном лжив во всём (лат.)
³ Мой эльф (норв.)