9. Лекарство или яд?

Правитель

Музыка — лекарство или яд?

У каждого из нас своё определение музыки, своё значение её в нашей жизни. Когда-то она — яд. Когда-то лекарство. А когда-то просто музыка. Но можно ли её вообще так называть?..

У каждого из нас бывали такие моменты, когда хотелось утопиться в своих же слезах, тонуть в них и тонуть, пока на дне не окажется обмякшее распухшее тело.

У каждого случалось порой так, что сердце в груди обрывалось со своего парашюта и падало прямо в пустоту грудной клетки.

У каждого иногда воспоминания всё вертелись и вертелись в голове, гудели в мозгу, как реактор неисправной ракеты — та вылетит и взорвётся. И превратит голову в ошмётки крови и праха.

«Боль, крики, резкий выпад, заклинание... удастся ли спасти?..»

В такие моменты многие любили включать «ту самую пластинку», которая лежала у нас как раз-таки на такие случаи. Лежала где-то глубоко, на дне жизни и смерти, между светом и тьмой. Но мы всегда знали, где её найти. Всегда помнили.

К сожалению.

«— Эфан! Эфан, очнись!»

Можно ли назвать музыку ядом в такие моменты? Она же действительно ухудшала ситуацию, навивала старые воспоминания и делала нам больно. Действительно представляла собой яд и погружала нас в холодные объятия смерти.

И действительно доводила до верной моральной гибели.

«— Тоал... ты спас меня, братик, — вместе с прахом твари осел на землю и он».

С другой стороны, каждый из нас может вспомнить мелодию, которую мы слушали с тем самым человеком — родным, любимым, близким. Эта песня могла ассоциироваться у нас с приятным моментом, с тем самым временем, которое хотелось крутить в голове вновь и вновь. Тогда музыка — лекарство. Сладкое, но не приторное, если не применять в больших количествах, иначе — обесценится.

Всё мире рано или поздно обесценивалось.

Но каждый из нас сам решал, чем для него будет музыка.

«Прекрасная просторами
Своих небес, долин,
Янтарных нив узорами,
Величием вершин.
Америка, Америка,
Да будет Бог с тобой
И братство сделает в стране
Всеобщею судьбой»¹

Радио тихо потрескивало, но не мешало слушать старую музыку губной гармоники. Чистая, прекрасная мелодия — такая далёкая, такая родная, такая ядовитая, но в то же время — лекарство от всех болезней. С этой песней я просыпался по утрам вместе с братом, с этой песней я и засыпал, глядя на ночное небо из окна своей комнаты. Эту песню я играл на школьном оркестре, пока ещё было можно пользоваться губными гармониками. Но дальше — всё по наклонной. Вверх или вниз? Как посмотреть. Гитара заменила мне все остальные инструменты, на которых я когда-либо играл, превратила чувства и мысли в чернильные следы прошлого, стала тем, что люди называли душой.

С тех пор всё изменилось.

Чужие песни перестали навевать детство. Чужие песни уже не вдохновляли и не вызывали тайного восхищения. Чужие песни теперь не хотелось слушать днями напролёт и запоминать каждую ноту, чтобы потом всё в идеальной точности воспроизвести. Чужие песни — теперь просто музыка, просто чьё-то творчество.

С тех пор я стал жить своей музыкой — и яд, и лекарство.

Жизнь.

Или смерть...

— Не болит?

Тихий голос отвлёк от долгих раздумий и заставил наконец-то отвести взгляд от радио и перевести его на рядом сидящую Инессу, о которой я уже успел забыть.

— Уже нет, — я повертел рукой, на которой теперь не было ни единой царапины. — Ты молодец.

Девушка слегка смутилась, удивившись, что вместо благодарности я похвалил её.

— Правда?

— Я не собираюсь тебя обманывать, — уверенно заверил её я, выключая радио и погружая нас в спокойную тишину.

Инесса печально улыбнулась, рассматривая свои белые перчатки, что с трудом налезли на её длинные пальцы.

— Спасибо. Пожалуй, Целительство — единственное, на что я вообще способна.

Рассеянным взглядом она окинула длинный лазарет, где, кроме нас, уже никто не остался, хотя по началу после игры тут было очень много людей. К счастью, никто сильно не пострадал и даже Эфан — я вовремя его спас, чуть ли сам не погибнув от щупальцев тварей. Но дальше — молчание. Ни одного слова ни своей команде, ни близнецам, ни победе, ни тем более отцу, который встретил нас на финише и в очередной раз проявлял чрезмерную заботу.

Предательство.

Преподаватели предали своих учеников. Академия предала своих жителей. Отец предал меня. Нас отправили в лес без всякого представления о том, что нас ждёт, без всякой подсказки о том, что впереди будет опасность. Да, вся жизнь — опасность, особенно жизнь Магов. Да, нам нужно готовиться к борьбе, сражаться с Нечистью, убивать монстров и всех врагов. Да, мы должны быть готовы ко всему. Но здесь этого не ожидал никто. Здесь, вопреки всем правилам и защитным барьерам, преподаватели затащили Нежить на остров, чтобы нас якобы «отвлечь от войны Гитлера и слухов о революции против короля». А ведь всё могло пойти не по плану. Ведь мог кто-то сильно пострадать и более того — умереть.

И это мог быть даже Эфан.

Уроды.

Если отец так сильно о нас печётся, так зачем допустил такую опасность для своих сыновей? Зачем позволил администрации забрать Эфана и привязать его к дереву вместе с другими? В чём логика?

Урод.

Отец — слабый духом, совершенно не умел сопротивляться. Он разбит где-то глубоко внутри себя, но так и не собрал сил, чтобы восстановиться.

И никогда уже не соберёт.

Вот дьявол.

Я никогда не позволю себе сломаться. Никогда не позволю себе так много чувствовать, так много показывать о себе другим. Никогда и ни за что я не предстану слабым перед чужими глазами, а в особенности перед своими.

Н-и-к-о-г-д-а.

«Я не для того взлетал, чтобы разбиться. Я буду жить — целым и только целым»

— Но ты ведь несколько раз побеждала Разбойников, — я перевёл задумчивый взгляд на худое лицо Инессы.

Её румянец на бледной коже так же хорошо выделялся, как и шрам от ожога.

— Это вышло случайно. Больше я никого не побеждала в фехтовании, даже из девочек. Я... самая слабая из всех. И все это видят, а я... прекрасно это знаю. Но ничего с этим поделать не могу.

— Здесь ты всё же можешь стать сильнее, — напомнил я ей, не видя смысла отрицать очевидное, однако мне всё же было интересно, как именно тогда эта девушка попала в Академию.

— Надеюсь, — грустный вздох.

— Но в Целительстве ты и вправду очень хороша, — отчего-то захотелось мне её поддержать, когда я вспомнил, как больше половины всех раненых вылечила именно Инесса. — Где ты этому так научилась?

Неосознанное касание своего ожога — и хрупкое тело всё напряглось, голубые глаза остекленели от ужаса, дыхание участилось, дрожь стрясла даже одеяло на койке. Костлявые ноги резко прижались к маленькой груди, а «паучьи» пальцы вцепились в сухие волосы с такой силой, что совсем не было похоже на Инессу. Да и сейчас она не была похожа на саму себя — из невинной девочки она неожиданно превратилась в глубоко несчастную со слезами на глазах и с болезненными хрипами из груди, пока лёгкие вдыхали воздух так часто, словно не дышал вот уже несколько лет.

— Инесса? — я осторожно коснулся её, но она вся вздрогнула и отвернулась, будто пыталась защититься от любого контакта с живыми существами.

Я видел, как с каждой секундой ей становилось всё страшнее, а паника всё больше и больше застилала глаза и отравляла реальность. Девушка ничего не соображала — вновь и вновь погружалась в ужас, не имея никакой способности выбраться.

— Я не хочу умирать, не хочу... — горько заплакала она, раздирая кожу на голове чуть ли не до крови. — О Господи, как же мне страшно!

— Я рядом, я с тобой, — я приобнял её за плечи, как делал это с братом в детстве во время его панических атак. — Ты не умираешь, слышишь? Не умираешь. Я живой, и ты живая. Тебе страшно, но это пройдёт. Всё будет хорошо, слышишь? Ты справишься. А я буду рядом с тобой.

«И всегда буду рядом», — так я говорил Эфану, но не мог сказать Инессе, потому что совсем ничего о ней не знал и не имел возможности сразу такое обещать. Однако похожие панические атаки... вызвали во мне старые эмоции — тревога и собственный страх. Но я всегда отгонял их прочь, как и сейчас — надо придать уверенности тем, кто в ней нуждался.

— Так тяжело дышать... — голубые глаза до сих пор полны яростного ужаса. — Так тяжело жить! Так страшно...

Слёзы, слёзы, слёзы...

Они всё катились и катились, падая на трясущиеся коленки, пока рот судорожно пытался схватить как можно больше воздуха.

— Ты переживёшь это, и всё будет хорошо. Ты сможешь жить дальше, — успокаивал её я, гладя по спине по старой привычке. — Слышишь?

— Нет, нет, нет, ты не понимаешь... он, он, будет всегда в моей жизни... — захлёбывалась в слезах Инесса.

Он? Кто он? И из-за чего у неё началась паника? Из-за ожога?

— Ты станешь сильнее, как я и говорил, — быстро отбросил я все свои мысли. — Уверен, ты всё сможешь преодолеть и перестанешь бояться, слышишь? Всё будет хорошо, слышишь?

Долгий взгляд на меня — и наконец она медленно кивнула, постепенно успоикаиваясь.

— Слышу...

Я тихо считал вслух, дабы восстановить её дыхание. Взгляд прояснился, капельки пота на лбу высохли, как и слёзы, дрожь сошла на нет, а вместе с ней и весь пережитый ужас.

— Ты молодец, Инесса. Молодец.

Я коротко её обнял, что было для меня несвойственно, и позволил ей наконец-то от меня отстраниться.

— Спасибо, Тоал, — устало проговорила девушка. — Правда, больше спасибо.

— За такие вещи не благодарят.

— Я... я так не считаю, — слабо запротестовала она. — Не каждый человек может утешить беднягу в такой ситуации. И не каждый... захочет это сделать. Кто-то по своей натуре злой и чёрствый, а кто-то добр и внимателен, как ты.

— Во мне добра как пресной воды на земле, — не поверил я ей.

Инесса печально опустила взгляд, невесомо касаясь ресницами почти высохшие дорожки от слёз.

— Ты похож на одного из моих персонажей, но ему пришлось скрывать свою доброту из-за предателей-друзей или просто из-за моего воображения, — она медленно подняла голову и посмотрела мне в лицо. В лицо, но не в глаза. — А какой автор сочинил вокруг тебя такую историю, что тебе пришлось закрыться в себе?

Вдохновение.

Так прозвала её Сандра. Я всё никак не мог понять почему. В этой девочке, что казалась прозрачной в свете восходящего солнца, не было ничего особого. Ровном счётом ничего. Слабая. Некрасивая. Незаметная. Пугливая. Слишком чувствительная. И постоянно, постоянно плакала.

Но своей невинностью она приносила странное спокойствие в этот вечно шумный мир. Странное... умиротворение. Отрешённость. Желание закрыть глаза и... оказаться далеко за пределами реальности. Там, где киты плавниками рассекали облака. Там, где космос отражался в океане надежд. Там, где всё перевёрнуто, всё не так, всё полное чудес.

Инесса вдохновляла. Она вдохновила меня неожиданно придумать свою историю, в которой я главный герой. Как автор описывал меня? Какие ассоциации для меня он сочинил, какую жизнь, какой конец? Ведь не мудрено, что каждый из нас мог оказаться лишь очередным персонажем многотонной книги, и за каждым стоял отдельный автор. Судьба? Вполне возможно. Но нам не узнать будущего, не вспомнить в подробности прошлое, не прожить без проблем настоящее — жизнь составляла сюжет, а что ей не нравилось — вычёркивала, вырывая вместе с тобой окровавленные нити сердца. Каждый из нас думал, что  мы сами писали свою историю, свою судьбу, но ведь слишком многое в жизни случалось так, что казалось — это просто удача.

Или просто милосердие автора, не так ли?

Нам не узнать, кто главный, а кто нет. Корону с каждым падением всё труднее и труднее надевать. Придёт время, когда она утянет нас вместе с собой.

К смерти.

— А, вот ты где, сестрёнка! А я тебя повсюду искал.

За последнее время я стал узнавать Рика по джентельменскому шагу и вежливому красивому голосу — он появился вовремя, словно подслушивал наш разговор. Или некий автор так захотел, чтобы именно сейчас встретились? Так или иначе, мне было непривычно видеть его в обычной одежде, состоящей из брюк, синего джемпера и бледно-розовой рубашки, однако от этого он не терял своей важности и стального стержня.

Рик Каллан — такой же соперник, как и Рени. Такой же будущий король, как и я. Такой же властелин мира. Вот только он скрывал свою жажду власти. И боролся явно не со мной — с чем-то более крупным, масштабным, за пределами Академии.

Но это невозможно.

Академия — наш новый дом и наша тюрьма. Отсюда не выбраться, отсюда не убежать. Свобода — только через два года. А доживём ли мы...

«Жизнь и смерть играют в шашки. Жизнь и смерть играют с тобой. Или же тобой?»

— Часто ли тебе доводилось побеждать до Академии, Тоал?

Рик спрашивал как всегда очень осторожно и мягко, давая выбор отвечать или нет, — и не только так с мной, но и со всеми. Однако никто почему-то никогда не уходил от вопроса. Даже я. Рик умел располагать к себе людей. И, пожалуй, это самый главный его козырь.

— Почти всегда, где мне приходилось соревноваться, я побеждал, — гордость не смогла скрыться от правды.

Парень с уважением протянул мне руку.

— Тогда поздравляю тебя с новой победой, что пойдёт к тебе в копилку, — он крепко пожал мне руку.

— Спасибо.

— Ты прирождённый лидер, и теперь об этом будет знать не только твоя прошлая жизнь и твоя музыкальная группа, но и вся Академия, — льстил мне Рик со скользкой улыбкой на губах. — Я очень рад за тебя, правда. Ты ведь тоже рада за него, сестрёнка?

Он всегда так называл Инессу и всегда по русски, потому что её отец был русский. Мать общая, но отцы разные — это всё, что я знал об этой семье. И порой в глубине души я завидовал такой скрытности — мне уже никогда такого не достичь. Все прекрасно знали моего отца, все его видели, все его не любили за строгий нрав. Все всё знали.

А ведь иногда тайны — единственный способ укрыться от монстров.

— Да, конечно, — девушка вздрогнула, когда Рик положил руку ей на плечо.

— Вот и славно, — заулыбался он и вновь посмотрел на меня. — Думаю, уже сегодня вечером пойдут разговоры об игре и о твоей победе, Тоал. Однако многие наверняка вспомнят, что если бы не остальные, то ты не победил бы.

— Я и не отрицаю их помощи, — хладнокровно ответил я на его немой вопрос, пальцами скинув рыжие волосы со лба. — Более того, я уже всех поблагодарил.

— Значит, в этот раз ты поступил по-доброму. Точнее не так. По-геройски.

Внутри всё напряглось.

— Я всего лишь спас брата.

И я искренне считал это правдой. А спор с Феркадом ясно напоминал об этом. Но Рик, видимо, считал не так, раз качал головой.

— А ещё вражескую команду по пути к третьей точке и многих ребят, когда напала Нежить. Ты мог бы обойтись куда более жестоко с девушками из Уайтхорса, но оставил всего лишь охрану и забрал их перчатки.

— И использовал Разбойников и Якова Зильбера, чтобы они всех отвлекали, пока я шёл к победе, — этот минус казался мне куда более значимым, все плюсы.

— Не я это сказал, заметь, — усмехнулся Рик, странно нежно поправляя лямку белого платья своей сестры. — Но ты ведь вывел всех из леса, спас очень многих и не зазнавался своей победой. Более того, мне показалось, что ты даже хотел поделить свою награду с лидером каждой команды. Или даже со всеми участниками. Разве после этого ты не герой?

Это и вправду было так — мне отчаянно хотелось, чтобы все заслужили внимания. Впервые в жизни я жаждал этого так сильно, что не смог сказать ни слова после благодарности многим людям. Впервые у меня появилось такое желание, ведь до этого я всегда хотел, чтобы я был в центре внимания. Но тогда... наконец-то я поступил не эгоистично. И не сказать, что сильно рад этому.

Я эгоист.

И это никогда не исправить.

— Хреновый из меня вышел герой, так что я таким себя всё равно не считаю. И никогда считать не буду.

Я знал, что последняя фраза была лишней. Но я обращался не только к Рику, но и к Инессе, с которой мы сегодня уже говорили на похожую тему.

Та оробела под моим тяжёлым взглядом и посмотрела на свои руки.

— Значит... ты просто человек? — тихо спросила она.

— Просто человек.

— Как и каждый из нас, как и каждый человек, ведь никто не идеален, — согласился Рик и с лёгкой нотой высокомерности добавил: — Ante volare cave, quam procrescant tibi pennae².

С этими словами он наконец-то ушёл — и сразу накатило такое ощущение, будто я избавился от чего-то приставучего и липкого. Какой же всё-таки странный этот Рик Каллан. Казался добрым, но такой ли он внутри? Думаю, что вполне да.

А иногда думаю, что это именно он украл Гризеус...

Королева

Феркад выглядел неважно.

Даже после того, как его всё утро после игры лечили, на нём всё равно остался отпечаток некой боли. Где-то внутри, в душе. Там, где всё покрыто слоем пыли, которая при малейшем движении отлипала от циркулей, деревянных линеек, исписанных мелом досок, тетрадей с высшими оценками и бесчисленного количества книг. Где-то там ещё прятались старые фотографии воспоминаний — но они всегда были без пыли. Феркад вновь и вновь их протирал, погружаясь всё больше и больше в прошлое вместо того, чтобы жить настоящем.

И наконец-то без страха посмотреть в будущее.

— Он для тебя друг? — заметила я частые взгляды брата на спящего в своей кровати Урена, ведь я сидела в их комнате. — Я имею в виду, у тебя наконец-то появился первый... друг?

Да, казалось бы, в таком возрасте все имели друзей — фальшивых или настоящих, но хоть каких-то. Даже у меня были подруги, которых я порой сменяла как перчатки. Но у Феркада — никогда. Все не понимали его и не ценили высокий ум. Ещё больше издевались над его «эльфийской» внешностью. И не нашлось такого, кто стал бы хотя бы по-доброму относиться к моему брату.

Люди — сволочи по своей природе. Продажные. Лицемерные. Поганые. Искусственные.

Не ценили одних и всегда губили других. Судили лишь по оболочке, по слухам от совершенно случайных людей, по ошибкам. А довериться, понять, прочувствовать — уже не про них.

Так всегда было. Есть. И будет.

— Не знаю.

Так странно это было слышать от Феркада. Даже нет, не странно. Удивительно. Ведь он всегда всё знал. Всегда. Но сейчас... растерянность мелькала в серых глазах парня вместо привычной серьёзности и уверенности в своих силах. За ухом нет зелёного карандаша, который я ему подарила перед своим первым отъездом в Академию, а костлявые пальцы не вертели никакого винтика или болтика — кисти спокойно висели, пока локти упирались в колени. Не похож на самого себя: подменили или изменили? Что же произошло там, глубоко внутри?..

— Я уверена, ты всё знаешь, просто тут живой человек, как никак, а не... электротехника, — не смогла я согласиться и взяла его за руку, чтобы поддержать.

Феркад перевёл на меня строгий взгляд.

— В чём-то ты права. Но... Урен и вправду стал в последнее время мне... дорог.

Ему далось это нелегко. Так, словно он не хотел говорить об этом вслух, чтобы не натравить судьбу против себя. Ему и без того пришлось уже слишком многое выстрадать.

— Из-за того, что он твой сосед?

Я не слишком хорошо знала Урена: молчаливый, странный, вредный — он даже не отталкивал, а скорее становился невидимым для всех, тихим и неприметным. Откуда он, что с его семьёй, сколько лет и какие таланты — всё покрыто большим слоем пыли и секретов. Не поэтому ли привязался к нему мой брат? Разгадывать тайны — самое любимое для Феркада занятие. Днями напролёт мог не спать, лишь бы найти все ответы и доказательства, даже если это не теорема или научная идея, а человек. Однако каждый из нас представлял собой механизм — сложный, неоднозначный, глубокий. Его можно разобрать и собрать заново, чтобы докапаться до истины. А можно сломать и вынуть механическое сердце — так происходило со многими.

А произойдёт ли так со мной...

— Урен единственный, кто меня по-настоящему слушает и даже понимает, — в его голосе я услышала едва уловимые ноты радости. — А я стараюсь слушать и понимать его, когда он хоть что-нибудь говорит.

— Даже с тобой он молчалив? — удивилась я.

— Да, — Феркад вновь посмотрел на спящего парня и вдруг слабо улыбнулся. — Но с каждым днём он разговаривает со мной всё чаще и больше. Это очень... радует.

— Я тоже за тебя искренне рада, Томми.

Брат резко мотнул головой в мою сторону, но ничего не сказал. Я затаила дыхание — только не разрушить этот момент, только не совершить ошибку, только не причинить боль. Слишком расслабилась — и вот расплата. Да, надо было держать язык за зубами, но я забыла... забыла ту ложь из-за крупиц счастья.

И как же хотелось навсегда забыть всё горе, чтобы наконец-то по-настоящему жить.

— Меня до сих пор бесит, что Тоал не подумал о других пленниках, — злился Феркад, желая выплеснуть из себя все пылающие эмоции. — Там был и Урен, между прочим! Илайн подсказала мне, что впереди ждут опасности не только нас, но и тех, кого «не будет с вами», как она сказала. И я сразу догадался, что что-то не так, ведь и в моей команде не хватало одного человека, как и в команде Сандры, с которой мы потом по пути встретились. И я ужасно волновался об Урене. И, как оказалось, что не зря. Но Тоал... почему он думал только о своём брате? Я сразу отдал приказ, чтобы моя команда развязала всех пленников, но Тоал не сделал этого. Более того, я видел по его глазам, что он не собирался этого делать.

— Потому что он чёртов эгоист, ты же знаешь, — с ненавистью откликнулась я, про себя отметив внезапную откровенность брата. — И забота к Эфану не оправдывает его. Эфан человек уже впереди взрослый, так что он сам должен как-нибудь справляться.

— Но их, видимо, этому не учили, раз ещё и приехали сюда вместе со своим отцом, — полностью поддерживал мой взгляд Феркад.

— А что так не сразу всей семьёй? —задиристо усмехнулась я. — Чтобы уж точно было безопасно.

— Вот именно.

— Странные они, эти Блэйки. Мы, Вандейлы, совершенно другие.

И это стало ошибкой.

— О нас и не заботятся, — резко поменял свой взгляд брат, с силой сжав мои пальцы. — Нас и не оберегают. Нас и не жалеют. Нас и не любят.

— Томми...

И вновь ошибка.

— Уходи, — Феркад покачал головой, но на меня зол не был. — Я устал. И хочу побыть один.

И я не стала сопротивляться, как бы мне ни хотелось. Третья ошибка — слишком рискованно, слишком тяжело, слишком больно. Ошибки либо учили, либо делали всё лишь хуже, когда и без того выхода не существовало, а проблеск света не появлялся долгие годы. Ошибки — прожорливые твари и лишь от тебя зависело, дашь ли ты им себя укусить или найдёшь способ защититься.

И я сделаю всё из своих сил, чтобы никогда не ошибиться.

— Мне так хочется к тебе прикоснуться, ощутить всё это тепло, всю жизнь...

Раньше резкий, но сейчас — тихий, плавный голос вырывался вместе с тоскливыми нотами гитары. Лёгкое дребезжание струн, короткие быстрые перебегания пальцами, редкие тяжёлые ноты — так красиво, так чисто и так далёко, словно всё прошлое простиралось пепел глазами старика.

— Но ты далеко, далеко от меня. И наши встречи происходят только во снах...

Невольно затаила дыхание — ноги вдруг сами остановили меня у чуть приоткрытой двери, ведущей в комнату, откуда доносилась эта прекрасная музыка. За каждым движением руки ощущалась своя история, своя эмоция, своя жизнь. Грусть, тревога, одиночество. Эмоции сыпались спокойным размеренным дождём: стучали об крышу, слезами скользили по стеклу, весело падали с листьев, заглядывали во все щели. И всё мочили вокруг — пленяли мелодией и не отпускали.

— И хоть так, я всё равно чувствую то тепло, что ты мне даришь каждый день. Но я хочу почувствовать наконец тебя саму...

Красиво.

Красиво — наворачивались слёзы.

Красиво — вся жизнь ощущалась в одном моменте.

Красиво — сердце замирало, а перед глазами простилались поля великой любви...

И полный чувств, особенно тоски взгляд Тоала — словно насыщенный цвет травы и молчаливые стволы деревьев. Негодование мгновенно заполнило грудную клетку: как я могла позволить себе заслушаться этого мерзавца? Нет, ни за что и никогда! И в доказательство этого я резко раскрыла дверь и гордо предстала перед ним, на мгновение заметив его удивлённое лицо перед тем, как оно вновь стало холодным.

— Ты подвёрг всех нас опасности! — первая начала я, скрещивая руки на груди, которую облигало шикарное чёрное платье, дополненное аксессуарами сдержанных тонов для завершения стильного образа. — Твой папаша поставил тебя лидером, но ты подвёл и эту роль, и себя, и свою команду, и других. Ты подвёл всех. А то, что ты там кого-то спас — совершенно не считается, потому что ты поступил совершенно эгоистично и равнодушно по отношению к пленникам. Твой брат и Разбойники совершенно не заменяют всех остальных людей, Тоал. Других тоже надо спасать, ведь ты — будущий Адский Охотник. Наша работа — спасать всех и всегда, какие бы они ни были внутри и кто бы это ни был: Маги или простолюдины. Не спасать же тебе всю жизнь одного только брата или близнецов? Они не всегда будут рядом. А ты тем более не всегда будешь рядом с ними, потому что ты будешь работать ночью, а они — днём. Но я думаю мы вряд ли сможешь нормально работать, раз уже сейчас постоянно беспокоишься о брате. Неужели так трудно дать ему возможность быть самостоятельным? Я дала Феркаду эту возможность. И он стал сильнее, я это вижу. Так не пора ли тебе наконец-то это сделать и осмотреться вокруг: тут есть и другие люди. И им тоже нужна помощь. Мы все должны помогать друг другу. Все и всем. Это наш долг.

На душе — так легко, свободно, хорошо. На душе — ветер сквозил и скрипел ставнями, лес глубоко дышал, а в небе появились первые проблески солнца. На душе — как в дикой природе, где плохая погода наконец-то дала слабину и постепенно уступала место хорошему настроению. Такой эффект появился не только из-за того, что я смогла выговориться. Ни разу не прервал, не отвёл взгляда с меня, не моргнул — Тоал как будто сам почувствовал, что мне надо было всё высказать, даже если это ранило его. Но он ничем этим не выдал. А чувствовал ли он вообще хоть что-нибудь? Иногда мне казалось, что Тоал — выкинутый на улицу в дождь рыжий кот: погасший, одинокий, потерявший всякую надежду и больше не желающий жить.

И никто ему не поможет, никто.

— Все только и видят мою ошибку, — его усталый голос казался хриплым после пения. — И никто не считает важным, что я кого-то спас, как ты и сказала. Как будто больше незначимы спасённые жизни, а значимы только те, которые я не успел спасти.

— Все жизни важны.

Тоал посмотрел в окно — и в цвете восходящего солнца его глаза приобрели почти одинаковый рыжеватый цвет.

— Почему все говорят обо мне? Ведь и многие другие поступили себя как герои. К примеру, тот же самый твой брат Феркад. Он ведь тоже многих спас, но его никто ни в чём не обвиняет, а я...

— Ты выиграл, — нетерпеливо оборвала его я, сдув с лица прядь волнистых волос. — В этом и проблема. Выигрыш должен быть честным, правильным. А какая тут справедливость, если ты совершил ошибку?

Тоал задумчиво перевёл взгляд на свою гитару, теперь уже совершенно не обращая на меня внимания, и пальцами пробежался по струнам, выдав маленькую партию красивых нот.

— Все совершают ошибки: победители, герои и просто люди... Все. Никто из нас не исключение. И винить в этом так же бесполезно, как обвинять глухого в том, что он глухой.

И странно — я согласилась. Впервые согласилась именно с ним.

__________
¹ Песня «Прекрасная Америка».
² Остерегайся летать, пока у тебя не выросли крылья (лат.)