11. Умереть, быстрее умереть

Призрак

Мне не понравился Кров Странных. Не понравилось Гнездо. Не понравилось сидеть с этими людьми. Не понравились их разговоры, в которых я даже не участвовал.

Не понравилось всё.

И единственная причина, по которой я стал ходить в этот клуб, это был Феркад. Нужно вызвать у него максимальное доверие ко мне и как можно сильнее показать, что я не замышлял ничего плохого. Внушить ему, что я не опасен, что мне нужна всего лишь помощь — точнее, простое использование, как я пытался в этом убедить себя.

А эльфу интересно.

Ему интересно, что я задумал. Интересно, зачем мы так поздно сидим в библиотеке, рискуя получить наказание за нарушение отбоя. Интересно, почему это он должен идти против своей правильной натуры, чтобы помочь мне.

Я не всё ему рассказал. Далеко не всё.

В этом было два смысла. Первое — я сам ещё не до конца доверял Феркаду. Второе — зацепить на крючок любопытством, ведь для этого остроухого не существовало ничего важнее разгадывания тайн.

И так приятно осознавать, что я стал для него самой главной тайной.

— Так ты, получается, что-то наподобие ботаника, обожающего заклинания?

Громкий стук каблуков и шуршание клетчатых брюк с чёрным пуловером поверх белой рубашки — Рик всегда заявлял о себе громко, всегда начинал разговор первым, ведь только так он мог направить словесный поток в нужную для себя сторону. Узнать человека, записать, докопаться до глубины, где жуткими мордами червей встречались тайны и погребённое в гниль прошлое — Рик не отстанет, пока не добьётся своего.

Я наблюдал за ним. И мне он не понравился.

В ответ я промолчал, недобрым взглядом изучая его.

— Не бойся, со мной можно разговаривать, я не умру от звучания твоего голоса, — пребывая в хорошем настроении, решил слегка поиздеваться надо мной Рик.

— Что? — оскорблённо бросил я.

— О, так ты умеешь разговаривать! — Рик сел напротив меня, положив перед собой газету и колоду карт. — Прошу прощения, Урен. Просто ты всё время молчишь... ещё раз прошу простить меня.

Я ответил не сразу, медленно успокаивая в себе обиду на приставучего собеседника и стараясь не смотреть на жуткие заголовки газет.

— Разве я похож на ботаника?

— Ты всё время один, одеваешься во всё чёрное вне зависимости от факультета, постоянно что-то читаешь и пишешь, ни с кем не разговариваешь, будто так пытаешься не выходить на какой-либо конфликт.

Рик не смотрел на меня, как это часто делал с другими. Его взгляд был прикован к картам, что он раскладывал в пасьянс, но даже так я был уверен, что Рик предельно внимательно следил за мной.

— Не думал, что у кого-то я могу вызвать интерес.

— Кроме Феркада, который единственный с тобой разговаривает больше всех и вообще разговаривает с тобой, — в чистом голосе Рика чувствовался немой вопрос.

— Он мне... помогает.

— В чём помогает? — на его слова я вновь промолчал. — Феркад хоть сам знает, в чём он тебе помогает?

— Чтобы ты у него потом спросил? Нет уж, не скажу.

Мне не хотелось с ним так много разговаривать. Но я просто не мог молчать — такое впечатление, будто Рик наложил какое-то заклинание то ли на себя, то ли на меня, отчего мой рот постоянно открывался и что-то отвечал этому змеиному человеку. Змей — самое точное описание Рика. Ядовит или нет? Не знаю. Быть может, только мне он казался слишком подозрительным. Со всеми другими он всегда разговаривал очень вежливо, вёл себя максимально прилежно, никогда ни с кем не спорил, как это любила делать Рени, искренне выслушивал, если кому-то было худо, и никогда не выходил из себя, словно для него гнев — нечто греховное. Рик — такой же ангел во плоти, как и Эфан: оба пытались совершить доброе дело для окружающих и понять этот мир.

Но кто-то из них определённо был наделён человеческими пороками больше, чем нужно.

— Нет, просто я тут подумал, а почему бы мне не рассказать Феркаду о том, что ты на самом деле хочешь найти в этой библиотеке, — совершенно бесхитростным голосом обронил Рик.

Внутри всё замерло. Как он...

— Что ты знаешь?

Парень открыл ещё одну карту и положил в предназначенное для неё место, и только после этого всё же посмотрел на меня. В серых глазах заиграли дьявольские огоньки.

— Много чего. Что тебя конкретно интересует?

Снова издевался. Так и хотел, чтобы я уточнил свой вопрос. Но я буду молчать. Молчать, молчать и молчать, как всегда это делал. И не поддамся на его манипуляции. Ни за что. Так ведь?..

— Тогда начнём сначала. Феркад в курсе, что ты полукровка? — и снова его вопрос я не удостоил ответом. — Он в курсе, что твой отец один из Нечисти и что он бросил тебя с твоим братом? — перемещение карт, как партия в шахматы, и продолжение: — Феркад в курсе, что твоя мать, Амелия Вейд, была полноценным Магом, скрывающимся среди простолюдинов? — короли, дамы, вальты... — Он в курсе, зачем именно тебе нужна копия Тёмной Книги?

Рик не мог так много обо мне знать. Никто не мог знать. Это попросту не от кого было узнавать. Просто невозможно. Даже пьяный отец не стал бы рассказывать столько, и тем более под страхом смерти или мук. Наша семья вообще никому и никогда не была интересна... до этого момента. Где утечка информации? Неужели брат предал меня? Нет, он не мог так поступить. Не после того, что мы с ним пережили. Тогда... всё же отец? Или прошлое?

— Я могу продолжить, — навязчиво напоминал о себе Рик, беря уже последние карты пасьянса.

— Ты блефуешь, — заговорил я наконец хриплым голосом, сжав от раздражения кулаки.

— А ты прекрасно знаешь, что нет, — самодовольно улыбнулся парень и хлопнул в ладоши, радостно глядя на все открытые карты. — И как всегда сошёлся.

Как же странно. Как же с ним всё странно.

— Когда-то уже была революция против короля Магов, как и сейчас постепенно собираются революционеры против уже другого короля, что сам когда-то свёрг предыдущего, — Рик поднял внимательный взгляд на моё смуглое лицо. — История вновь повторятся, а мы до сих пор не можем усвоить одни и те же уроки. Но в этот раз появилось новое учение — нужно прекратить появление полукровок. Нужно уничтожить таких, как ты.

Из белого в чёрный — его аура внезапно поменяла цвет на противоположный, ровный голос приобрёл острые углы, а бледные губы оскалились в безумной улыбке.

— Будь ты так не молчалив, ты бы наверняка спросил меня, причём тут революция, когда только что шла речь о том, что ты собираешься найти в стенах Академии. Но я дал тебе намёк — когда-то тоже была революция, хотя всё её привыкли называть просто войной, которую устроил Ориан Сайлес. И это было достаточно давно, чтобы твоя мать была ещё жива.

Он выжидал. Выжидал, пока я поддамся его провокациям, пока выйду из себя и раскрою свою тьму. Выжидал, что я шагну из тени молчания и выдам все свои секреты, тщательно погребённые в могиле моей души.

Он игрался. Игрался со мной, как с нелепой игрушкой, брошенную на обочину. Игрался со мной, как кукловод, что дёргал за нужные ниточки души и оголял старые воспоминания и обиды. Игрался со мной, как дьявол играл с человечеством — та же маска, то же падение, те же оторванные крылья и те же крики своих мучений, а затем и чужих.

Он смеялся и издевался. Он вертел людьми как хотел — манипулятор и лжец, каких поискать. Но смогу ли я укрыть от него хоть часть правды? А он всё смотрел пристально, видел насквозь, и это хуже забвения. Плеваться горечью недосказанности или давиться безумным смехом — что ни выбирай, а конец принесёт лишь боль.

И смерть.

«Так сильно хотел жить, что сам не заметил, как стал могильным алтарём»

— Ты родился ещё тогда, когда полукровок было не так катастрофически много, как сейчас, — Рик с деловым видом смешивал карты. — Однако именно тогда твой отец и стал Нечистью, но твоя мать продолжала его любить несмотря на это, верно? — он уже знал, что я не отвечу. — Конечно, я прав, ведь я всегда во всём прав. Единственное, что для меня загадка, как ты смог пройти все экзамены, чтобы поступить в Академию. Неужели никто не знал о твоей семье? Или как-то помог старший брат? Ты ведь не учиться сюда пришёл, а выполнить свой план и уйти. Но вот как же Феркад...

— Только не трогай его, — загробным голосом молвил я.

— Надо же, с чего это вдруг? — собеседник по привычке вежливо улыбнулся. — У него весьма интересная история прошлого, и мне не менее интересно узнать детали. Так может, мы с ним найдём общий язык.

Я опасно усмехнулся.

— Так может, он выдернит твой змеиный язык.

На секунду Рик растерялся, явно не ожидая от меня таких едких слов.

— Она не здесь, — резко перевёл он тему.

— Книга?

— Секретная секция, в подвале, чёрный шкаф, — взяв свои вещи, Рик поднялся с места и пристально посмотрел на меня. — Плата.

— Я не просил тебя мне помогать, — не собирался я играть по его правилам.

— Поздно, я тебе помог, а за это нужно платить, — он улыбнулся уголком губ. — Но потом, тогда, когда будет нужно. И придёт время.

Меня не отпускало напряжение даже после того, как Рик ушёл. Он всё говорил вокруг да около, но это всё равно было слишком много для того, чтобы знать обо мне. Никто ничего не должен был знать. Даже Феркад всего не знал. Но Рик... Откуда? До этого он не проявлял ко мне особого интереса, а тут... Как только я начал полноценно воплощать свой план в действие, Рик тут же появился, будто читал мои мысли. Или тайно следил за мной.

Тварь.

Ненавижу его. Ненавижу. Как бы он мне всё не испортил. И не рассказал что-либо преподавателям, которые видели в нём исключительно добрую и прилежную оболочку. Прошедший год обучения Рик потратил не зря, строя из себя послушного. Быть может, он и был таким на самом деле, но это далеко не все его стороны. И сегодня я в этом убедился.

Но я и не лучше.

Молчал — ибо толко так можно скрыть свою мглистую сущность. Молчал — и не показывал хищного оскала. Молчал — и чёртствость костей моей души никто не заметит.

Молчал... всю жизнь молчал. И говорить совершенно не умел. Когда же всё это началось? Давно. Слишком давно. Я и не надеялся, что найдётся кто-то, кто сможет снять замок с моих губ, пришить обратно язык и наделить даром речи. Всё это — слишком сложно, а для меня — слишком рискованно. Что поведать миру, если ему всё равно на тебя? Что сказать своему спасителю? Что первое озвучить вслух?

Я молчал слишком долго. Месяцами я мог ни с кем не разговаривать, даже с братом. Тот понимал меня уже давно без слов, но сам он не разделял мою немую магию. Он общался с миром. И глядя на него — хотелось лишь ещё больше закрыться в себе. Никто не тронет моих демонов, никто. Никто не тронет меня. Никто не заметит, никто не поможет. Да и помощь не нужна — боль и слёзы будут так же молчать.

Я родился в тишине и в ней же умру.

— Хэй, Урен, можно тебя отвлечь на секундочку?

Я поднял глаза от книги на бледное лицо вернувшегося Феркада:

— Да? — он промолчал, словно передразнивал меня. — Что?

— Ничего, просто хотел тебя отвлечь.

Феркад неловко улыбнулся то ли от своей неудачной шутки, то ли от того, что не умел улыбаться, а разрядить обстановку как-то надо было. Ему шла улыбка — как изгиб белоснежной реки в эльфийской пустыне. Но она быстро исчезла с лица — он поспешил укутаться в светло-серый свитер и натянуть длинные рукава до самых кончиков пальцев, а ворот нацепить чуть ли не на лицо.

Он постоянно мёрз — а во мне ни капли тепла, чтобы его согреть.

— Я ничего не нашёл, — устало вздохнул Феркад, вытаскивая с уха карандаш и начиная что-то писать в своём блокноте прямо навесу. — Ни в секциях с заклинаниями, ни в секциях об истории, ни где-либо ещё. Нигде не говорится о призраках. Я считаю, их вообще не существует, — он замер, поняв, что сказал немного лишнего, и быстро спросил у меня: — А в этой книге ты что-нибудь нашёл?

Я покачал головой и, хлопнув книгой, которую так и не дочитал за сегодняшний вечер, встал из-за стола с намерением наконец-то уйти отсюда. Чёрт. Ничего не нашли. Рик дал мне подсказку, где искать, но для начала надо ещё найти вход в подвал. А затем — и подходящее время для того, чтобы туда проникнуть без посторонних глаз. А ждать придётся неизвестно сколько...

План. Нужен план. И помощь.

Снова Феркад? Но для этого — нарушить правила. Для этого надо вновь последовать за мной в опасность, стать тем самым учеником, что лезет во все неприятности. Однако тишина и продуманность — наши главные союзники, что помогут провернуть всё незаметно. Да, если никто ничего не заметит, то считай, ничего плохого мы и не сделаем.

Мы.

Уже и не заметил, как зачислил в свои дальнейшие действия Феркада. Он наверняка не откажется, ведь впереди — тайны, которые он так любил. Впереди — можно разгадать меня. Впереди...

Я лежал в кровати, как на операционном столе, и всё думал над тем, что же там будет ещё впереди и будет ли вообще оно. Лежал на спине — так почему-то безопаснее, хотя под подушкой у меня лежал кинжал, а рядом спал Феркад.

Невозможно встать с кровати — онемело тело, точно в каждый сантиметр втыкали иголки. А за окном — ненавистное небо, ненавистный мир. Темно. Маленькие звёзды рассыпаны по небу, как соль по полу, из открытой форточки тянуло ночью, шалфеем и осенними листьями. Звёзды такие одинаковые... люди тоже. В толпе все похожи. Но по отдельности — уже и состав разный, и светимость, и излучение. Разные.

А как бы рассмотрели меня...

Не знаю.

Быть может, что в толпе, что один — ничего примечательного.

Был прилежным ребёнком, спокойным и тихим, делал всё хорошо, из талантов ничем особенным не выделялся. Но если я посмотрю в зеркало, то увижу ли там вообще хоть что-то? Серое пятно. Абсолютно серое. Далеко не звезда. Даже не светился.

Забавно?

П-е-ч-а-л-ь-н-о.

Я — большое облако пыли и останков черноты. Гниль и пепел. Кости и песок.

Больно и жутко жить, когда все вокруг уже готовые люди, а я всё оставался ничем. Никем. Наверное, если сильнее встряхнуться, подождать и ещё больше помучиться, пойдут нужные реакции и выйдет из меня звёздочка. Самая обычная, крохотная, блеклая, но хоть какая-то. Только вот... ждать больно, смотреть больно, верить больно.

И пока я страдал, другие видели — рождалась звезда.

Самая обычная.

— Хэй, Урен... ты спишь?

— Ага, — спустя недолгое время решил ответить я, — очень крепко сплю.

— О, ладно, прости, — Феркад сонно сел в кровати и только через несколько секунд его осенило. — Эй, стоп!

Так внезапно стало легко. Если бы я умел смеяться, я бы, возможно, даже сейчас издал бы звуки, похожие на смех. Но я смог лишь усмехнуться, глядя на горящие в лунном свете глаза своего соседа — серые, как серебряные пули.

— Знаешь... — Феркад нервно теребил одеяло в руках, то сцепляя пальцы в замок, то расцепляя. — Думаю, это может прозвучать странно или неожиданно, но... я правда хотел сказать тебе это. Спасибо. Спасибо, что ты мой друг.

Я удивлённо на него посмотрел, но он продолжал задумчиво смотреть на свои руки, наконец-то прийдя к спокойствию.

— Знаешь, из-за отца и всякого такого я никогда не мог завести себе друзей. Я знаю, что порой немного достаю своими бесконечными вопросами, но это... тут всё такое новое, и я боюсь показаться глупым, потому что иногда я даже не знаю, что делать или не делать. Так что... спасибо, что ты остаёшься со мной, несмотря на это. Для меня это значит очень много.

Он вновь поднял на меня взгляд — и я увидел вдруг маленького мальчика, однако бродившего по большому свету, но так и не сумевшего найти себе ни одного друга. А ведь — сгусток одиночества и доброты, просто никто этого не замечал. А я заметил. Точнее, он сам мне это показал — и вот тогда я уже заметил. Феркад доверился мне, показал, насколько я ему оказался важен, а теперь ещё и признался в этом. И так удивительно тепло стало на душе, так легко и... волшебно? По крайней мере, те счастливые чувства, что я испытывал в этот момент, казались именно волшебными, ведь никогда ещё со мной не приходило ничего подобного.

Настоящая дружба? Пожалуй, что так.

— Не будь так строг к себе, — неожиданно мягко сказал я, но, как всегда, немногословно. — Ты не такой плохой. И, вообще, ты нравишься мне такой, какой ты есть.

Феркад глупо улыбнулся и смущённо отвёл взор.

— И за это спасибо тебе, Урен Вейд.

Идеальный Принц

Ощущать наступление осени — самое лучшее, что могло быть.

Чувствовать, как летний, тёплый ветерок сменялся на холодную, а вскоре леденящую душу вьюгу, содрагающую всё тело. Этот ветер — предвестник перемен, зимы и долгого сна, от которого мало кто хотел просыпаться.

Умереть, быстрее умереть.

«Баю-бай, мой малыш
Сон спускается с крыш»

Мне нравилась осень за её бестрастность. Она беспощадно рвала листву, кружила листьями, нашёптывала людям о приближающихся пробуждениях ранним утром, о холодных днях зимы, о промозглых вечерах.

Каждый находил свою отраду осенью. Кто-то искал её в тёплых свитерах, кофе и пледе, а кто-то — в прогулках до замерзшего носа и онемевших пальцев.

«Месяц-лодка плывёт,
В колыбельку зовёт»

Каждый любил это время по-своему. Для меня же осень — суетливое время года. Кто-то спешил на учёбу, кто-то собирал урожай, а кто-то желал согреть холодные щёки любимого человека, пока тот ждал его, наблюдая за бесконечным танцем падающих листьев.

«Спи, мой малыш, усни!
Небо твой сон храни!»¹

Я любил осень. Любил за то, что мог хоть на мгновение остаться один, пока все остальные суетились, слишком увлечённые своими делами и собой. Любил осень за её ветра, за яркий наряд и нескончаемые дожди, которые грели душу, пока кипел на кухне чайник, а душа в это время блуждала в зарослях мыслей, пытаясь найти тропинку к сердцу.

Сердцу, которому так требовалось тепло.

— Спи, мой малыш, усни... Небо твой сон храни...

Сандра тихонько подпевала красивым голоском — я и не заметил, как она подошла ко мне, и только сейчас увидел её позади себя в голубой свободной блузке, из-за которой не видно было её талии, и в широких штанах с босоножками. Не так тепло для позднего вечера и прохладного берега, но в её руках я заметил клетчатый плед, которым она укрыла меня и себя.

— Как ты? — прижавшись ко мне, чтобы согреться, спросила Сандра и из-под коротких кудрей попыталась посмотреть на меня.

— Всё в порядке, — заверил я её своей улыбкой. — Жизнь бьёт ключом.

— Гаечным?

Тихо засмеялись — это стало так привычно за последние две недели, что накрепко прижилось к сердцу. Не отдерёшь теперь, только — с душой и кровью. Вместе с самим тобой. Но ничего поделать с этим мы вдвоём уже не могли: стоило Сандре один раз застать меня здесь за игрой на скрипке, как теперь она каждый раз приходила сюда — составить компанию, посмеяться, выпить горячего какао, рассмотреть фотографии или просто пожить. Тут, у самого обрыва, открывался самый красивый вид на острове — закат и океан.

Яркое небо, цвета лепесточков мака, озаряло пушистые борашки волн, что равномерно накатывали на берег и оставляли мокрые следы на песку. Множество камней и камушков поменьше наблюдали за этим, как и за медленно плывущими облаками и алым солнцем. Всё в мире стало спокойным, но таким живым, что в груди невольно образовывался целый лес самых разных чувств.

— Смотри.

Сандра, нежно придерживая одной рукой свой ФЭД, второй протянула мне фотографию, а на ней — я, прижимающий к уху скрипку и ласково водящий смычок по струнам. Играл я на скрипке не так профессионально, как брат на своём Gibson ES-150. Скорее... просто красиво и немного «трогательно», как говорила мама, когда в детстве лето за лето заставляла играть то на скрипке, то на виолончели, то на фортепиано, но на губной гармонике — на чём угодно, лишь бы я играл лучше, чем Тоал. Но к гитаре я никогда не прикасался, как бы ни ругала меня мама. Никогда. Гитара — это призвание брата, не моё, хотя на всех остальных инструментах он всё равно играл лучше меня. Сначала я обижался на это, а затем внезапно понял: музыка — вообще не моё. Не мой талант, не мой дар. А жизнь и воздух Тоала. Вот кто действительно настоящий музыкант. Жаль, что мама этого никогда не замечала — она хотела видеть меня на сцене Карнеги-холла, а не своего второго сына. Всегда и везде она выбирала меня, а не Тоала.

И так же все остальные.

До безумия жаль его — Тоал старался, из кожи вон лез, чтобы его заметили, чтобы его полюбили и остальные, чтобы его музыку слушали сердцем и понимали душой, которую он сам так отрицал. Но все обращали внимание только на мой проклятый голос. Да, казалось, он и вправду был проклят: тот, кто слышал его, забывал обо всём, пока я не замолкал. О Дьявол, как же хотелось исправить эту несправедливость! Не я сочинял слова для песен группы «Calva», не я писал ноты, не я выбирал бары и улицы для выступления, не я организовывал встречи и был лидером — это всё мой талантливый и умный брат, не я! Но никто этого не замечал, никто. Даже Разбойники больше помогали Тоалу, чем я — не хотелось вновь чувствовать вину за то, что я забирал всю славу себе, тогда как она принадлежала моему брату.

Как же помочь ему, как?..

— Я поражаюсь твоему таланту, ромашка, — не мог всё никак я оторвать восхищённый взгляд от фотографии. — Это же целое искусство: запечатлеть момент жизни. Да ещё и так удачно, так красиво и ярко! Я поражён!

— Спасибо, principe, — слегка смутилась Сандра, забирая картинку обратно. — Я правда стараюсь и думаю... ой! — неожиданный порыв ветра выхватил из её пальцев фотографию и унёс к океану. — Как жаль, а я хотела оставить её себе на память...

— А теперь её будет хранить в памяти океан, представь? — утешил я, накрыв её ладонь для поддержки. — Ведь этот остров очень многих несёт в памяти, столько людей приезжало сюда и столько ещё приедет, и лишь немногие здесь остаются на долгое время, однако летом — этот остров полностью одинок, на нём ничего не остаётся от нас.

— А теперь останется, — белые зубы улыбки осветили смуглое лицо девушки. — И представь, если фотография проживёт какое-то долгое время, её найдёт какой-нибудь старый одинокий моряк, посмотрит на тебя на этой картинке и улыбнётся.

— Ага, а ещё наверняка скажет, как и все: «Как же красив этот юноша», — не слержавшись, закатил я глаза, так надоело от собственного ангельского образа.

— Важно то, что внутри, а не снаружи, — с полуиронией проговорила Сандра.

— Правда? Приведи пример.

— Холодильник.

— Логично.

— На то я и в Грейравене, чтобы быть логичной, — весело сделала умную мину подруга.

— А в Уайтхорс ты не хочешь? — наклонил я голову к плечу, изучая просторы больших синих глаз.

Её мягкие пальцы прошлись по моим светлым кудрям и невесомо коснулись щеки.

— Только если к тебе.

В груди — тепло, душевно, уютно. Будто дома. Но не в том холодном доме, где я вырос, а в настоящем доме. Доме, где родители крепко любили своих детей, где в камине радостно трещал огонь, где по истёртым ступенькам бегали непослушные мальчики, а желтоватым листочкам тетрадей доверяли все свои секреты. В этот дом хотелось возвращаться, в этом доме хотелось жить, этот дом я отчаянно мечтал любить. Но такого дома никогда не было и, быть может, никогда и не будет. Но дом — это не всегда какое-то место. Это может быть и человек.

Станет ли когда-нибудь моим домом Сандра?

— Я рядом.

— И я ценю это, правда, — Сандра выпрямила руку и провела ею по бескрайнему небу. — Сейчас так мало людей стало ценить что-либо. Ценить тишину, ценить любовь, ценить других людей, даже ценить музыку! Представляешь, искусство, которым жили многие классики, благодаря которому Бах, Моцарт и остальные стали известны, благодаря которому сейчас играют полевые марши артиллерии США, сейчас всё это просто обесценилось! Из-за вражды между нациями люди совсем забыли, что музыка не имеет национальности. Но как часто я стала слышать: «Фюрер не предпочитает губные гармоники»; «Фюрер против еврейской музыки»; «Фюрер считает джаз упадочным искусством»... Упадочным!.. Как музыка может быть упадочна? Она вне человека, вне его мышления и глупых законов, вне нас! Птицы создают вокруг нас музыку, сама природа наслаждается своими песнями, а мы, дети этой природы, мы!..

— Музыка — это то, чему надо верить, чему можно доверять всего себя. Музыка — для всех и каждого, она никому не принадлежит и имеет самый универсальный язык. И каждый инструмент, что её создаёт, имеет свой голос и смысл. Мы все окружены музыкой, но глупо пытаемся от неё сбежать.

— И очень зря. Музыка ведь так прекрасна...

— Да.

— Я так хочу, чтобы всё... нет, даже не стало как раньше, а чтобы стало спокойнее жить. Хочу и дальше ходить в Гнездо, фотографировать тебя со скрипкой, слушать истории брата, шутить, следить за соревнованиями Тоала и Рени, ждать лекции профессора Фейма, любоваться Гризеусом, если бы он не исчез, и вообще просто жить. Хочу, чтобы в Италии всё стало наконец-то хорошо, а евреев перестали бы вывозить из страны. Хочу, чтобы война наконец-то закончилась и никогда не начиналась бы революция, которую собирается устроить Сильнейший. Разве Маги не понимают, что и без того всем плохо? Разве не хотят просто... жизни? Ведь так просто хочется тепла и любви, смотреть на солнце, как мы сейчас с тобой... Солнце — признак жизни. Пока светит солнце, есть и жизнь. Какой-нибудь умный зануда Феркад начал бы говорить о том, что солнце будет светить нам ещё очень много лет, но сейчас мне хочется об этом позабыть — и просто жить...

— Жить... — прикрыл я глаза, заворожённо слушая её.

— И, конечно же, хочется просто свободной музыки...

И мы слушали её.

Слушали звуки волн, пение чаек, шорохи осенней жизни. Слушали, как деревья общались между собой, как трава передавала цветам сообщения, как признавались в любви облака. Слушали сердцем, слушали душой, которую наполняли дивные запахи природы, красотой лечили раны и солнцем грели рёбра. Океан звал нас, звал к дому, звал к родной стране, но мы могли лишь тоскливо улыбнуться в ответ и слушать дальше.

Слушать, слушать и слушать, пока солнце не скрылось за горизонтом.

— Инесса? Почему ты плачешь?

Мы уже поднялись по лестнице, когда увидели рядом с лестничной площадкой сидящую на полу беловолосую девушку, что прижимала колени к груди и горько плакала.

— Я порезала себе палец!

Сандра недоумённо глянула на меня, будто я мог что-то знать, и нагнулась к Инессе.

— Всё в порядке…

— Нет, теперь я обязана помолиться и дать денег фее пальцев, чтобы мой палец был в порядке!

— ЛУКА, ЧТО ТЫ ТАМ РАССКАЗЫВАЛ ЕЙ?

Я не был уверен, откуда она знала, что это был именно её брат, так как шутка могла вполне принадлежать и Разбойникам, но не стал её ни в чём переубеждать.

— Мне кажется, с ней что-то снова случилось, вот она и плачет, —  будто про маленького ребёнка говорила Сандра, с таким состраданием гладя Инессу по голове, что мне самому стало больно.

— Согласен, — взор упал на темнеющее небо за окном. — Уже поздно, пора спать.

Я поднял с пола Инессу, которая даже не собиралась сопротивляться или что-то говорить по этому поводу, и молча понёс её в комнату. Меня не надо просить о помощи — я всегда сам всем помогу. Бывали такие люди, которые никогда не откажутся помочь другим, но пока их не попросят — они не сделают ничего. Бывали такие, как мой брат: вроде бы добрый, но лишний раз попросить помочь побоишься — а вдруг откажется да ещё и нагрубит? А бывали такие, как я — всегда и везде во всём придут на помощь, как ангелы-спасители. Но был бы я таким ангелом, если бы матушка и остальные всё детство мне это не внушали? Если бы никто мне этого не говорил? Увидел бы я тогда добро в этом мире, чтобы самому его совершать?..

— Н-не уходи...

Инесса неожиданно крепко вцепилась длинющими пальцами в маленькую ручку Сандры, не желая, чтобы та оставила её вновь наедине с болью. Самое страшное для человека — остаться один на один с болью и чувствовать себя покинутым всеми. Нет ничего страшнее одиночества. Даже демоны склонялись перед ним.

— Я с тобой, Инесса, я с тобой, — не вынося чужих страданий, Сандра сразу же подсела к соседке и приобняла за талию. И с виноватой улыбкой посмотрела на меня. — Dormi bene, principe.

— И ты спи спокойно, ромашка.

Когда-то давно жил принц с волосами цвета сена и небесно-голубыми глазами. Он был счастлив, но только до той поры, пока принц из соседнего королевства не сказал ему, что его мать, королева, была неверна его отцу, королю.

Долго промучился белокурый принц, очень долго, пока наконец в отчаянии не приобрёл у тёмного Мага Вандейла зелье, которое заставило бы мать-королеву рассказать правду. Но когда она приняла его, то упала в беспамятстве и почти умерла. Поспешно появились королевские лекари и молча исцелили королеву, но не смогли спасти ребёнка, который должен был стать следующим принцем или принцессой королевства. И хуже всего то, что вскоре выяснилась правда: королева никогда не была неверна королю.

У них были нити.

И тогда белокурый принц понял, что утраченная невинность не может быть вновь обретена. Существовали пятна, от которых невозможно было избавиться. Даже после долгих лет раскаяния. Даже прожив всю жизнь в сожалении о содеянном.

Этого принца прозвали Печальным.

Его взгляд с тех пор всегда вселял тоску. Даже если это — простая статуя, которая стояла в конце нашего коридора. Даже если это — лишь фантазия, что разыгрывалась во время сказок матери. Тот принц был Сайлесом — и я понятия не имел, откуда знал это. Просто в один момент почувствовал. Понял. Ощутил что-то... родственное.

— Не стоило этого делать, тёмный мальчик, ох, как не стоило.

Шипение длинным языком коснулось уха — и я не знал, правда ли так оно было или мне всего лишь показалось. А вокруг — никого. Да, никого. Вроде... Хотя какие-то тени заскользили вдоль стен, что-то жутко заскрежетало, воздух наполнился солёным запахом, будто кто-то не закрыл окно. Тут точно кто-то был. Или даже много кто был.

Страшно.

О боже, как же страшно.

Стены стали сужаться, воздуха катастрофически не хватало, паника заполнила до отказа каждую крохотную клеточку моего тела. Паническая атака просто приходила — внезапно, громко и ярко, сбивая с ног и вбивая в кровь. Мозг лихорадочно кричал в черепной коробке, но никто не услышит тебя в твоих же четырёх стенах, пока ты не выберешься за её пределы. Но куда выбираться, куда? Есть ли смысл выбираться наружу? Есть?

Нет, смысла н-е-т.

Господи, как же страшно. Чертовски страшно.

Но ни Господ, ни Чёрт тут не помогут — страху плевать на этих существ. Но ему совершенно не наплевать на меня, как на аппетитную жертву — дай вцепиться в неё, дай. И не отпустить. Никогда не отпустить. Пусть будет до жути страшно, пусть будет больно, пусть будет паршиво. Пусть. Главное — вдоволь получить удовольствие от своей работы. Так, чтобы от собственного смеха понесло трупной вонью и мёртвыми бабочками.

С-т-р-а-ш-н-о.

— Не стоило, не стоило, не стоило...

Голоса.

Много голосов.

Слишком много.

Чьи? Где? В моей голове? В Гнезде? Я даже не заметил, как попал сюда через портал тьмы. Вокруг до сих пор витали кусочки чёрного дыма, облипая меня со всех сторон, как любимого сыночка. Тьма вышла из-под контроля. Вновь Тьма меня не слушалась. Вновь. Что я делал не так? Вроде бы ничего не произошло. Вроде бы ничего не изменилось... почти.

— Не стоило!

Внезапно женское лицо появилось прямо передо мной словно из воздуха: ниже плеч лохматые волосы оттенка светлее, чем у меня, бледнолицая, с чёрными большими глазами, худое тело с белым просторным платьем, которое только на половину смогло прикрыть длинный шрам прямо посередине груди.

— Ты кто? — чуть не поседел от ужаса я.

— Ай, ай, ай, плохо не знать, плохо! — закачала она головой как сумасшедшая.

— Плохо, плохо, плохо! — вторили ей остальные голоса, но никто больше не появился.

— Ты... призрак? — севшим голосом спросил я, заметив, что внезапная гостья была немного прозрачной.

Может, только с виду я казался более или менее спокойным, но на самом деле мне было жуть как страшно. Паническая атака ушла, но оставила после себя зудящее чувство тревоги, компанию которому сейчас составил шок. Призраки не существовали! Это просто невозможно! Это... Что вообще происходит?

— Я Белинда Сайлес! — оскорблённо зашипела девушка и между её клыками на секунду высунулся тонкий змеиный язык.

А я ведь признал в ней что-то знакомое до того, как она произнесла своё имя.

— Ч-что т-ты хочешь от меня?

— Не хорошо, тёмный мальчик, ох, как не хорошо! — воскликнула она так, словно ей было не семнадцать лет с виду, а все сто. — Тьма в тебе — запрет в Академии!

— Так получилось, я не виноват, — почему-то тут же стал я оправдываться, но так и не попытался встать с пола.

— Виноват, не виноват, виноват, не виноват! — выбирали скользящие тени по стенам, что наблюдали за нами.

— Дело не в том, виноват ты или нет, а в том, что ты собираешься сделать с помощью Тьмы, — казалось, Белинда была очень зла, но этот вид был лишь маской. — Ты должен остерегаться своих желаний, а не потакать им!

— Я сам разберусь, что мне делать, — с силой сжал я кулаки, стойко одолевая взгляд чёрных глаз.

Клыки вновь показались из-за широкой улыбки.

— Самостоятельный какой мальчик, надо же. А последствия? Знаешь ли ты о последствиях?

— Знаю.

— Но по глазам вижу, что совершенно не представляешь, какими они будут и насколько.

— Тебе какое дело до этого? — пошёл в атаку я, стараясь не дрожать от страха.

— А вдруг помочь? Вдруг предупредить? — наивно захихикала Белинда, паря надо мной.

— И в чём же?

— А вот в том, что будет больно. Мучительно больно и тяжело. Все бросят и отвернутся, никто не поймёт, навсегда оставят тебя одного. А я могу быть рядом, ведь я знаю, каково это, знаю, ибо уже проходила через всё это. Но пройдёшь ли ты? Не бросишь ли на половине пути?

К горлу подступил комок. Я не знал ответа на этот вопрос.

— Я... постараюсь.

Белинду это слегка разочаровало, и её руки потянулись к моей шее.

— Эх, плохо твоё дело, тёмный мальчик, очень плохо.

Она не могла меня задушить, ведь она призрак, бесплотная, но её пальцы сомкнулись на моей гортани и сжали с такой силой, что мгновенно нечем стало дышать. И тени, эти жуткие тени вцепились в моё тело — не отпустить, задушить, убить. Убить, убить, убить. Тени любили убивать — так тьма уничтожала свет.

Так тьма могла убить меня.

— Плохой сон?

Вечно спокойный голос брата проник сквозь кошмар и разбудил меня. Одеяло запуталось в ногах, ладони вспотели, в голове стоял такой бардак, что напоминал сейчас мои взлохмаченные кудри. Дыши, дыши ровнее. Всё хорошо. Всё нормально. Это всего лишь сон. Никто не душил меня. Никто не желал мне зла. И ничего... плохого не произойдёт.

По крайней мере, уж точно со мной.

— Хочешь об этом поговорить?

Тоал отложил в сторону листочек с нотами и терпеливо посмотрел на меня.

— Нет... я в порядке, — ложь, — извини, я не хотел тебя разбудить.

— Не переживай об этом, — брат не отрывал от меня выжидательного взгляда, пока я в ступоре следил за своими трясущимися руками.

— Правда... я действительно не хочу тебя этим беспокоить, но... Тоал, ты был бы не против, если...

— Да, валяй, — даже не дослушав, потому что прекрасно знал меня, брат махнул рукой и начал двигаться ближе к стенке. — Только не пускай слюни в мою подушку, окей?

— С-спасибо.

Я тихонько перебрался в кровать Тоала и прислонился к его спине своей спиной. Ровное дыхание, родной запах потёртой бумаги, отогретая сухая простыня, мятое одеяло и уже нормальное сердцебиение — всё это быстро накатило дикую усталость после тяжёлого дня и жуткого кошмара.

— Спокойной ночи, братик, — уже засыпая, прошептал я в темноту.

— Ночи.

______________
¹ Колыбельная Иоганнеса Брамса. Стихи из сборника немецкой народной поэзии «Волшебный рог мальчика».