23. Лишь ты знаешь

Правитель

Надо бы писать новые песни, но я был слишком влюблён, чтобы вновь повернуться лицом к смерти. Так о многом мне дано написать, но оно покоилось на дне нефритого сундука, что спрятан глубоко под землёй, где-то между гнилыми досками гроба и рёбрами разлагающегося трупа. Соседние скелеты обременяли своей тяжестью, а сырая почва — вековой неподвижностью.

Честно, я пытался достать его оттуда, освободить свои мысли из флакона талой крови, полной сажи и пустых обещаний. Пытался — я писал ноты на лист, но чернила были ядовиты. Тщетно. Тяжелые камни сдавливали позвоночник, тело превращалось в парализованный кусок мяса, но разум не угасал, как бы мне ни хотелось. Ведь слишком многое осталось не рассказанным, никому не спетым, не сыгранным.

Хотелось что-то сказать себе, но язык заплёлся в тугой узел. Не получилось прошипеть всю ту пагубную грязь, что скопилась на стенках желудка. Если бы все мои друзья знали, что во мне никогда не существовало ничего прекрасного и доброго, они отвернулись в тот же миг. Ведь я — та самая тень, что обитала в заброшенных домах и звала жутким шёпотом, дабы заманить в свои когти.

Но ты не слышала меня, королева. Не вникала в слова. Но и не бежала. А даже если бы мчалась со всех ног, осуждать тебя за это было бы неправильно.

Я не мог достать тот ящик со всем недосказанным, не мог достать себя из обломков былых лет, где застрял на века.

«Крики и мольбы боли моей
не покинут ни на секунду жизни твоей»

Эти мрачные думы возникли из-за вчерашнего пожара Академии. Никто серьёзно не пострадал, однако сам факт того, что произошло с этими стенами нечто столь серьёзное, внушал лёгкий ужас. С помощью сложных заклинаний и совместных трудов мы все дружно смогли восстановить башню замка, а уже на следующий день продолжали учиться и занимались своими делами как ни в чём не бывало. И это так странно казалось, так неправильно: ведь чуть ли не погибли Урен, Сандра и Феркад, чуть ли не поджарился я со своим курсом из Блэквульфа, чуть ли вновь кто-то не умер, но все закрыли на это глаза, как и на два предыдущих убийства. И ведь все студенты так и продолжали считать, что Лука сейчас в Италии, а Артур — в Германии.

В гробах они, под холодной землёй своей родины.

И даже представлять не хотелось, как бы я себя ощущал и вёл, если бы тоже ничего не знал, если бы когда-то давно меня не привёл в Гнездо Лука. Не прошло ни дня, чтобы я его не вспоминал и не благодарил за подарок судьбы. Пожалуй, только его речи останавливали меня от совершения мести и поиска убийцы, а сейчас и поджигателя. Уверен, это был специальный поджог, что он, скорее всего, даже связан с убийствами, как и с кровью на стенах, шёпотом и взрывающимися окнами. Словно все призраки острова внезапно обрели небывалую мощь и решили отомстить новым обитателям.

Убить их всех.

— Одуванчики символизируют собой всё, чем я хотел бы быть в жизни.

На мою реплику Рени не сразу повернула голову: лишь дочитав абцаз до конца, она подняла на меня взгляд. Я корил себя за слепоту, ведь только сейчас стал по-настоящему понимать красоту её серых глаз: как если бы на меня смотрели только кратеры Луны, такие же неизвестные и глубокие, как и сама Рени. Она во всём была красива: от выбора одежды до каждой родинки, что мгночисленными кляксами растеклись по бледной коже. Столь мягкой на ощупь, столь женственной, столь... любимой.

— Пушистые и мёртвые от дуновения ветра?

Рени слегка усмехнулась — от её улыбки я глупо смутился где-то глубоко внутри себя. Не привык ещё показывать свои эмоции на лице, хотя знал, что Рени это ценила. В том, что я считал непозволительной слабостью, она видела не только силу и бесстрашие, но и способность творить нечто новое. Любовь — в нашем случае.

— Непоколебимые, неубиваемые, наполненные солнечным светом и прекрасные настолько, что ненависть и контроль не властны над ними и не могут уничтожить. Упертые. Счастливые. Безродные. Друзья пчел. Полные мечт, которые они распространяют после смерти.

Лицо Рени было таким, будто она парадировала меня и её ничего никогда не впечатляло.

— Съедобные.

— Эй! — шутливо толкнул я её в бок. — Не обижай мою любовь к одуванчикам!

— А как же любовь ко мне?

От того, что мы могли так открыто и почти без стеснения говорить о своих отношениях, мне становилось так легко, так невообразимо свободно, будто полёт над городом. Крылья вырастали за спиной — большие, сильные, красивые. Рассекая воздух, они поднимали всё выше и выше: туда, где летали ангелы. Быть может, и мне наконец-то доведёться стать одним из них.

— Как мы расскажем об этом всем остальным? — с тяжёлым сердцем спросил я, перекувырнувшись так, чтобы лежать к Рени лицом.

Мы беззаботно валялись на полу библиотеки: величественные стены, острые окна, блеск старинных люстр, переливание цветов от коричневого до светло-золотистого, молчание книг, безмолвие старых страниц и мёртвых авторов. В вечернее время здесь никогда никого не было, а вот в Гнезде ещё как мог быть кто-то из Крова Странных. А мы хотели быть наедине — и, пожалуй, навсегда.

— Если они уже о чём-то не подозревают.

Отложив книгу, Рени тоже полностью легла на пол. Подперев руку локтем, мы смотрели друг на друга непривычно долго, будто вспомнили свои соревнования и решили поиграть в гляделки.

— А как мы об этом не подозревали с самого начала? — риторический вопрос, но Рени на него ответила:

— Подозревали, — она задумалась, словно что-то пришло на ум из воспоминаний. — Просто подавляли.

— Ну да, мы же были врагами, — я сам не мог определить, с какой эмоцией сказал фразу. — Не знаю, как ты, но я допускал в мыслях какую-то заботу о тебе, думал о хорошем, гордился и даже... «поддался» тебе на соревнованиях, потому что не хотел ранить. Ещё отец, будь он проклят, вечно ко мне приставал, чтобы я опасался Вандейлов, но я всегда защищал и тебя, и Феркада перед ним. Но в другие моменты... порой я действительно ненавидел тебя, но сейчас понимаю, что всё же ненавидел себя: мне было противно соревноваться, говорить тебе гадости, отдаляться, тогда как я хотел стать к тебе ближе. Хотя, скажу честно, во мне всегда возникал самый настоящий диссонанс, что бы это ни было: от любви до обыденного выбора.

— Ты такой, какой есть, и этого не отнять, — Рени провела пальцем по моей щеке, чтобы вытереть отпечатавшиеся буквы книги. И от этого прикосновения невольно всё замерло в груди. — Не суди меня за мои последующие слова, потому что... я не испытывала такого раньше, как ты. Я действительно терпеть тебя не могла, постоянно бесилась, жаловалась Сандре и даже в мыслях не предполагала, что мы с тобой когда-то сблизимся. Но чем дольше всё это длилось, тем больше я проникалась к тебе уважением и даже восхищением. Если бы я была слаба, ты мог бы стать моим фаворитом, тролль.

Я лишь слабо улыбнулся.

— Что же нас сблизило? Неужели только нити?

Девушка зажмурилась, словно мучительно пыталась прогнать мысли, но они всё равно легли на язык:

— Многие Маги боятся нитей, потому что считают, что это не настоящие чувства, что если бы не нити, любви бы между тем и другим человеком никогда бы не возникла. Но с другой стороны, мы можем хоть каждый день видеть, как простолюдины разводятся, ссорятся, доводят до самоубийства. Их любовь не вечная, не прочная, куда менее настоящая, чем наша. Конечно, пара Магов тоже может ссориться, но никогда не доходить до разлуки и, не дай бог, до насилия. Нити каким-то неведомым образом подбирают людей друг к другу, чтобы они идеально сочетались, дополняли, создавали нечто новое. Наверное, так и в нас они увидели что-то такое, благодаря которому мы теперь вместе.

От каждого такого признания хотелось бесконечно долго умиляться, но мы принимали нашу любовь как данность — так, словно всю жизнь были вместе. Мы — опора, защита друг друга, заплатки на порванных пиджаках, целебные травы промеж трещин расколотых крепостей. Так ощущали себя уставшие от долгой войны правители, дети которых нашли способ объединить земли и стать сильнее, чем когда-либо. Точно так же и я с Рени: крови было пролито много, разрушено ещё больше, но больно смотреть на своих умирающих людей, на чужую погибающую культуру. И мы пошли навстречу друг другу — дабы сохранить свои души, дабы сохранить себя.

Было бы так хорошо, если бы каждый правитель страны это понимал...

— То есть... если бы не нити, мы никогда не были бы... вместе?

Внезапно я ощутил такую боль, что не будь уже на полу, точно на него упал бы. Слабость превратило тело в желе, оно тонуло в бесконтрольности, как в болоте. И сердце вместе с ним. Внезапно я чётко осознал: вся та жизнь до Рени была неполноценна. С самого детства я наблюдал за счастливыми родителями, упивающимися любовью друг друга, но никогда не мог понять их отношения. Поцелуи, нежность, доброта, внимание — всё казалось чуждым, ведь ко мне такого никто не проявлял. Ни Эфан, ни Разбойники, ни мать, ни тем более отец. И только сейчас я наконец-то познал это — и жизнь сменила окрас с чёрного на белый. И страшно теперь представить, что было, если бы я никогда не узнал тех чувств, которые Рени проявляла ко мне. Ведь мне действительно повезло: судьба свела с идеальным для меня человеком, с прекрасной Рени, мы прошли тяжёлый путь прошлого, а теперь могли блаженствовать в обществе друг друга.

О дьявол, о таком счастье я даже не мечтал.

— Боюсь, что да, — девушка вдруг отдёрнула от меня руку и прижала к груди, будто боялась, что сердце расколется от боли. — У нас был бы наверняка шанс, но его разрушили бы родители, стереотипы, общество и даже друзья. Нам даже сейчас непонятно, как рассказать о наших отношениях всем остальным...

— Но Феркад же знает? — отчего-то я был в этом уверен.

Рени кивнула.

— А Эфан?

Шёпот.

Топот по стенам.

Скользящие тени.

Всё, с чем столкнулись мы в детстве, теперь стало в разы страшнее. Эфан всё реже и реже ночевал со мной в нашей комнате, а когда это всё же происходило, я почти сам не спал. Слишком жутко становилось от всё усиливающего чувства тревоги и паранойи, что за мной пристально следили. Я ворочался в кровати, а такое впечатление, будто на иглах, и на стене висела не гитара, а рожа дьявола. Голоса, некогда донимавшие моего брата, теперь словно переметнулись ко мне — они жаждали крови и жестокости, заставляли чуть ли не встать с кровати и убить хоть кого-нибудь. Прошла уже неделя со дня второго раунда Состязания Трёх Факультетов, когда я попытался поговорить с Эфаном и всё разъяснить, но в итоге ещё больше запутался. Меня до сих пор настораживал весь наш разговор, невозможно было понять, о чем же думал Элдин, что творил Эфан. Ни тот, ни другой не разговаривали со мной, да и я не горел желанием.

Однако страх за брата всё же сжигал меня изнутри.

— Пока нет. И близнецы тоже. В любом случае, все уже знают, что мы с тобой больше не «воюем» и теперь задаются вопросом: а если не вражда, то что тогда? — я взял ладонь девушки в свою и переплёл пальцы. — Казалось бы, мы с тобой счастливы, а значит, и все остальные тоже должны быть за нас счастливы. Никаких проблем не должно возникнуть. Но с другой стороны...

— Все привыкли видеть наши роли, — вздохнула Рени, выглядя передо мной не такой сильной и властной, какой всегда являлясь перед всеми. — А сыграем другую — не поймут.

— Казалось бы, всем должно быть без разницы, кто ты, откуда, с кем ты встречаешься, кого любишь. Но люди просто не смогут спокойно жить, не услышав сплетен, не разгадав чужие секреты или не узнав чего-то такого, что выходит за рамки их ограниченного разума. Никто не имеет к нам непосредственного отношения, а наша любовь никому не помешает, но ведь все отреагируют так, будто это касается каждого лично и влияет на всю оставшуюся жизнь.

— Да, согласна. И мы тоже с тобой в чём-то виноваты, ведь сами затеяли соперничество и счёт побед, сами подтвердили то, что Блэйки и Вандейлы не могут ужиться вместе. А как теперь разрушать всеобщий стереотип...

Когда-то давно предки наших родов были вынуждены возненавидеть друг друга: Вандейлы примкнули к Сайлесам, стали такими же жестокими тёмными Магами и жаждали уничтожить род Блэйков. Разрослась война, объявили преследование, почти до основания уничтожили особняк Блэйков, как и его хозяинов. В тот период, несколько столетий назад, Тьма свела с ума многих Магов, в том числе и в роду Вандейлов и Сайлесов. И лишь Блэйки остались на стороне добра, вот только из них выжил лишь один человек. С большим трудом мой род смог продолжить существование и восстановить былую мощь, однако больше никогда мы не заводили дружбу ни с Сайлесами, ни с Вандейлами.

Отец рассказывал эту историю как поучительную байку на ночь, но я никогда ничего не имел против других родов. Зачем их осуждать, если я не знал их лично до Академии? За все века они могли измениться, как и Блэйки, и в какой-то степени так действительно произошло. Блэйки всегда отличались добротой и внутренним светом, им больше подходил факультет Уайтхорс, но ни мой отец, ни я не были похожи на предков характером, лишь внешностью. Вот так сложилась наша судьба. Быть может, мои дети будут похожи на тех Блэйков, о которых все привыкли слышать, но пока до этого далеко. Пока был лишь я и Эфан, и такие же непохожие на других Феркад и Рени. И это нормально. Ребёнок не обязан быть таким же, как и его родители, не должен стать тем, кем не хочет, но чего ожидали все остальные. Это их проблемы, а нам оставалось только твёрдо настоять на своём и идти вперёд, не обращая ни на кого внимания.

— А зачем мы вообще соревновались?

Я пододвинулся чуть ближе к девушке, чтобы ощущать её тепло, чувствовать прикосновение длинных волос к оголённой коже, ловить медленное дыхание и бесконечно глядеть в её глаза. Они — словно страницы старых книг, запах дыма и библиотечных полок, городская река, небо перед дождём... Что-то строго-серое, но всегда приятное для... души? Да, она существовала. Быть может, ещё несколько дней назад во мне её и не было, но сейчас появилась — любви так много, что она не вместилась бы промеж трещин ледовой крепости. Для неё у меня самая настоящая душа.

— Быть ещё больше в центре внимания? — Рени даже не опасалась моей негативной реакции, если бы та возникла. Девушка говорила открыто, смело, не собираясь лгать, а желая построить отношения на доверии и чистоте. И я мечтал о том же. — Доказать свою власть и значимость? По крайней мере, я делала для этого. Ты с самого начала показался мне достойным противником, полным ума и силы, чтобы быть для меня равным. Засчёт тебя я хотела выглядеть самой лучшей не только в чужих глазах, но и... в своих, — она с благодарностью мне улыбнулась. — Теперь же я знаю, что всегда была сильной.

Я вспомнил нашу первую потерю контроля: невольное прикосновение, за которым пошла череда желанных поцелуев. С тех пор мы старались на долго не расставаться, а вновь сходиться — выплёскивать накопившиеся эмоции, мысли, разговоры и, конечно же, любовь. Мы прятались в комнате, за углом, где-то в лесу меж деревьев — только для того, чтобы наконец-то хоть на несколько минут насладиться друг другом. А дальше незаметно расходились, поправляя на ходу пиджаки и галстуки и пытаясь принять обычное выражение лица. Тогда как внутри — поля благоухали цветами счастья.

— А я тогда для чего? — вновь вспоминал я наши первые соревнования, а затем — первые поцелуи. — Ты бросила мне вызов, а я никогда не отказываюсь. Никакой цели я не ставил, лишь не проиграть самому себе.

На секунду лицо Рени приобрело тревожное выражение.

— Да, полностью тебя понимаю.

Я подполз ещё ближе, чтобы коснуться её лба своим, чтобы между нами остались лишь сплетённые руки.

— Но я рад, что мы вместе, что любим друг друга. И если весь мир встанет у нас на пути, я никогда от него не отступлюсь. Никогда не покину тебя.

— Я тоже, — нежный голос слегка дрогнул. — Тоже... всегда буду рядом с тобой.

Я медленно расплёл клубок наших пальцев и стал играться пушистыми волнами моей королевы. С каждым подхватываемым локоном хотелось всё дольше и дольше растягивать мгновения близости.

— Слушай, дорогая, ты в последнее время стала очень чуткой, будто набралась каких-то уроков от Сандры. С чего бы это?

Рени сделала максимально серьёзное лицо, но я заметил, как она хотела улыбнуться во все тридцать два зуба.

— Всё потому, что я написала на бумажках фразы «Просто ужас», «Я тебя понимаю» и «Я знаю, что ты чувствуешь» и похожие ещё на такие предложения. И рандомно говорю одну из них каждый раз, когда ты замолкаешь.

— Я тебя ненавижу.

Ещё секунда наигранной злости — и мы рассмеялись. И ничего подобного я никогда раньше не испытывал: это не дикий смех с близнецами или Лукой, это не тихое хихиканье с Эфаном или Сандрой, это не просто усмешки, неловкое или нелепое. Смеяться с Рени — это между чем-то очень личным, понятным только нам двоим, и чем-то высоким, будто мы были создателями человеческих судьб. Нечто такое, что держалось между добром и злом — точно так же я с Рени держался на серой полосе промеж чёрного и белого. И ни одна сторона всё никак не могла полностью забрать к себе ни одного, ни вторую.

— Нет, конечно же, нет, — Рени перехватила мою руку и нежно поцеловала в ладонь. — Я... во мне как будто что-то открылось, проснулась вера в лучшую жизнь, появилась надежда на такое будущее, где наши дети не будут страдать, где мы будем всегда счастливы.

— Я... тоже этого хочу, — смущение с трудом позволяло мне говорить.

Мне было сложно представить нашу собственную жизнь: и брак, и дети, и многие года проживания в одном доме казались чем-то нереальным, не поддаюшимися логике. Конечно, мне всего шестнадцать лет и ещё рано об этом задумываться, но не очень много Магов и тем более Охотников, которые доживали до более старшего возраста. Чем раньше начнётся семейная жизнь, тем больше шансов продолжить род. Но у Охотников и Воительниц немного иные правила: их карьера заканчивалась только тогда, когда исполнялось тридцать лет. Очень редко встречались те, кто смог после стольких лет жестокости и убийств остаться не равнодушным к любви. Мой отец — тому доказательство. Его любви хватило только на Кассандру, мою маму. Но на своих детей — нет.

И я лишь надеялся, что во мне, в моей душе, хватит любви на всех.

Никогда не стану таким, как отец.

Рени открыла во мне портал в иной мир. Мир, где вместо льда шумели волны, где вместо холодных пустынь цвели прекрасные ландыши и маргаритки, где жизнь сверкала в каждой капельке росы, где моральное состояние наконец-то нашло себе место и помирилось с самим собой. Вот почему я всегда действовал так странно, видел то плохое, то хорошее, постоянно внушал себе, что ничего не чувствовал, хотя это всего лишь самообман. А всё потому, что мне не хватало гармонии. Не хватало понимания и любви. Она наделила меня чем-то новым, излечила, направила в нужную сторону.

То, чего я никогда не понимал, подарило мне новую жизнь.

И причина этого сейчас лежала передо мной — красивая, совершенная, сильная Рени. Её ключицы тонким рельефом выделялись из-под бордовой ткани лёгкого платья, хотя за окном осень набирала всё больше холода. Сброшенный с широких плеч кардиган лежал вдоль прямой осанки гибкой талии; небольшой слой пылинок остался на привлекающем бедре, словно девушка недавно задела нижнюю полу книжного шкафа. Королевские руки покрыты многочисленными шрамами, почти незаметными из-за множества веснушек, словно чёрные пятна на крыльях божьей коровки. Пышные ресницы обременяли большие ярко-серые глаза — такие умные, строгие, гордые. Глаза прекрасной женщины.

— Ты пялишься, — почти без стеснения сказала Рени.

— Я любуюсь.

— Это стрёмно.

— Это романтично!

Рени рассмеялась, как мамаши смеялись над глупостью маленьких детей.

— Я бы сейчас съел вкусный торт, — я облизал потрескавшиеся губы, сердце бешено заколотилось в груди от осознания того, что сейчас будет.

— В чём проблема? Можно испечь, купить или наколдовать.

Я ловким движением притянул к себе Рени.

— Или просто взять самый лакомый кусочек.

Я обнял её за талию, сквозь тонкую ткань чувствовал жар чужого тела. Такое впечатление, словно мы уже оба обнажённые лежали на двуспальной постели, имея за собой многолетнюю супружескую жизнь. Ощущение близости сводило с ума: я прекрасно ощущал прикосновение её груди, живота, бедёр, длинных ног. На вкус губы Рени были как смесь стали и ароматических благовоний. Я целовал и целовал её, безумно желая продолжать так делать хоть целую вечность.

Одной рукой я ласкал её волосы, перебирая шелковистые прядки, а второй водил по спине, вызывая табун множества мурашек. Я чётко знал, что если Рени попросит меня уйти, если ей всё это не нравилось, то выполню её желание незамедлительно, без споров и без боли. Но девушка лишь крепче прижималась ко мне, водила пальцем по щекам, откидывала рыжие волосы назад, открывая мой лоб и томно целуя его.

Она застонала, когда я оказался сверху, опёршись локтями в деревянный пол и оставляя дорожку по целуев по нежной шейке своей возлюбленной. Словно в забытьи я целовал её лицо, грудь, кончики пальцев, ключицы. Её запах дурманил, опьянял, каждое её прикосновение ко мне жгло от страсти. Её ногти впились мне в плечи, колени стиснули мои бёдра, но это ничуть не приносило неудобств — я был слишком занят поцелуем. Лаская языком губы Рени, я показывал ей, что поцелуй мог быть и дуэлью. Ведь даже так, в страстной любви, можно показать свой темперамент и путь, что мы прошли вместе. Когда Рени прикусила мою нижнюю губу, я с силой сжал шёлк её платья и почувствовал невероятный жар по всему телу.

— Рени, моя королева Рени...

Я понятия не имел, что нашло на меня, что происходило между нами. Желание обнимать девушку вечность сводило мускулы, а желание обладать ею — лишало рассудка. Не о чём тут думать, нечего тут узнавать. Всё предельно ясно: я был до безумия влюблён в свою соперницу и спутницу судьбы. Не существовало ничего важнее Рени, никто не обладал такой властью надо мной, как она, никто так ловко не имел права мной управлять. Никто.

И лишь Рени это знала.

— Как... как мы будем скрывать?

Девушка как будто почувствовала спад моего настроения и медленно отстранилась от моего лица. Её полуобнажённая грудь касалась моей футболки каждый раз при тяжёлом вдохе.

— Люди будут говорить, — мотнул я головой, и взмокшие волосы вновь упали мне на лоб. — Пускай. Их мнение для меня ничего не значит.

Рени кивнула и, поднявшись на локти, последний раз чмокнула меня в губы.

— Нам нужно идти.

Покидать место, где мы только что были так близки, совершенно не хотелось. Но без этого никак: впереди ещё целый учебный день, а сейчас надо было идти в столовую. Я взял за руку возлюбленную и, не встретив сопротивления, смело пошёл мимо книжных полок.

— Если это окажется всё же она, я прикончу её.

Злобный голос мистера Вагнера раздался за углом так громко, что я замер. Через секунду сообразив, что намечалось что-то интересное, я дёрнул Рени и спрятался с ней за одним из шкафов.

— Будьте умнее, Маркус, — стук каблуков моего отца эхом разлетался по библиотеке. — Мы можем взять её в заложники и использовать как приманку.

— Разве она имеет большое значение среди революционеров? — раздался рассеянный голос профессора Дагга.

— Да какая к чертям разница! — вскипел директор. — Она может быть той, кто убил моего сына!

Мы с Рени переглянулись. Неужели поймали убийцу? Но кто это? Как? Из-за книг я пытался высмотреть, кто шагал по главному проходу библиотеки, но кроме мельтешащих лиц преподавателей не мог увидеть больше ничего.

— Пойдём с другой стороны, — шепнул я и успел сделать всего пару тихих шагов, как наткнулся на профессора Фейма.

— Что происходит? Кого арестовали? — озвучила мои вопросы Рени, которая тоже увидела побледневшее лицо Юрима.

— Они хотят допросить Илайн.

Я уставился на него в полном шоке.

— Зачем?

Юриму стало тяжело дышать.

— Они застукали её в разговоре с Нораном, который, как вы помните, привлёк к себе слишком сильное внимание тогда, ещё на пароходе. Но он быстро скрылся, а Илайн... — голос его треснул. — Маркус подозревает, что убийца связан с революцией и со всем тем, что происходит в Академии.

— Но Илайн не могла никого убить... — ужаснулась Рени.

Я вспомнил, как ещё в Паломино Илайн рассказала часть своей жизни, как жестоко она убивала, пока не взяла над собой контроль. Но отчего-то я знал, что не она виновата в гибели Артура и Луки, не она.

Тогда кто же?

— Идёмте.

И не дожидаясь нашего соглашения, Юрим поглотил нас во Тьму, переместив на улицу. Он слегка пошатнулся от усталости, ведь Тьма в последнее время слишком много забирала у него сил. Я боялся, что в какой-то момент он не сможет больше её контролировать, и тогда она вырвется из него, убив многих, в том числе и его самого. Вот именно этим и были опасны тёмные Маги: они имели как большое могущество, так и риск потерять контроль над Тьмой. Та частично обладала своим сознанием: она мечтала всегда быть использованной и нужной, но если Маг слишком упорно сдерживал её, то она убивала изнутри. А если же слишком многое ей позволял, то Тьма вкушала вольность и больше никогда не хотела быть запертой. Сводила с ума, управляла хозяином, сама не замечая, как от этого ему становилось хуже. И в какой-то момент могли умереть оба.

Я волновался за Юрима, но тот не давал себе помочь. Всегда твердил, что всё в порядке, и продолжал дальше всех оберегать. И даже сейчас он всеми силами пытался придумать, как бы спасти свою лучшую подругу от верной казни. Он прикоснулся к стене, что-то тихо произнёс и быстро сделал несколько кругов по воздуху одной рукой в перчатке. Через несколько секунд сквозь чёрные кольца магии появилось нечто наподобие окна, в котором я увидел темницу. Илайн непоколебимо стояла в центре своей тюрьмы, смотря через решётку на собравшихся Магов: директор, мой отец и мистер Дагг. Где-то позади них виднелась чёрная форма охранников.

— Мы видим и слишим их, но они не видят и не слышат нас, — уголки губ Юрима тронула хитрая ухмылка. — Очень полезная вещь для подслушивания.

— Так это ты предательница, верно? — голос мистера Вагнера слышался слегка искажённо через «окно», но всё равно были прекрасно уловимы ноты ненависти.

— Когда-то ты был на нашей стороне, Маркус, — бесстрастно ответила Илайн, даже не моргнув.

— Пока ты не убила моего сына.

— Не я убийца.

Директор хотел вновь разразиться гневными криками, но ему на плечо положил руку Элдин и заговорил:

— Как бы то ни было, мы точно знаем, что ты на стороне Сильнейшего, а значит, и против нас, против Законов.

Илайн вскинула подбородок.

— Я вам не могу ничего рассказать.

— Мы тебя заставим, — прошипел мистер Вагнер. — Заставим дать клятву на мече, рассказать всю правду...

— Флаг вам в руки, — девушка жёстко усмехнулась. — Я не могу вам ничего рассказать, ведь поклялась уже на другом мече, что никого и ничего не выдам. Клятва вам меня убьёт.

— Умно, — оценил мистер Дагг, и я мысленно с ним согласился, поражаясь выдержке Илайн.

— Врёшь, — не поверил Маркус, и на его лице помимо злости промелькнуло полное отчаяние. Так хотелось ему отомстить за смерть сына, так жаждалось найти виновного, но...

Судьба сыграла с ним злую шутку.

— Проверьте, — спокойно ответила Илайн. — И похороните меня под секвойей в Гуанчжоу.

— Многого хочешь, — нахмурился Элдин и посмотрел на Маркуса. — Мы не можем ею рисковать. Надо что-то придумать.

— Отправим её к Ориану, пусть он сам над ней издевается, — в презрении бросил директор.

Тёмные глаза девушки хищно сверкнули в тусклом свете свечей.

— О, поверьте, я столько всего пережила, что мне абсолютно плевать, что вы собираетесь со мной делать. Я прекрасно понимала, что долго скрываться и вести двойную жизнь не удастся. Но я свой долг выполнила. И глядя на всё, что я испытала на протяжении всей тяжёлой судьбы, вы для меня совершенно никчёмны.

Мистер Вагнер в ярости вцепился в решётку.

— Да как ты смеешь!..

— О, поверьте, легко, — Илайн коснулась своей щеки, где уродливыми линиями тянулись три бледных шрама. — Знаете, откуда они у меня? Когда-то давно меня предал лучший друг, который ранил меня и скинул в Бездну. И знаете ли, у Пожирателей весьма острые когти и клыки. Я провела там три дня, без еды и воды. Вот это — страдания. А ваш Ориан даже рядом не стоял.

Я в ужасе переглянулся с Рени, которая от волнения даже затаила дыхание. Бездна — подземное место, где невозможно выжить Магам, а простолюдинам тем более. Там могла жить только Нечисть в своих чёрных небольших городах, окружёнными стенами от Нежити и Пожирателей. Это высушенная пустыня с серым солнцем и бесцветным небом — настоящий мрак чьей-то разлагающейся души. Там ничего не росло, не жило ни счастье, ни радость, ни сама жизнь.

Там существовала лишь смерть.

— Это ужасно, — неожиданно проявил сочувствие Элдин, словно сам когда-то бывал в Бездне. — Но наше решение остаётся непреклонным. Верно, Маркус?

Тот с трудом отлип от решётки.

— Да. Но позже придётся ещё раз допросить её, — он устало потёр глаза. — Вот кончатся Состязания Трёх Факультетов, тогда всё и сделаем...

Илайн тихо рассмеялась, точно превратилась в главную злодейку всего мира.

— Тогда-то вы и умрёте.