15. Спасибо, мёртвое будущее

Правитель

— «Красная армия и весь наш народ ведут победоносную отечественную войну за родину, за честь, за свободу!» — зачитывал заголовки газет наш преподаватель по технологиям простолюдинов, Александр Миронов. — «Народное ополчение — могучий резерв Красной армии», «Молодёжь всего мира — на борьбу с фашизмом» — вот что сообщала «Правда». Но не это самое главное, не это! Скоро зима, понимаете? А в России зимой люто холодно, товарищи, люто. Мы, русские, давно привыкли к таким морозам, но фашисты, эти гады, не знают, что такое русская зима, не-а, не знают! «Товарищи! Враг боится холода. Не давайте ему греться в хатах. Гоните его в поле, на мороз, на ветер. Прижимайте его к обледеневшей земле. Пусть он замёрзнет. Заставьте русскую зиму помогать вам». Вот, что нам поможет, вот! Наша Родина славится просторными территориями, обилием лесов и урожаев — и это, товарищи, может действительно спасти русских. Советский дух так просто не сломать! Не-а, не сломать!

Мужчина ударил себя в грудь своей единственной рукой, ведь вторую оторвало при взрыве мины. Весь его вид говорил о подвигах и о пережитых ужасов: ожоги и шрамы на лице, поседевшие стриженные волосы, разбитый крупный нос, вычищенная военная униформа и коляска для инвалидов, ведь у него не осталось ног — ампутировали после обморожения, но зато Александр спас своих друзей.

Мне было искренне тяжело смотреть на преподавателя, я начинал чувствовать вину за то, что просиживал здесь штаны, тогда как и простолюдины, и Маги сражались за много километров отсюда и погибали. Но я всегда старался чётко себе напоминать — я в этом не виноват. Никто не виноват. Я родился в совершенно другой стране, имел своё прошлое, свои проблемы и беды и выбрал другой путь. Никогда нельзя обесценивать свои переживания, интересы и всё то, с чем ты борешься или что пытаешься решить, чтобы сделать свою жизнь лучше. Ты не должен мучиться совестью только из-за того, что кто-то другой выбрал свою судьбу, из-за чего сейчас помирал. И это не только при войне, но и везде, всегда.

То, что я сидел сейчас в кабинете Академии, совершенно не делало меня бессовестным или слабым: я страдал до этого и буду страдать ещё и в будущем. То, что в США сейчас всё было относительно спокойно по сравнению с остальными странами, вовсе не делало всех её жителей трусами или чёрствыми. У кого-то умирали родственники, дети, друзья. Но что они могли сделать? Что каждый из нас мог сделать? Иногда просто необходимо понять, что если ты в одиночку пойдёшь кого-то спасать, может и не помочь другим вовсе, а сам ты тоже ляжешь под пулей противника. Не твоя вина и не чья-то ещё — порой лучше оставаться на месте, чем бежать в огонь: сохранишь жизнь и себе, и будущему.

«Живи, а не выживай.
Живи, а не выживай»

— «Германия и её союзники потеряли за два года войны убитыми и пленными 6 400 000 солдат и офицеров, потеряли 56 500 орудий всех калибров, 42 400 танков, 43 000 самолётов!» — и это написано ещё сравнительно недавно, в июне 1943-его года от гвардейской красноармейской газеты «За Родину!» И вот что мне ещё нравится, тут написали: «Увидел немца — срази его меткой пулей!» Но запомните, товарищи, — наклонился Александр к нам, сидя на своей коляской перед всеми партами, — не все немцы плохие, далеко не все. У каждого могут быть семьи, родственники, старые родители. Как-то мы с ребятами хотели отомстить немцам, изувечить их, растерзать, как они терзали моих погибших товарищей, но в кармане одного из них мы нашли фотографии, заляпанные кровью: жена и двое маленьких детишек, отец которых мёртвый лежал у меня на руках. И тысячи, нет, миллионы семей остались без отцов: и русские, и итальянцы, и евреи, и немцы, и множество других. Война — жестокое, очень жестокое чудовище, товарищи. Войне нет дела до людей, ей лишь бы глотки их разорвать. И я вот что хочу сказать вам, молодые вы люди: не забывайте о человечности. Она спасёт и вас, и других. Поверьте.

Александр Миронов задумался о чём-то своём, густые брови на переносице, светлые глаза говорили о печали — глубокие травмы пережёвывали его изнутри, как землю жевали гусеницы танка, а черви — яблоко. Или твоё сердце.

— Знаю, среди вас полно таких, кто совершенно из разных стран, но кто уже потерял кого-то на войне, — он взял ещё какие-то газеты со стола, близоруко рассмотрел их и швырнул обратно. — Вы ведь знаете, что произошло в июне сорок первого? Гитлер официально напал на Советский Союз... Но все остальные страны, из которых вы, может быть, даже родом, высказали своё мнение: кто-то поддержал, кто-то осудил, кто-то постарался быть на нейтральной стороне. Знаете, что писали в издании «The New York Times»? Двадцать второго июня они известили о военном наступлении немецких войск во главе с Гитлером. И не только известили, но и добавили, что нельзя было верить Германии и заключать с ней акт о ненападении. Но никто ж не знал!.. А Норвегия? На следующий день «Aftenposten» утром писала о начале зверской схватки между СССР и гитлеровцами. И они имели наглость сообщить о том, что вину надо переложить целиком и полностью на Москву, потому что она якобы вела двойную игру. А слышали «Volkischer Beobachter»? Уже двадцать четвёртого июня эта газета напечатала статью о том, что нужно свергнуть партию большевиков с престола и решить судьбу пространства Советов. И очевидно, что это чистая пропаганда Германии. Лицемеры!

Мужчина взмахнул единственной рукой, с помощью магии наполняя стакан водой — по крайней мере, я надеялся, что там вода, — с жадностью почти всё выпил и, уже чуть успокоившись, продолжил:

— Знаю, это всё политика, а мирный народ ни в чём не виноват. И по большей степени это действительно так, товарищи. И даже Нечисть во всём этом кровопролитии не виновата. Бывали у меня такие случаи, когда мы двумя ротами отдыхали после боя, я узнавал, что среди наших были не только Маги, но и Нечисть. А их было даже больше. И знаете, что меня поразило? Они храбро сражались за Родину, отдавали жизнь за неё, защищали новобранцев, прекрывали спины таким, как мы с вами — Магам. Они даже незаметно применяли свои метки в благих целях, чтобы спасти кого-то или отвлечь. Признаюсь, одно время я волновался, что их раскроют и начнётся паника, но на войне и без того суматоха: если кто и увидит что-то странное, то подумает, что это галлюцинации с голодухи или от ран. И я, честно, не побоюсь этого слова, восхищался Нечистью. А они наши враги, так ведь? Но далеко не все из них опасны, как и не все немцы нацисты. Мы, как Охотники и Воительницы, не убиваем тех, кто всё время вёл мирную жизнь, нет. Мы убиваем только тех, кто приност зло в наш мир, кто жесток и безжалостен. И так же с немцами. Знайте своего врага чётко, товарищи. И это спасёт вам жизнь.

Он сделал глоток и продолжил:

— До сих пор поражаюсь, что мы, Маги, страдаем от войны простолюдинов куда больше, чем от Нечисти, Нежити, Законов, собственных революций или битв. Мы привыкли полагаться на одно и то же: магия, мечи, перемещения, Академия Огня и Света, магические станции метро, Всадники и даже Тьма. Я давно заметил, что Маги не создают ничего нового, не двигают прогресс, не развиваются. А простолюдины? Это ведь они создали оружие, танки, самолёты, параходы и то же самое метро. Вот почему мы сейчас так страдаем от этого, вот почему нам так страшно. Нам куда тяжелее увернуться от снаряда бомбы, чем от чужого заклинания. Раньше мы действительно превышали простолюдинов в силе, но сейчас мы начинаем их бояться. А война — тому доказательство. Поэтому я очень и очень рад, что в Академии ввели такой новый предмет как «технологии простолюдинов». Я расскажу вам не только об оружии, но и о машинах, о транспорте и даже о домашней технике. Вы должны знать, где таится опасность, и чётко понимать, как защищаться. Так сложилось, что я жил среди простолюдинов почти с самого детства, а после досрочно законченной карьеры Адским Охотником, стал военным, чтобы и дальше защищать свой народ и Родину. Поэтому я очень многое знаю, как и множество печальных историй...

Мужчина горестно покачал головой. Я осмотрел всех присутствующих: в гигантской аудитории сидели все два курса, потому что этот предмет был новым и проводился для всех. И это единственная лекция, где мы собирались все вместе, всеми факультетами.

— Меня страшно огорчает, что всё же находятся те, которые не понимают, что такое война на самом деле. Они не понимают, что такое боль, потери, собственная разрушенная жизнь. Если бы понимали, то не устраивали никаких революций... — он уловил наш недоумевающий взгляд. — Да, я говорю сейчас о Сильнейшем. Я считаю, что вы должны знать, что в мире Магов, которые так пытаются сейчас отстраниться от простолюдинов, тоже очень неспокойно. И всё из-за того, что объявился Сильнейший, сын нашего короля, но я не верю в его существование — скорее, это просто повод под шумок свергнуть Ориана Сайлеса. И если это действительно так, то это ещё больше огорчает! Эх! Людям сейчас бы спокойствия и как можно меньше несчастий, а не ещё одна битва! Поэтому, товарищи, очень вас прошу: будьте осторожны, не думайте только о себе и старайтесь не влезать в политику. Ваш долг — защищать, а не воевать.

Совесть.

Мгновенно она накинулась на меня, выпрыгнув из-за куста, и вгрызлась клыками в мягкую плоть шеи. Яд расползался молниеносно: только что был возле головы, а через секунду достиг сердца, что качало уже не кровь, нет, а мерзкую липкую жижу — блевотина демона, но никак не нечто человеческое. И эта тварь, эта совесть, жрала меня дальше — не остановилась на содеянном, а жадно лакомилась, обгладывая почерневшие кости. Невероятно стыдно мне стало в эту мучительную минуту, когда преподаватель обводил нас испытывающим взглядом, заглядывая каждому чуть ли не... в душу? Как ещё назвать то место, где сейчас так яро ворочались черви вины, где мёртвым камнем падала вся гордость за выбранную сторону? Как ещё назвать свои эмоции, вспыхивающие одна за другой, как огни города?

Не сказать, что мне хотелось вернуться в тот день, когда я выиграл первый раунд Состязания Трёх Факультетов и к нам зашёл Рик с предложением, и ответить иначе. Но что-то всё же жаждал разум изменить: мир или себя? Прошлое или будущее? Слова или мысли? Непривычно много вопросов, а всё из-за одной правильной идеи: это действительно ужасно — революция во время войны. Ещё больше крови, ещё больше смертей...

Кости брошены, ход сделан, назад пути нет. Уже поздно отказываться от решения, поздно что-то менять. Быть может, ничего и не выйдет или ничего не случится страшного. Быть может, всё обойдётся...

Хотелось, чёрт возьми, верить.

— Хотя сейчас это трудно выполнить, потому что слишком много Магов теперь связаны с простолюдинами отношениями или детьми, — продолжал развивать свою мысль Александр хриплым тяжёлым голосом с сильным русским акцентом. — Многие погибли из-за этого... Может, кто из вас знает, что раньше было две Академии? Одна для девушек, а вторая — для парней. Когда королём стал Ориан Сайлес, он совместил две Академии не только из-за того, что многие погибли, но и потому, что многие стали тёмными Магами и отказались идти против Нечисти, с которой они были друзьями. И вы ведь в курсе нитей, товарищи? После окончания Академии новым Охотникам и Воительницам делают татуировки со знаком их факультета. Но вот что странно: при наложении этой татуировки нити ослабевают, чтобы никакая любовь не мешала работать и убивать врагов. А совмещение Академий в одну — шанс для вас, молодых, найти себе пару, к которой вы привязаны, и даже спасти от разрушенной жизни. И это действительно очень важно. Именно нитями мы кардинально отличаемся от простолюдинов. У них техника вся эта, машины, оружие, но у нас — магия и чувства. И вы должны чётко это контролировать и понимать, что с этим делать. Только так вы можете выжить. И жить.

— Отстань!

Мгновенно отвлёкшись от захватювающих речей преподавателя, я удивлённо глянул на своего брата, который крикнул куда-то в пустоту. И подобную странность я наблюдал уже не раз за последние несколько дней. Позавчера, в воскресенье, Эфан действительно плохо себя чувствовал, но ещё и нёс бред: говорил то о призраках, то о тенях, то о крови, то о Тьме. Я с трудом его успокоил и уложил спать, чтобы с чистой совестью пойти в Гнездо, а когда вернулся, брату было уже намного лучше. А вечером он даже мило общался с Сандрой, играя ей успокительную колыбную на скрипке. Поразительная идиллия, чёрт его побери. Лучше бы Эфан с таким же удовольствием выступал с нами на концертах, а не играл на скрипке. Я как-то пробовал сочинить несколько песен и мелодий, чтобы Эфан там играл на скрипке, а я пел, но публике не понравилось. Это выглядело слишком ново и непонятно — гитары, ударные и скрипка. Однако отчего-то я чувствовал, что когда-нибудь в будущем подобные песни полюбят.

Но сейчас меня куда больше волновало, что «причуды» брата вновь вернулись.

Или дело обстояло даже хуже...

— Ты чего?

— Ничего, — Эфан ответил то ли мне, то ли чему-то невидимому, так как смотрел куда-то в пространство.

— А как Магистры отнеслись к тому, что вы на войне убивали простолюдинов? — поднял руку для вопросов Феркад, сидевший на самой дальней парте вместе с Уреном, но его мальчишеский строгий голос был хорошо слышен на весь кабинет. — Да ещё и из обычного оружия?

— Хороший вопрос, мальчик мой! — коротко хохотнул Александр, как старики смеялись над печальной ситуацией своего далёкого прошлого. — Поначалу Магистры настраивали меня на выслеживание Магов и Нечисти среди русской армии, но когда началась сначала одна война, а затем и вторая... Для них победа над врагом оказалась важнее, чем род, к которому он принадлежал. А сейчас — тем более. Всему советскому народу сейчас бы просто выжить...

— Были ли Маги среди немцев? — в свою очередь любезным голосом поинтересовался Рик, чья белая макушка была отлично видна. — Я слышал многие слухи на этот счёт.

— Конечно, были, — лицо мужчины мгновенно омрачнилось от тяжести воспоминаний. — И такие оказались даже хуже простолюдинов... Жестокие, высокомерные, хитрые гады. Многих я убил на месте, не глядя на наши Законы. Но вы ещё молодые... — в его глаза отразилась тоска по его «лихим» временам, — и крови на ваших руках почти нет. И какой бы хорошей карьеры я вам ни желаю, пусть и дальше на ваших руках остаётся как можно меньше крови. Что бы мы, Маги, ни говорили, ни творили, ни проходили, ни врали... убивать невинных — бесчеловечно. Молодой душе надо быть свободной, а не окованной в алые цепи. Запомните это, товарищи.

— Как давно появились боевые машины? — как любитель автомобилей, спросил Лука, огромной фигурой возвышающийся в середине ряда.

Преподаватель начал подробно рассказывать историю, но я вновь отвлёкся, только в этот раз на Разбойников, которые бешено пытались привлечь моё внимание, тыкая карандашом в плечо.

— Что?

— Тоал, как ты считаешь, через сколько времени у меня появятся галлюцинации из-за отсутствия сна? — энергично и слишком громко спросил Лем.

— Вот я думаю… — но Вэл не успел договорить предположение, как я его перебил:

— Семьдесят два часа.

Близнецы с подозрением сузили глаза.

— Откуда ты..?

— За тобой стоит клоун, Лем.

Шутка.

Так неожиданно легко — я редко прикалывался, особенно на учёбе, но почему-то именно в этот момент хотелось рассмешить этих двоих бездельников. В нашей группе «Calva» или даже в Крове они всегда были самыми весёлыми, могли рассмешить кого угодно и когда угодно, даже в самые грустные моменты. В какие-то моменты другим могло показаться, что они бессовестные и бесчувственные, что могли только смеяться и бездельничать, но я знал, всегда знал, что их шутки — лишь прикрытие своей боли. Если Сандра пыталась отвлечь остальных другой темой или чем-то забавным, потому что ей было слишком тяжело выносить горе, то Разбойники действовали немного по-другому — любая беда напоминала их собственную. Уже прошли года, взросление, переломные моменты... но их боль оставалась всегда с ними.

От смерти никогда не избавиться.

— Получается, что...

Хлоп!

Всё произошло мгновенно: Лука резко повалился на пол, парта отлетела от него чуть ли не на головы других учеников, а Рик, сидящий рядом с ним, закричал от боли и как можно быстрее отстранился от парня.

Хлоп!

В кабинете вырубилось электричество, откуда ни возьмись подул ветер, стало холодно и темно — и на фоне всеобщего ужаса синие светящиеся глаза Луки казались жуткими, словно мумия восстала из мёртвых. Запахло гарью и чем-то потусторонним — не тёмная магия, а что-то редкое, необычное и пробирающее до костей, словно призраки ради игры дёргали за волосы твоих рук. Неприятно, липко, пугающе — мне внезапно захотелось просто бежать отсюда, бежать и бежать, точно трёхголовый пёс Аида нёсся за мной. Но никогда не оборачиваться, ибо если обернусь — не жить мне больше.

— Лука? — сквозь непонятный шёпот прокричала Сандра, желая подойти к брату, но в этот момент из окон выбились стёкла.

Поднялись вопли, в общем шуме чётко встал запах крови, некоторые упали в обморок. Может, кто-то из моих друзей тоже пострадал, но я не мог отрывать заворожённый взгляд от Луки: кожа побледнела, вокруг сильных мышц парил некий голубоватый дым, словно защитная магия, чтобы никто не смог убить того, кто предсказывал будущее. Когда он заговорил, его голос звучал многолико, гулко и так громко, будто звучал в моей голове. От раскатистого тона дрожали стены, а от слов — даже не сердце, нет. Душа.

«Там, где правитель отца своего убьёт,
Там, где один из близнецов умрёт,
Там, где королева корону потеряет,
Там, где защитица любовь свою обретает,
Там, где эльф голову прошлому срежет,
Там, где призрак плоть изрежет,
Там, где вдохновение покой найдёт,
Там, где принц во тьму падёт,
Там, где чужестранка в бою жизнь отдаст,
Там, где провидец гибель свою воссоздаст,
Там, где соперница друзей предаст.

Там долгой войной все прокляты,
Там тьмой все чувства покрыты,
Там на мир поставлены все карты,
Там Демон играет в шахматы.

Там сын короля найдёт себя,
Там Академия сгорит дотла,
Там тёмное желание душу прокляла,
Там смерть так долго к вам брела.

Там в темноте прятались демоны,
Там в темноте умирали ангелы».

На секунду во всём мире будто не раздавалось ни звука: застыл океан, замерли люди, заморозились запахи, исчезли слова. Ни единого движения, ни одного шороха жизни. Лишь стук сердца...

Тук-тук, тук-тук.

Взрыв — и непонятно, что первое сработало: стон Луки, чей-то вскрик,  упавший карандаш или капелька пота, скатившаяся с моего лба, — но внезапно всё зашевилось. Воздух ожил, студенты в панике забегали, захрустело стекло под ногами, а бессознательное тело Луки упало на мои вовремя подставленные руки. Так непривычно было видеть его таким беспомощным и спокойным, словно гигантского циклопа уложили мирно спать. Лука для меня всегда казался сильным, как стена, защищавшая город множество веков от монстров и врагов. А тут — такой слабый, что с ним можно было сделать что угодно. Но я вместе с Рени с Риком лишь осторожно уложил его на полу, рукой убрав осколки стекла и острые карандаши. На пальцах осталась кровь — но это неважно, когда на твоих руках лежал друг, который мог умереть.

А друзей я всегда защищал больше, чем самого себя.

— Абрэмо? Абрэмо?

Сандра в ужасе упала рядом с ним на колени и прижала ухо к груди — сердце стучало. Она потрогала лоб, коснулась губами его щеки, прошлась короткими ногтями по ладони брата и, быстрым движением сняв с себя руну Туризас, положила её на грудь Луки. Что-то прошептала, но я не услышал слов: к нам пытался пробраться на коляске преподаватель, чтобы понять, что произошло. Я и сам всё не до конца понимал: я знал о даре Луки, но понятия не имел, что всё это могло превратиться в такой кошмар. Словно не пророчество обрушилось на наши головы, а злые духи прочитали список виновных на казнь. И я знал, что был там. Знал, что были там и остальные.

Но чем, скажи мне Дьявол, мы так провинились, чем?

— Разойтись, товарищи!

Александр наконец-то приблизился к нам и взглядом командира быстро оценил ситуацию.

— Позовите охранников, пусть отнесут этого молодца Целителям на лечение. Занятия дальше не будет, но нужно будет прибраться и восстановить стёкла в окнах. Всем всё ясно?

Как по приказу все поспешили выполнять указания, шепчась между собой на тему произошедшего и услышанного. Уже через минуту Луку вынесли из кабинета, с ним осталась Сандра, а я мог лишь, сидя на полу, в каком-то ступоре смотреть им вслед. Рядом стоял смертельно бледный Эфан, будто услышал свой смертный приговор, а вокруг него застыли Разбойники. Рик что-то говорил Рени, неподалёку в замешательстве топтались Феркад и Урен. Остальные убирались, но мне не хватало сил встать с осколков, даже когда меня попросили — прирос, стал единой частью, омертвел. Всё случившееся казалось чем-то нереальным, похожими на кадры давно просмотенного фильма, название которого уже и не вспомнить. И так же хотелось забыть пророчество...

«Там смерть так долго к тебе брела».

Этого не могло быть.

Просто, чёрт побери, не могло.

Но я знал, что это так. Очевидный факт не опровергнуть. Такое ощущение, словно я вернулся в детство, в тот момент, когда мы с братом открыли чёрную дверь: до самого конца ты не верил в это, и даже когда это случилось, всё равно не верил. Только через время, день, месяц или год, до тебя наконец-то дойдёт полное осознание всего ужаса. Так через пять лет я понял, какую чудовищную ошибку я совершил. И может, через несколько лет я так же посмотрю на себя сейчашнего и пойму, каким же слепым глупцом был, как же всё очевидно. Туман, мрак, пыль и тлен — вот пока всё каким казалось. Немыслимым. Это не могло произойти со мной, я не мог быть в пророчестве, как и брат, как и все остальные. Не мог.

Но это так.

Дьявол.

— Тоал.

Тёплая, родная — рука брата вернула разум в реальность, когда легла на моё плечо. Сам он выглядел так же ошарашенно, как и несколько минут назад, но всё же постепенно приходил в себя. Что-то странное с ним творилось, нечто тёмное и переменчатое, но я всё никак не мог уловить, что же именно. Холод — вот что медленно вновь меня наполнило. Спокойно встал, окинул всех столпившихся бесстрастным взглядом и с безразличным лицом двинулся на следующий урок, будто ничего и не произошло. К чёрту эти волнения, мысли и сомнения, к чёрту эмоции, к чёрту остальных, к чёрту. В этот миг привычный мороз меж лёгких и клапанов сердца вновь овладел мной, как и всегда, словно я никогда не учился в Академии, не подружился ни с кем, не стал сам меняться. В этот миг организм и внутренний мир жаждали чего-то того, что с самого детства со мной было — глыбу льда, а не человека. Подавитесь ей, жалкие отродья, пусть ваши мышцы окаченеют, тело замёрзнет, но не шелохнёт ни капельку тепла.

Быть вам погибшими на Антарктиде.

Но всё же ближе к концу дня лёд начался размораживаться. И причина тому вовсе не пройденные пары, заданные уроки, тренировки, сплетни или шутки близнецов. Собрание — вот что меня волновало. Даже если сегодня утром мне было стыдно за своё решение, то к вечеру я твёрдо уверился в правильности своего выбора. С Риком и Рени мы пришли к важному для себя выводу: никто и ничто не должно поменять нашего мнения. Если всем казалось, что изменить правила невозможно, это не значит, что это действительно так. Пока не попробуешь — ничего не выйдет, ничего не изменится. А от меня, от каждого могло зависеть будущее. Я был уверен, что наша революция спасёт в дальнейшем множество жизней, в том числе и моих детей. И даже если сейчас шла война, мы не могли точно знать, когда она кончится и кончится ли вообще. Поэтому действовать приходилось здесь и сейчас — не стоило откладывать на потом, ведь мы могли и не дожить.

— Как ты?

В лазарате пахло чистыми накрахмаленными простынями, влажными перьями и едва уловимым запахом крови. В окна стучал дождь: за последние дни погода испортилась, точно опомнилась, что уже не лето, а середина осени — надо нагадить этим людишкам, испортить настроение и затопить остров. Ветер дул с каждым днём всё сильнее и сильнее — так отчаянно он хотел снести большое золотистое здание Академии Огня и Света. Но оно упорно продолжало стоять, оберегая своих учеников... жаль, что не всех.

— Бывало и лучше.

Лука потёр лоб, которым всё же ударился в какой-то момент, как бы я ни старался его от всего обезопасить.

— Ты хотя бы помнишь, что произошло?

— Не помню, но понимаю, — он ждал дальнейших моих вопросов, но я не Феркад, не задавал их каждую секунду. — Рано или поздно это должно было случится. Я чувствовал, что приближается нечто тёмное и глобальное... а в таких случаях нужно пророчество, которое я могу из себя «извергнуть» в любой момент. Плохо, что это произошло прямо на уроке, где были все. Пачини, конечно, не скрывают, что обладают даром провидения, но всё же распространяться об этом не стоит. Нам и без того тяжело...

— Но уже ничего не поделаешь, — я не знал, как его утешить, ведь Лука для меня казался всегда самостоятельным человеком, не требовавшим поддержки.

— Расскажи, что... я говорил, — впервые я видел, чтобы Луке было страшно. И ведь не за себя, нет. А за нас.

Слова пророчества пеплом после сокрушительного пожара осели в сознании. Воспоминания были свежи и ярки, как раны на моих руках после осколков. Не забыть этот поистине пробирающий до костей момент жизни — ведь именно тогда решились все наши судьбы, определился смысл существования. Хотелось выжечь себе горло, когда я произносил эти сокровенные стихи, но я мог лишь неподвижной фигурой стоять под тусклым светом люстры.

— О боги.

Как только я закончил, Лука укрыл лицо в своих гигантских ладонях и не шевелился несколько минут. Я не давил на него, не торопил — прекрасно видно, какую муку ответственности испытывал сейчас парень.

— Порой я считаю, что мой дар и не дар вовсе, а проклятие. Банально так говорить, но это действительно страшно: когда ты надеешься на хорошее и веришь, что всё станет лучше, но предсказание будущего разбивает всё это одним махом. И даже сопротивляться этому уже никак невозможно, потому что все попытки приведут к тому, что было предсказано.

— Нужно только смириться, — сказал я и не смог удержаться от гримасы отвращения.

И Лука разделял мои мысли.

— Я всю жизнь боролся, — парень не без гордости осматривал свои многочисленные шрамы. — Я боролся с врагами, боролся за честь семьи, боролся за счастье сестры и матери, боролся в учёбе, боролся даже с самим собой. Не проходило ни дня, чтобы я не защищал кого-нибудь или не сопротивлялся своей жестокости. Каждую секунду я веду борьбу, потому что не в силах ни сдаться, ни смириться. Возможно, это неправильно, но я не могу по-другому. Не знаю, что это: природа, характер или просто гены, но точно знаю — до самой последней капли своей жизни я буду бороться за счастье.

— Даже если остальным будет казаться, что ты неправ, что ты жесток или глуп, — подхватил я его слова, понимая, что в этом мы были очень похожи.

Лука согласно усмехнулся, но его лицо не выражало ни капли веселья.

— Тебе ведь тоже стало стыдно, когда Миронов заговорил о революции?

Я сдержанно кивнул.

— Меня больше забеспокоило другое...

— Сандра? — быстро сообразил я.

— Верно. Она ведь ничего не знает, ни я, ни кто-либо другой не рассказал ей ничего о революции. И пусть дальше так и остаётся, как бы я ни не любил что-либо скрывать от неё. Но именно это меня и волнует: я не хочу, чтобы она подумала обо что-нибудь плохое. Не хочу видеть вновь её разочарование... и страх.

Как же я его понимал.

До сих пор мне снились иногда кошмары, как я изрезал всех зрителей во время раунда Состязания Трёх Факультетов, как ни одного из живых не осталось в Паломино по моей вине. А на окровавленных руках лежали Эфан, близнецы, Рени, весь Кров... и в их глазах застыл ужас.

Ужас от меня.

— Кстати, — решил я перевести тему, — нам уже пора.

На секунду Лука замешкался, точно всё же возникла мысль отказаться от затеянного, но уже в следующий миг он бодро встал с кровати и двинулся со мной по коридорам Академии. Никто ничего не должен заметить или заподозрить — нам предстояло быть очень осторожными и внимательными, чтобы проскочить мимо всех и дойти до леса, где мы когда-то играли в «Битву Сильнейших». Там нас уже ждали близнецы, Рик, Рени, двое каких-то парней, Илайн и Юрим. И при виде последнего я был слегка удивлён: никак не подозревал, что этот добродушный мужчина окажется замешан во всём этом весьма незаконном деле.

— Юрим был с нами заодно с самого начала, — увидел моё недоумение Лука, когда мы приближались к остальным. — Более того, он... считай, почти главный в этом деле.

— И его не раскрыли за всё это время?

Во взгляде друга читалось восхищение.

— Он слишком профессионально умеет скрываться.

— Но как?

Однако мой вопрос остался без ответа: близнецы радостно махали нам руками, пока надменный взгляд Рени изучал меня с ног до головы. Мы все оделись в обычную повседневную одежду, а не в учебную форму, и я чувствовал давно забытую лёгкость в белой футболке и в кожаной куртке цвета ореха.

— Никому ни слова, помните? — сразу после приветствий напомнила нам Илайн. — Никто ничего не должен знать, иначе нам всем грозит верная казнь.

— Мы — невидимки, — бодро поддержали её Разбойники.

— И никаким отцам ничего не рассказывать, — Рени не удержалась от соблазна меня задеть, но я оставался спокойным.

— И никаким братьям, — намекая на Феркада, вернул я.

— Про своего Эфана не забудь, — усмехнулась она в ответ.

— Кстати, в почему он не с нами? — близнецы переглянулись между собой и посмотрели на меня.

— Не уверен, что он встал бы на нашу сторону, друзья мои, — вежливо объяснил им ситуацию Рик. — Он слишком добрый для того, чтобы с кем-то по-настоящему сражаться, слишком светлый и правильный. Конечно, вряд ли он сдал бы нас, если бы узнал, но лучше не рисковать.

Конечно, он не знал о Тьме моего брата, но ведь Эфан действительно сам по себе был очень хорошим. Но порой... мне казалось, что Рик знал все наши самые тёмные секреты. Что он знал всё.

— Мы тоже были бы добрыми, если бы не любили кому-нибудь напакостничать, — Вэл с наглостью пихнул локтем меня в бок.

— Нас уже заждались, — терпеливо, но всё же с нотой озабоченности вернул нас к теме Юрим.

Илайн положила руку ему на плечо.

— Ты уверен, что справишься? Я так и не смогла найти заклинание, которое бы разрушило барьер острова...

— Да, я готов.

Запахло до боли знакомо — жжёный сахар и дёготь. А через мгновение из перчаток Юрима вырвалась причина запаха — Тьма. Такая же чёрная, шелковистая, сильная. Такая похожая на ту, что была у брата, но всё же в чём-то отличающаяся. Я не мог никак уловить, в чём именно, но чувствовал это сердцем, как бы ни удивился, что профессор Фейм оказался один из тёмных Магов. А у каждого из них своя Тьма действительно разная: внешне могла казаться одинаково, но характер, сущность самой Тьмы — индивидуальна для каждого. И у Юрима — смрившаяся, как и он сам.

Мы прошли через портал в молча построенном порядке, так что я оказался последним, кто зашёл, а затем и сам Юрим оказался с нами внутри Паломино. Мгновенно захлестнула ностальгия: длинная барная стойка, вдоль которой в ряд сидели несколько мужчин в ковбойских шляпах, душный запах алкоголя и табака, небольшие столики, вдоль которых сновали девицы в красивых платьях, красные прожекторы, освещавшие сцену, где я не так давно выступал с Эфаном... А теперь там стояли заранее приготовленные барабаны Вэла, две гитары и микрофон, предназначенный... мне?

— Сегодня ты запоёшь, великий музыкант!

Эмма появилась так неожиданно передо мной, что я на мгновение её не узнал, хотя она ничуть не изменилась: всё те же русые волосы, заплетённые в косу, всё те же хитрые зелёные глаза и всё та же загорелая кожа. Но я не успел выразить своего удивления, как она уже кинулась на шею Илайн.

— Родная!

Я не стал наблюдать за их поцелуем. Нет, не неприятно, просто привычка: столько лет наблюдая любовь между отцом и матерью, я не выносил целующихся людей. Что-то в этом было нечто нереальное, сюрреалистическое — мне просто этого никогда не понять. Никто не полюбит такого дьявола, как я...

— Слушайте, я сейчас пойду выступать с речью, — заговорил о программе вечера Рик, выглядя в тёмно-сером костюме тройка как настоящий диктор. — Назовите альтернативные варианты к «леди и джентльмены».

— Обожаемые друзья и терпимые знакомые, — с намёком на меня выдвинула свою идею Рени.

— Союзники, враги и те, о ком я ещё размышляю, к кому их отнести, — тут же отыартлся я.

— Товарищи-негодяи, — хихикнул Лем, но его брат придумал кое-что получше:

— Горячо приветствую всех тех, кому удалось проскользнуть мимо охраны.

Мгновение Рик смотрел на нас в полном ступоре, но через секунду рассмеялся. И я впервые слышал его смех — между искренностью и змеиным шипением.

— И зачем я вас спрашивал? — он покачал головой и вышел на сцену, одним только своим элегантным видом привлекая к себе внимание всех пришедших. — И так, глубоко уважаемые присутствующие, этим вечером мы собрались сегодня здесь, дабы поговорить о ближайших планах и пролить свет на одну ситуацию. Дело в том, что никакого Сильнейшего не существует. Для многих это уже не новость, но всё же, зачем всем нам понадобился Сильнейший? Ведь ничего из неоткуда просто так не берётся, господа и дамы. Ещё примерно год назад в Лондоне действительно пошёл слух о том, что видели сына Ориана Сайлеса, но именно, что просто слух. Но потом он резко пропал. А мы решили возродить его — не нечто новое и непонятное, а уже знакомое для народа, что играло нам на руку. За это время у Магов сложилось какое-то мнение о нём: кто-то не верил, кто-то не полюбил, кто-то восхитился. Но в том момент Сильнейший просто появился, а сегодня для многих он уже действующее лицо, которое может либо перевернуть мир, либо сжечь его. Для непосвящённых он таким и будет оставаться, что очень хорошо для нас, посвящённых во все тонкости, которые сегодня мы все и обсудим.

Дальше на сцену выходили то Норан, которого я был очень рад видеть, то Юрим, то ещё какие-то взрослые люди, то Илайн иногда даже вместе с Эммой. Они говорили о политике, об истории, о планах, строили теории и пытались вспомнить все подробности из жизни Ориана Сайлеса. В какой-то момент даже меня попросили выйти на сцену, где я спокойно всем выдал то, что мой отец, когда в разговоре заходила речь о нынешнем короле, постоянно бледнел и переводил тему. На этих и на ещё других моих словах, как представителя рода Блэйков, посыпались ещё теории, а когда Рени, как представительница Вандейлов, поделилась ещё семейными тайнами, то в Паломино стало слишком шумно и душно. Все жаждали найти уязвимое место в Ориане, вспоминали своих знакомых среди охраны и тех, кто жил в Дефенсоре, но постепенно то ли идеи иссякли, то ли уже все устали, и пришла очередь веселью, которого в жизни осталось и так мало.

На секунду я задумался над тем, что как непривычно будет выступать почти целым составом группы «Calva», ведь Эфана не было с нами. Так же непривычно было впервые за всю жизнь иметь от него собственную тайну, которая в последнее время нас стала отдалять друг от друга. Неприятно, это точно, но я не мог отделаться от предвкушения того, что наконец-то именно я буду петь на сцене, что люди услышат меня, что они будут апплодировать мне. Столько лет прошло... Порой в кризисные моменты я мог допустить мысль о том, чтобы выступать без Эфана, но тут же отгонял её. Мы были слишком дружны, слишком любили друг друга, слишком... не подобрать слов, чтобы описать все наши взаимоотношения, но выгнать брата из музыкальной группы по прихоти своего эгоизма — предательство на всю жизнь.

Клеймо дьявола, что не стереть ни кровью, ни смертью, ни жизнью.

Ничем.

— Мои хорошие гости! Встречайте величайшую музыкальную группу «Calva»! — слегка пьяным голосом закричала в микрофон Эмма и передала его мне.

В голове — сплошной ветер, музыкой играющий по стеклянным бутылкам. В венах — то ли пиво, то ли мартини. В глазах — туман мечты и гордости за себя и за близнецов, что зажигали в этот вечер вместе со мной на полную катушку. Я уже не помнил, что было вчера, совершенно не думал о завтра, а сегодня проходило слишком быстро, чтобы я что-то почувствовал. У меня в руках любимая чёрная гитара, а напротив — восхищённо вопящая толпа. Лука, Рик, Рени...

«Маленький мальчик загнан в угол. Помогите!
Он уходит в себя...»

Я кричал в микрофон и мечтал впервые быть услышанным. Но люди — малодушные существа. Они слушали поверхностно, думали субъективно и видели лишь иллюзии. Я натягивал струны гитары, чувствуя, как рвались нервы от адреналина, и хрипло вздыхал в конце каждой песни.

«Он цепляется за краешки реальности... но падает»

Так хотелось многое сказать... но кто станет копаться в чужой плоти?

«Падает в бездну»

Глаза закрыты — я абстрагировался от всей этой агрессии и холода, что слизнями ворчались внутри, и слушал только такт своей музыки, текст и стук сердца. Лицо не менялось, я лишь хмурил брови, выплёвывая слова песни в шаткий микрофон.

«Он уже потерял связь с реальностью. Закапывает себя, закапывает...»

Для остальных я просто пел на сцене, но если бы кто-то прислушался, то можно было бы понять, что прямо сейчас я отхаркивал всю ту термоядерную смесь из запёкшейся крови, разочарования в жизни и бесконечных попытках бороться.

«Пытается вернуть всё назад, но ничего не выходит»

Я почувствовал во рту вкус металла и даже быо не уверен, что эта кровь принадлежала мне.

«И никогда не выйдет»

Последние аккорды, тонкая трель на гитаре в конце — и я поднял взгляд, осматривая восхищённых людей. Грудь тяжело поднималась, горло охрипло, в ушах стучала то ли кровь, то ли собственные слова, но одно я увидел точно — прицел серых глаз. Рени глядела так внимательно, что почти не моргала. Не прыгала от восторга, не апплодировала, даже не улыбнулась — нет, не ненависть ко мне, а полная заинтересованность в тексте и мелодии. Заинтересованность мной. Её хмурые брови, поджатые губы, скрещенные под грудью руки — всё говорило о полном понимании меня.

И тут она слабо усмехнулась, и моё лицо тут же озарилось слегка смущённой улыбкой.

В этом помещении, заполненном различными звуками инструментов и криков, людьми и запахом алкоголя, меня сумели услышать.

Рени.

— Ты молодец.

Илайн имела вечную привычку выйти из тени в тот самый момент, когда ты не ожидал никого там увидеть. Её кожа была настолько тёмной, что во мраке она сливалась с чёрным коротким платьем и с кожаной курткой, одолженной у Эммы. Та курила недалеко от нас явно для того, чтобы уловить короткие фразы и быть на чеку для защиты своей девушки.

— Благодарю, — хриплым голосом после концерта ответил я и отпил холодного пива. Ещё в конце августа я стоял на этом же месте, но с Эфаном...

— Я поражаюсь тому, как много чувств ты показываешь на сцене, но так мало в обычной жизни, — Илайн с заботой коснулась моей кисти: руки холодные, как опасные воды рифа. — Ты ведь не обязан всё держать в себе постоянно, Тоал. Ты ведь знаешь, что всегда можешь выговориться мне или любому из Крова, что мы тебя поймём, поможем, примем таким, какой ты есть. Я понимаю, ты можешь мне не верить, но знай, сдерживать чувства — опасно. Это как ходить со взрывчаткой, у которой сбой во времени и она может рвануть в любой момент. Я ведь видела твоё лицо после убийства того бедолаги в августе, видела твою победу в первом раунде, но какой ценой...

— Лука мне уже говорил о жестокости, — открыл ей я этот момент, не скрывая своих дружеских отношений с этим итальянским великаном.

Илайн тут же меня поняла и чуть крепче сжала мне руку.

— Он пережил многое да и ты — немало. Но я хотела поделиться с тобой своим печальным опытом. Все говорят, что я странная, закрытая, властная... И это действительно так. Но у всего есть свои причины, Тоал. Не поверишь, но раньше я убивала очень многих людей. Раньше — это ещё в те времена, когда я не знала, что я Маг. Плохие дети из приюта научили меня пользоваться огнестрельным оружием — и с тех пор я никогда не расставалась со своим пистолетом. Напоминание о тяжёлом прошлом, которое тянет вниз... Но мне нет нужды смотреть вверх — там для меня ничего нет.

— А... Эмма?

Илайн покачала головой и заказала себе байцзю — китайскую водку.

— Она сама пережила многое, —женщина покосилась на свою девушку. — И мы с ней вдвоём тоже. Просто запомни, Тоал: если внутри тебя живёт жестокость, то будь ей другом, а не врагом. Правь ею, управляй, успокивай, приучивай. Как тёмные Маги пытаются контролировать Тьму, так и ты должен научиться контролировать свою жестокость. И другие эмоции тебе могут в этом помочь — не подавляй их. Лёд не вечен — рано или поздно он растает. Или его уничтожат.

— Что случилось в твоей жизни, чтобы ты такое говорила? — жутко захотелось мне узнать хоть что-то о её жизни, когда Илайн сама затронула эту тему.

Она медленно потянула свой напиток, пока я допивал пиво.

— Когда меня гнобили в приюте за цвет кожи и незнание других языков кроме китайского, я могла бы в подросковом возрасте стать кем-то по типу «героем», который защищал бы тех, кого обижали. Но я стала убивать всех, без разбору... Слишком сильно меня тяготила месть и ненависть ко всем людям. Так сильно, что никаких других чувств я больше не испытывала...

— Что же это остановило? — невольно заинтриговался я её слегка расплывчатым рассказом.

А в чёрных глазах — слёзы. Но не лились они по щеке, полной шрамов, не лились — лишь застыли в ужасе перед прошлым.

— Юрим, который узнал, что мы с ним были Магами. Это перевернуло всю мою жизнь: захотелось стать лучше, изучить все заклинания, быть самой умной. Это дало мне шанс всё исправить, ведь во мне всегда теплилась надежда. И мне удалось достичь успехов путём непомерных работ над собой и над учебниками. Каждый день я справлялась с агрессией, с жестокостью, с желанием всё бросить. Юрим помогал мне чем мог, но если бы не я сама — ничего бы не вышло. Пока не захочешь сам, ничего не заставит сдвинуться с мёртвой точки. И этот путь привёл меня в Академию, этот же путь свёл меня с Эммой и этот же путь, как видишь, привёл к хорошей работе, где я могу помочь таким потерянным в себе людям, как ты, Лука, Рени и остальные...

Я даже не знал, что мы были для неё столь близки.

— Кров Странных для тебя...

— Вы для меня как собственные дети, — она ладонью вытерла влагу с глаз. — Никогда бы не подумала, что я способна на материнские чувства. Столько времени жила без мамы, без любви...

— Мы тоже тебя любим.

Обнять — меньшее, что я мог дать для этой сильной духом женщины, что много-много раз была сломана и переделана. Поддерживать в такие тяжёлые моменты — пожалуй, моё призвание. Привычка взялась ещё с детства, когда надо было успокаивать Эфана, а затем — и близнецов после трагичной гибели их матери. И теперь кто бы ни оказался передо мной, всегда хотелось утешить, хотя порой мне казалось, что лёд не тронется не места, и я вместе с ним. Но он таял в таких случаях, таял так же быстро, как потом глыбой закрывал солнце и холодом губил всех.

И меня самого в том числе.