6. Войну пишут нелюди

Эльф

— Меня не обязательно было защищать.

Интересно, Урен всегда так благодарил? Этот парень, за всё утро не сказавший ни слова, только сейчас решил заговорить со мной после всего, что произошло. Замедленная реакция? Нет, скорее хитрый расчёт. Урен молчал не потому, что копил всё в себе, а потому, чтобы всё высказать человеку в самый подходящий для двоих момент: вроде бы и спасибо надо сказать, что ни от чего не отвлекал, но с другой стороны, до этого удобного момента можно уже до смерти измучиться мыслями. Меня, чего я сам не ожидал, волновало, почему Урен ничего мне не сказал после того, как я его «защитил», как он сам выразился. Но сейчас меня больше забеспокоило то, что я даже не подозревал, что со стороны это выглядило как защита — я просто решил высказать своё мнение и не делать поспешных выводов о моём соседе. Как-никак, а мне с ним придётся ещё жить продолжительное время... хотя уже уже выяснилось, что Гризеус не украли, а он сам исчез. И как такое возможно? С чего вдруг ему исчезать во Тьме после нескольких веков спокойного существования? Или же всё-таки кто-то специально это сделал, а не сам меч?

Загадки тянули меня за собой, тянули вперёд, тянули к стене, что ограждала от ответов. Тянули и манили, звали и шептали на ухо, сходили с ума и заставляли работать мозг, грызли сердце и грязью забивали лёгкие. Но на что мне нужно было пойти, чтобы преодолеть это препятствие?

Человек сам не знал, на что он был способен, вот только такие способности жили не в каждом. И как понять, существовал ли в тебе такой дар от бога или дьявол нагадил тебе в душу?

— Ты был не против, — заметил я, поднимая сердитый взгляд от чтения своих записей в тетради. — Если бы был сильно против, то сказал бы мне об этом, и я бы прекратил, — добавил я, не получив ответа на свои слова.

Вместо того, чтобы смотреть мне в глаза, Урен наблюдал за студентами, идущими на первый обед в Зал Трёх Факультетов, тогда как мы с ним стояли в коридоре, что вёл в противоположную сторону к лестнице наверх к комнатам первокурсников. Вблизи я разглядел тёмные синяки под его голубыми глазами, ведь Урен не спал ночью, как я сказал об этом на уроке. Он рыскал по своим вещам в пять утра, словно только в это время вспомнил о том, что что-то забыл. Но я был уверен, он ничего не забыл.

Просто Урен до жути странный. И молчаливый.

— Не надо было этого делать, — наконец повторил он, подтвердив мои догадки о нём.

— Это из-за того, что в Академии у тебя есть враги? — вспомнил я наш вчерашний короткий разговор после церемонии. Но парень вновь не ответил, что вывело меня из себя. — Слушай, Урен, ты сказал мне, что будешь меня защищать, хотя я не знаю от чего и почему, но я всё же решил защитить тебя сегодня утром и не вижу в этом ничего плохого. Ты совершенно не сопротивлялся Артуру, а он мог тебя запросто загнобить и испортить о тебе репутацию. Я же этого не захотел, поэтому и защитил, ясно?

Маленький прищур глаз — всё, что было на ничего не выражающем лице Урена, когда он повернулся ко мне. Пришлось немного откинуть голову, ведь ростом он был выше меня, но смотреть на его хвост из волнистых чёрных волос не хотелось — голубые глаза пленяли, как ещё незамёрзшее озеро в лучах зимнего солнца.

— Молчание — длинный путь для врагов, — задумчиво ответил Урен низким голосом. — Они не станут идти до конца, а вернутся в начало и оставят тебя в покое. Слова же — как дрова в костёр, заставляют продолжать говорить. Или «загнобить», как ты сказал.

— Хочешь сказать, что я ещё и виноват? — гнев полыхал в груди. — Ну спасибо! В следующий раз буду так же молчать, как ты!

— Но иногда слова всё же помогают, — продолжил как ни в чём не бывало Урен, не отрывая от меня взгляда, — и сворачивают короткий путь врага к длинному. А исход для тебя один — победа.

— А сказать «спасибо» было не легче?

Растягивая молчание, Урен посмотрел то на потолок, то на уже редеющую толпу студентов, то на далёкую лестницу, пока не остановился на Зале Трёх Факультетов за моей спиной, из-за чего парень всё же краем глаза наблюдал за мной.

— Ты соврал, что я спал, а ведь подозрения на мой счёт вполне реальны. Не боишься меня? — последний вопрос он произнёс жутким шёпотом.

Я по привычке нахмурился.

— Я ни в чём тебя не подозреваю. Более того, отчего-то мне хочется тебе доверять, Урен Вейд.

Тот вздохнул и, уже проходя мимо меня, проронил:

— Мне тоже тоже хочется тебе доверять, Феркад Вандейл.

Чёрной фигурой он присоединился к своему столу факультета Блэквульф, что находился по правой стороне столовой. Его никто не был рад видеть, его никто даже не заметил, в том числе и Рени, только Тоал смирил Урена мрачным взглядом и продолжил думать о чём-то своём. Интересно, скажет ли ему Урен заковыристую речь, подразумевая «спасибо», ведь Тоал тоже в какой-то степени защитил его? Но отчего-то я знал, что такого не будет. «Мне тоже хочется тебе доверять» — слова Урена тёплым ветром шевелили листья моих мыслей: так странно и приятно одновременно мне ещё никогда не было, да и чтобы кто-то хотел мне доверять — тоже. Но ощущение подвоха и недосказанности со стороны моего соседа заставляли чувствовать себя мерзко — северный ураган так и наровил превратить хорошее настроение в кашу из опарышей.

Какая же гадость.

— Эй, Феркад! — звал меня Лука со стола факультета Грейравен. — Мы тебе тут место пристроили, иди к нам!

— Как будто у меня есть выбор, — я раздасованно поглядел на свои недочитанные записи об электротехнике и, закрепив за ухом карандаш, направился к столу.

— Что тебе сказал Урен? — тут же заинтересовалась Сандра, как только я уселся напротив неё, так как мальчики сидели на одной стороне, а девочки на другой. — Он был благодарен тебе за помощь? Он и вправду ни в чём не виноват? А какой у него голос? А то я даже не знаю, как он звучит, потому что Урен всё время молчит!

— Со мной он тоже был не слишком многословен, — решил прервать я поток вопросов от вечно энергичной Сандры, — но всё же сказал мне спасибо.

— Bene!¹ — Лука выглядел рядом со мной как каменная глыба: такие большие у его тела были размеры. — А то я знаю такие истории про неблагодарных мальчиков.

— Правда? — не поверил я ему.

— Naturalmente! — согласился Лука и придвинулся ко мне, чтобы я услышал его слова. — Однажды мальчик заблудился. Он бродил часами, пока не забрёл в самую глушь и не остановился. На зов его плача прилетели три сестры, готовые спасти мальчика, если он поблагодарит их под полной луной, чтобы снять с них проклятье. Он согласился, но забыл об этом обещании от радости, когда вышел к своей родной деревне. Из-за истории о трёх ведьмах жители решили, что лес проклят, и его сожгли, а первому кинуть факел в лес дали мальчику. Умирая в огне, сёстры прокляли его: мальчик изо дня в день сжигался заживо. Он не ел, не спал, не рос... он оказался в аду. Ведь его убили как только он пришёл.

Я в ступоре глядел на парня, пытаясь соотнести образ безбашенного великана с этой мрачной сказкой.

Сандра рассмеялась.

— Опять ты за свои жуткие истории, Абрэмо!

— Твоё второе имя? — тут же догадался я.

— Классное, правда? — подмигнул Лука. — Невероятно красиво звучит, если бы так называлась моя фирма по изготовлению машин!

— Да, мой брат мечтает создавать новые машины! — с восторгом сказала Сандра, схватив меня за руку. — Представь, какие красивые модели он мог бы выпускать!

— А я мог бы тебе в чем-нибудь помогать, — невольно проникся я его мечтой. — Я вот хорошо разбираюсь в электротехнике...

Мой сосед хлопнул в ладоши.

— Буду знать! А теперь всё внимание сюда, друзья. Нам нужно многое обсудить, и на это у нас есть минута.

— Куда ты спешишь? — насторожился я, не донеся до своего рта ложку с супом.

— Я-то не спешу, а вот у вас всех просто до смешного короткая концентрация внимания.

— Что-о-о? — возмутилась Сандра, слегка качнув кудрявой головой.

— Почему я не банан? — спросил Лука с таким лицом, словно ничего важнее этого не существовало.

— Потому что твоё ДНК человеческое, — с умным видом произнёс я, отложив ложку. — Тем не менее, тебе должно быть приятно знать, что у тебя есть пятьдесят или шестьдесят процентов ДНК банана.

— Ого, спасибо! — искренне обрадовался парень, но его сестра тут же задалась новым вопросом:

— Подожди, ты хочешь сказать, что некоторые люди на десять процентов больше бананов, чем другие?

Я невольно улыбнулся уголком губ её наивному предположению. Я прекрасно понимал, что всё это лишь глупые шутки для того, чтобы отвлечься от плохих мыслей и странной тревоги, что ночным монстром поселилась в воздухе Академии. Всё это — лишь яркая оболочка, как подарок, запакованный в самую красивую коробку, пока внутри находилась бомба.

Бомба боли, слёз и пережитых ужасов.

Ибо войну писали нелюди.

— А ведь бананом было бы всё равно лучше, чем человеком, — с тяжёлым вздохом подпёр рукой я щёку. — Бананам совершенно без разницы, в каком мире они живут и что творится вокруг них.

Лука заговорил на итальянском, чтобы не все понимали наш разговор.

— Я понимаю, о чём ты, мой товарищ. Быть бананом лучше во время войны, даже съеденным, чем убитым где-нибудь далеко от своей родины...

— У тебя кто-то пострадал от этого? — вырвалось у меня прежде, чем я полностью осознал, что не стоило бы этого делать.

— Это было ещё в тридцатых годах, — махнул рукой собеседник, но в синих глазах проскользнула боль, — мой дядя Давид тогда жил в Германии, а Гитлер как раз недавно стал новым канцлером. Дочь Давида вступила в национал-социалитическую партию из-за того, чтобы работала медсестрой. После крупной ссоры с отцом она донесла на него, и моего дядю отправили в Дахау. А ты ведь знаешь как там, да? — он огляделся, чтобы увериться, что нас никто не подслушивал, и шёпотом продолжил: — Это сейчас ясно, что там самая настоящая тюрьма для противников Гитлера, а тогда это ещё называли «воспитательно-трудовым лагерем». Там через два месяца дядя умер. Так далеко от Италии... и нашего родного городка.

«В парламенте приняли новый закон»; «Гитлер призывает гордиться тем, что мы — немцы»; «Новые запреты...»; «Фюрер готовит новое оружие»; «Россия будет побеждена» — эти заголовки я видел каждый день, когда в дом приносили почту прямо из Берлина. Всё это я слышал миллионы раз, когда отец с матерью обсуждали планы для национал-социалитической партии. Всё это было до омерзении мне знакомо: и Дахау, и евреи, и становление Гитлера канцлером, а потом и фюрером, и война, и Россия, и множество историй, где тысячи и тысяч семей становились несчастными или полностью убитыми.

Всё это — один сплошной кошмар, который никак не мог наконец-то закончиться.

Сначала я это поддерживал. Звучало очень логично: мир должен избавиться от нечистой крови, в особенности Маги, что стали слишком часто вступать в брак с простолюдинами, а каждый человек должен до самой смерти сохранять патриотизм своей стране и гордиться ею. Но потом... война — слишком жестокий метод для решения проблем. Слишком кровавый, слишком гадкий, слишком... бесчеловечный.

Не существовало ничего хуже войны.

И как жить в таком мире, где тебя могли убить за одно только слово?

— И ты всё прекрасно понимаешь на итальянском, а, Феркад? — тронула меня за рукав Сандра, чтобы отвлечь меня от истории её брата. Да и самого его тоже отвлечь от горя. И себя.

И я её прекрасно понимал.

— Да, — уверенно подтвердил я.

Она посмотрела на меня большими от удивления глазами, словно само море-око наблюдало за маленьким песчаным берегом — такой удивитпльный цвет её радужек.

— Каждое слово?

— Каждое-каждое.

— А сколько языков ты знаешь? — с ещё большим энтузиазмом спросила Сандра, заметив, как Лука невольно прислушался к нашему разговору.

— Довольно много, а если быть точнее, то больше двадцати,— не скрыл своей гордости я, — и хочу знать ещё больше, camarada².

У девушки глаза чуть ли не вылезли из орбит.

— О богиня Фрея! Как такое возможно?! Тебе ведь всего пятнадцать!

— У меня феноменальная память, — не стал скрывать я, что делал очень редко. — Я помню все те лица пропавших людей, что висят на столбах. Помню имена героев нашей страны, что написаны в газетах. Помню каждую новость, каждую прочитанную книгу, а что-то выучить для меня — лёгкое дело: один раз прочитал и уже выучил. Я отлично помню твой вчерашний наряд: лёгкое платье с цветочками, ромашка, у которой ровно двадцать два лепестка, руна Туризас для защиты и украшения от «Coro»: блестящие броши и широкие браслеты. А пахла ты пшеницей и цветами лаванды. Я помню абсолютно каждую мелочь. Я помню всё, — и тихо поаторил на норвежском: — Jeg husker alt.

— О Хейдмалль, я просто обязана сфотографировать человека, который всё помнит!

Я не стал сопротивляться её неожиданному желанию, поэтому лишь с неизменно хмурым лицом наблюдал за тем, как Сандра доставала из своего кожного чехла, висящего на шее, фотоаппарат «ФЭД-2»: широкоугольной светосильный объектив и телеобъектив расширяли возможности камеры, делая её универсальной, а жёсткая конструкция корпуса давала фотографу возможность выбирать любую точку съёмки. Кроме того, можно было использовать одну и ту же камеру для всех видов фотографической съёмки: от портретной до архитектурной. Я читал о таких, разбирал и собирал заново, пока отец окончательно не сломал мне назло, и точно знал, как они устроены внутри, хотя меня больше интересовало радиотехника.

Однако меня никогда не фотографировали — никому это не было нужно, в том числе и мне. Вспоминать обо мне никто не станет, разве что только Рени. А всем остальным — плевать. Родным — так тем более. Для них я — ходячая машина, а не человек. Для них я — бесчувственная тварь, способная только на злость.

Я — гнев и ярость.

Яблоко в моих руках оказалось внутри червивым, но даже оно выглядело свежее и притягательнее, чем моё, покрытое язвами трусости и плющом лживых слов, сердце. Кровь ядовита, разум отравлен, а глаза — потухшие факелы, скованные этой чёртовой логикой.

«Как же хочется чувствовать себя живым. Живым ч-е-л-о-в-е-к-о-м»

Вспышка — и Сандра сфотографировала меня, а затем протянула мне мой портрет.

— Это ты!

Надежда запрещала по швам, голос сломался, а руки так и тянулись к лицу, чтобы расцарапать его в кровавое месиво. Я не любил смотреть на свою внешность.

Правильнее сказать — ненавидел.

Потому что я урод. Потому что я не такой красивый, как остальные. Потому шрам показывал мою слабость, а не храбрость. Потому что мой отец слишком часто мне говорил, какой я убогий. Потому что чужие люди слишком громко смеялись надо мной.

Я хотел разорвать себе кожу голыми руками, переломать рёбра и покопаться в своих внутренностях, ведь сестра мне всегда говорила, что у меня была душа. Говорила, что красивая. И я отчаянно нуждался посмотреть на ту часть, что являлась не такой отвратительной, как та, что снаружи.

Я хотел быть красивым.

Я хотел быть собой.

И я... просто хотел, чтобы меня любили.

— Что с тобой, Феркад? — донёсся до меня обеспокоеннвй голос Сандры. — Что случилось?

Я не смог выдержать образ её доброго лица и желания мне помочь. Отвернуться — вот что я сделал вместо благодарности.

И заметил на себе изучающий взгляд Урена.

Правитель

Пальцы отбивали по столу ритм «Прекрасной Америки»³, пока мозг постепенно пытался придумать новую мелодию. Что-то такое, во что можно было вложить свои нынешние проблемы, где можно было найти выход и почувствовать сердцем, что требовалось сделать для своей свободы. Но стены продолжали давить, запахи разной еды затуманивать разум, а эта жуткая трещина, где раньше стоял Гризеус, так и манила в свою темноту...

«Ты так сильно хотел пробуждать в других надежду, что не заметил, как стал могильным алтарём»

Отсутствие меча — не важно, украли его или нет — начало перемен, ждали ли мы их или нет. А я... ждал их, но совершенно не ожидал, что они начнутся так скоро. Поступление в Академию — уже немалое изменение в жизни, но ещё и пропажа Гризеуса, которым когда-то обладал мой дальний родственник, сворачивала мой путь в беспросветный мрак. Трещина в полу — тому доказательство. Трещина теперь и в моей... душе? Разуме? Сердце? Как назвать то место, где зияла чёрная дыра и засасывала внутрь всё, что находилось снаружи?

«Не следуй за мной — я потерян, потерян, потерян...»

— Я слышал о том, что произошло на уроке профессора Фейма, — сидящий рядом со мной парень заметил мою вражду с Артуром, который передразнивал меня за то, что я стучал по столу из-за песни в голове.

Я даже не повернул голову в сторону незнакомца.

— Тут все обо всём слышат, так что мне совершенно без разницы.

— Но ты ведь так доблестно защитил Сандру Пачини, а заодно и Урена Вейда, — напомнил незнакомый парень таким гладким голосом, что располагал сразу к себе. — Разве ты не считаешь себя после этого в какой-то степени героем или просто «хорошем парнем»?

— С чего вдруг мне себя считать хорошим? — мрачно усмехнулся я. — Провоцировать человека на драку совершенно не по-геройски.

— Смотря что для тебя значит быть героем, — аккуратно сказал молодой человек.

— Для этого нужно хотя бы быть добрым, а я таким не являюсь.

— К счастью или к сожалению?

— А есть разница?

Я наконец-то глянул на этого парня: на вид старше меня, белые волосы, тёмно-серые глаза, которые из-за своих небольших размеров казались чуть прищуренными; чётко очертанные скулы, словно кто-то на холсте сделал самую глубокую тень на вытянутом лице с широким лбом, ямочкой на подбородке и крупноватым носом; длинный шрам пересекал уголок влажных губ, а золотое кольцо в ухе напоминало моё собственное. Этот парень выглядел как ангел-наставник, к которому привели множество детей и оставили решать, какой способ воспитания лля него лучше всего подойдёт.

И узнать его решение — вот что мне предстоит выяснить, если придётся. А придётся ли...

— Я Рик Каллан, второкурсник, — представился он, пожимая мне руку.

— Тоал Блэйк.

— Твой отец как отреагировал на эту стычку? — вежливо спросил Рик, аккуратно отодвигая от себя пустую тарелку.

— А тебе какое дело?

— Я наслышан об Элдине Блэйке как о храбрейшем Адском Охотнике, который спас множество жизней, несмотря на свою тяжёлую судьбу, — с почётом ответил собеседник. — А также мне интересно знать, как ведут себя отцы, когда их сыновья вытворяют такое.

— У тебя не было отца? — сухо спросил я.

— Я жил с матерью, а про отца ничего не знаю.

Рик сказал это с лёгкой горечью в голосе — щит сильного человека, загнавшего боль от утраты в мясорубку и стойко живущего дальше, несмотря на трудности всей своей жизни. Судьбы людей никогда не были просты — лишь до какого-то момента человек мог жить вполне счастливо, но рано или поздно тропа становилась всё уже и труднее, а узнать, что там впереди, возможно было только пройдя свой путь до конца.

До самой смерти.

Мне не было жалко своего нового товарища, скорее я просто его понимал: Маги всегда теряли кого-то из близких, а во времена войны утраты стали обыденностью... Как же бесчеловечно. Как же до тошноты бесчеловечно. От самого себя — я обесценил чужое горе просто потому, что ещё сам никогда с таким по-настоящему не сталкивался. Когда человек жил без бед, весь мир казался простым, как дважды два. Но когда печаль впервые заползала в открытое настежь окно сердца... мир тут же становился врагом.

Иронично.

— Не знаю, может, есть отцы и получше, но мой вечно чем-то недоволен или слишком печётся обо мне с братом, что ужасно меня злит. Он ругал меня за то, что я чуть ли не полез в драку с Артуром, потому мистер Вагнер потом отчитывал моего отца за это.

— Как-то твой папа думает только о себе, — слегка разочарованно пробормотал Рик, опустив взгляд на свою газету, которую читал до нашего разговора.

— Вот и я тоже об этом подумал: он даже не сказал мне, как ты, что я смог кого-то защитить, он просто тут же стал меня во всём обвинять, даже не узнав, что на самом деле произошло и из-за чего, — тут я осёкся, осознав, что лучше так много не говорить о своих проблемах чужому человеку.

И Рик это сам заметил.

— Я тебя понял. А что сказал брат? Его ведь Эфан зовут, да?

— Да, — всё ещё сохранял бдительность я. — Он хотел лишь остановить меня, чтобы я не лез в очередную драку. Как всегда заботится, но хотя бы не так дотошно, как отец.

— А друзья? — парень слегка поднял толстые брови.

— Из друзей у меня только близнецы.

— Которые Лонг? — Рик указал на стол Уайтхорса, расположенный напротив нас.

— А есть ещё?

— Тут есть только близнецы Судзуки, — он перевёл свой палец на факультет Грейравен, где сидели два совершенно одинаковых японца.

На секунду я даже удивился их присутствию: война с Японией сделала некоторых японских учеников в Кастосе врагами, из-за чего их отправили обратно на родину, и с тех пор я не видел ни одного японца. Как бы Маги ни пытались отгородиться от войн простолюдинов, всё же рано или поздно они заражались идеями о собственной безопасности и применяли меры, даже если никто ни в чём не был виноват.

Стадное чувство — одно из самых сильных эмоций, что полностью контролировало людей.

— Разбойники как всегда мной восхищались и говорили, как сами бы расправились бы с Артуром, — не стал я сильно распространяться о наших отношениях на всякий случай. — В общем, радовались, как всегда.

— Получается, из вашей четвёрки только ты один попал в Блэквульф, — Рик предельно внимательно меня разглядывал и слушал. — И это никак не повлияло на вашу дружбу? Что ты не сидишь рядом с ними за столом и что ты в какой-то степени отдалился от них?

И только сейчас я по-настоящему задумался об этом. А ведь правда, я единственный из нас, из нашей нерушимой группы «Calva», оказался в другом факультете. И повлияло ли это как-то на нашу дружбу? Лем и Вэл не пригласили меня с Эфаном на вечеринку первокурсников, но это вовсе не из-за разделений на факультеты. Но... близнецы ведь каждый раз при виде меня чуть ли не ломали мне шею от радости, а Эфан навсегда связан со мной родственной связью и тёмной тайной. Однако прошёл всего один учебный день, который мы все четверо пытались провести как обычно, но вот что ждало нас дальше...

Что бы там ни было в будущем, мне отчаянно хотелось надеяться, что всё будет хорошо.

— Мы дали друг другу клятву, что всегда будем вместе, — так холодно заверил я собеседника, что кожа на секунду покрылась мелкими мурашками.

— Клятву на мече? — как бы невзначай спросил Рик и сделал глоток холодного чая.

— Зачем? — слегка удивился я его словам, ведь даже не предполагал такого. — Мы доверяем друг другу целиком и полностью и для нас нет ничего важнее нашей дружбы.

И это правда. Эфан, Лемюэль и Ловэль — моя семья, часть меня самого. Без них я не смогу жить, как они без меня. Каждый из нас нужен друг другу, как пазл или как машина. Мы — единое целое.

И я искренне верил, что так всегда и будет.

— О, здравствуй, дорогая Рени, — поприветствовал Рик присевшую напротив меня девушку.

Она села как королева: прямая осанка, длинные волосы убраны назад, движения сдержаны, чтобы никого не задеть, но во всём чувствовалась уверенность в себе вместе с высокомерием, словно она должна была сидеть не рядом с нами, а на собственном троне.

Вот только и я хотел занять свой престол.

— И тебе привет, Рик, — Рени перевела полный ненависти взгляд на меня. — Так жаль, что мы учимся в одном факультете, придётся терпеть твою самодовольную рожу и рыжую макушку каждый день за столом, тролль.

— Я тоже весьма и весьма не рад тебя видеть, ведьма, — я глянул на наручные часы Рика. — До конца обеда у нас осталось двадцать минут.

— Лука подготовил загадки и передал их мне, — Рик достал из нагрудного кармана чёрного пиджака сложенный листочек. — Кто больше даст правильный ответ, тот и выиграл. Начинаем?

— Давай, Тоал, жги! — закричали на всё помещение близнецы, сложив руки «рупором» вокруг рта.

— Мы всегда на твоей стороне, Рени! — замахали в поддержку Сандра и Лука.

Эфан мне просто улыбнулся, показав большой палец вверх, а многие другие что-то ещё говорили и желали удачи, из-за чего в зале поднялся шум. Преподаватели, которые сидели за небольшим отдельным столом, попытались их перекричать и успокоить, но я заметил, что им самим интересно, что выйдет из нашего с Рени нового спора.

И мы начали борьбу за первое место.

— Завязать можно, а развязать не получится, — зачитал Рик как можно громче, чтобы всё слышали. — Что это?

— Разговор, — почти сразу ответил я, на что Рени зло зарычала.

— Что имеет голову, но не имеет мозгов?

«Близнецы», — хотелось в шутку сказать мне, но соперница меня опередила:

— Сыр, лук или чеснок.

— Правильно! — коротко улыбнулся Рик и продолжил: — Кто говорит на всех языках?

— Кто-то по типу Феркада, — задумчиво пробормотала Рени.

— Эхо, — ответил я.

Но это оказалась лишь разминка. С каждой загадкой становилось всё сложнее и сложнее, секунды раздумий превратились в минуты, а вместе с нами думали и весь Зал Трёх Факультетов. Мы набирали очки по очереди, не давая друг другу и малейшего шанса на победу. Такое впечатление, что игра не умственная, а физическая, а за поражение — реальная смерть, а не гибель собственной гордости. Загадка за загадкой мы продвигались вперёд, а уровень сложности становился всё выше и выше — я поражался тому, как мой мозг придумывал такие ответы, до которых, пожалуй, самые гениальные учёные не догадались бы. Но и Рени была невероятно умна и не показывала ни единой лишней эмоции, только твёрдую вера в свою победу.

Но выиграл в этот раз я.

— Загадки закончились, — неожиданно объявил Рик, когда до конца обеда осталось меньше пяти минут, — А баллов больше набрал Тоал Блэйк.

— Один один! — закричали счастливые близнецы.

— Ты ему ещё покажешь, Рени! — мгновенно захотела утешить её Сандра.

— Ненавижу тебя! — не обратив ни на кого внимания, кроме меня, вспыхнула Рени. — Ненавижу!

— Я так понимаю, ты тоже играла с братом в загадки? — ровным голосом спросил я, скользнув взглядом по Феркаду, сидящим под эмблемой серого ворона, что олицетворял Грейравен.

— Ты посмел меня выиграть, засранец! — её веснушчатые щёки стали пунцовыми. — Ты вновь унизил меня!

— Значит, да, — спокойно сделал вывод я.

Рени стукнула кулаком по столу.

— Естественно, да! И ты наверняка со своим братом тоже!

Я кивнул головой.

— Не отрицаю, но в прошлый раз всё же выиграла ты, а не я, поэтому счёт один один.

— В прошлый раз ты посмел насмехаться надо мной даже после моей победы! — не утешило это Рени, что зло сверкала серыми накрашенными глазами.

«Прости за это», — хотелось неожиданно мне извиниться, но тут вовремя на весь Зал раздался ораторский голос мистера Вагнера:

— Итак, дамы и господа! Первокурсники и второкурсники! Преподаватели и уважаемые люди! Как все уже заметили и как все уже знают, Гризеус исчез, а теперь вместо него эта безобразная трещина, навевающая страх. Но бояться нечего! Администрация Академии обязательно найдёт Гризеус уже очень скоро и вернёт обратно, а также никто из вас не должен никого подозревать! Среди нас нет никаких врагов, нет тёмных Магов, нет воров или, что ещё хуже, убийц. Гризеус не допустил бы такого и вы бы не учились здесь, поэтому требую спокойствия и только спокойствия! Всё уладится и всё будет хорошо! И главное, не забывайте, на какой вы стороне: Академия Огня и Света, как и все Маги, против фашизма и совершенно не разделяет взгляды Адольфа Гитлера. С нами наш король, Ориан Сайлес, и мы на его стороне. Но неизвестный Маг, что появился на борту «Огнесвета», мог запудрить вам мозги, поэтому мы хотим отдохнуть предупредить: если кто из вас захочет пойти против короля... будет казнён.

____________
¹ Вот и славно! (итал.)
² Товарищ (исп.)
³ America the Beautiful (англ.) — американская патриотическая песня. Оригинальный текст этой песни впервые опубликовали ещё в 1895-м году в церковном издании. Музыку к этой песне написал Самюэль Уорд в 1882-м году, а в начале XX века подтекстовали светскими стихами малоизвестного литератора Кэтрин Ли Бейтс (1895-1929). Популярность «Прекрасной Америки» стала расти начиная с 1930-х гг.