1. Кровью первого убийства

Правитель

— Мы должны это сделать.

Ночь — прекрасное время для музыки. Только она могла рассказать о звёздном небе в самых ярких словах, показать всю красоту чёрного дремучего леса, окружавшего старинный особняк, скользить по надгробным плитам, вычищенным до блеска, впитываться в тёплый воздух конца августа и шелестеть в первых пожелтевших листьях. Ночь — то самое время, когда можно не думать о поступлении, о скорой тяжёлой учёбе, о новых знакомствах, о войне — всё это можно загнать в угол, захлопнуть дверь на замок, задавить и заглушить. Ночь и музыка — таблетки, помогающие от головной боли. От ран на сердце. От измученной души.

Только вот не существовало никакой души — в этом я был чётко уверен. Не было её, не было. Ни у кого. Ни у меня, ни у родителей, ни у будущих одногруппников, ни у немцев, ни у русских, ни у нашего короля. И даже у моего брата не было души, хотя он, пожалуй, самое невинное существо на свете. Он — сама доброта, чистота и забота. По сравнению с ним я всегда чувствовал себя лжецом и подлецом, которого надо немедленно посадить за решётку. Зло так и исходило из меня — казалось, именно в ту ночь и я впитал в себя всю тьму, которая заменила белые струны моей души на чёрные. А затем душа совсем исчезла, растворилась в темноте, убила саму себя.

И меня заодно.

— Мы? Тут нет никаких нас. Тут есть только ты и твоё желание вновь сбежать из дома.

Эфан, как всегда, смирил меня нравоучительным взглядом, но это никогда не выглядело так грозно, как должно бы быть, особенно если учесть, что брат оказался ниже, чем я. Но всё же после таких слов я ещё сильнее ощущал себя последним гадом. И всё потому, что не я обладал тьмой, не я, не я...

Лишь моральной.

— Ты же знаешь, мне тошно здесь находится, особенно летом, — как поговорку отчеканил я. — Сейчас Лос-Анджелес так красив, а мы здесь торчим уже который год. Тебе самому это не надоело?

Эфан обвёл задумчивым взглядом кладбище и закинул голову, отчего луна озарила его красивое лицо, покрытое веснушками.

— Тут чувствуется свобода, — вдохнул он свежий воздух полной грудью и прикрыл веки. — Тут красиво, тихо и уютно. Тут чувствуется что-то доброе, ласковое, родное. Будь моя воля, я бы никогда отсюда не уходил, ведь потом нам и так придётся постоянно быть в городе и редко бывать тут, дома.

— Не знал, что ты такой сентиментальный, — совершенно равнодушно бросил я, не особо вникая в его слова. — Так мы сделаем это или нет?

— Я же знаю, что ты жить не можешь без концертов и музыки, — серьёзно сказал брат и улыбнулся. — Конечно, сделаю, куда мне деваться?

— В зад, если не откроешь сейчас портал, — мрачно изрёк я.

Эфан лишь мягко усмехнулся, сделав это так обворожительно, что, не будь мы одни сейчас на кладбище, а где-нибудь на балу, все представители женского пола упали бы от такой идеальной красоты. Даже я невольно задержал взгляд на его кудрявых светлых волосах, прямых бровях, пухлых губах и идеальных чертах лица — парень казался воплощением древнегреческого бога Аполлона, даже с таким же журчащим, пленящим голосом. И почему он не любил музыку так же сильно, как и я? Ведь только благодаря его голосу и моей виртуозной игре на гитаре мы заработали приличное количество денег и немалую славу в Лос-Анджелесе. Однако Эфан почему-то этому никогда не был сильно рад, но выступал вместе со мной или с близнецами не через силу, а просто без того удовольствия, которое получал я.

— Ты ведь понимаешь, что рано или поздно родители поймают нас на этом?

— До сих пор не поймали, и потом не поймают, — расслабленно махнул я рукой, следуя за братом в портал тьмы.

Мы никогда не говорили о той ночи. Никогда не обсуждали, ничего у друг друга не спрашивали, не уточняли что-либо у родителей, а те сами нам ничего не рассказывали. Я помнил все подробности уже смутно, но точно знал, что после того случая Эфан неведовым образом стал обладать тёмной магией, которую, на самом деле, нужно было специально призвать. Но Эфан не призывал её. Более того, кажется, это она призывала его... как бы жутко это не звучало. Я не хотел думать о последнем варианте, но чем чаще я заставлял брата использовать тьму для перемещений, тем больше и больше я об этом размышлял. Мне не давала покоя мысль, что во всём этом было что-то не так, хотя, казалось бы, всё оказалось не так. Но со временем привыкаешь. А когда привыкаешь, не можешь заметить все странности.

Вот так и я никак не мог заметить, что же здесь не так.

Портал нас вывел на одно и то же место, что и всегда: Вествудское кладбище с немногочисленными надгробиями, окружёнными невысокими деревьями. За небольшими домами ярко красовалась луна на чистом тёмном небе; ночной, немного остывший воздух проникал в лёгкие, а вместе с ним и тишина. А ведь ещё недавно были беспорядки из-за слишком объёмных костюмов мексиканцев, но всё это мы с семьёй благополучно пережили, как и атаку самолётами, которая была зимой в прошлом году¹. И даже не скажешь, что сейчас шла война — так тихо и мирно всё казалось вокруг. А где-то там — люди стреляли в друг друга, бились за клочки земли, отступали и вновь атаковали... а ведь пошли слухи, что и Маги хотели начать войну.

— Где в этот раз концерт? — отвлёк меня от мыслей непринуждённый голос Эфана.

— Тут недалеко.

Мы неспешно зашагали вдоль Вествуда, наслаждаясь последним днём отдыха, ведь послезавтра уже начнётся сентябрь. А там — новая жизнь, которую я так долго ждал. Новые силы, способности, знания. Новое всё. Нетерпение переливалось в радость, а этот коктейль — в глупый страх того, что всё окажется не так, как я ожидал и как мне рассказывал отец. Глупый, глупый страх. Ненавижу бояться. Когда я был маленьким, я постоянно чего-то боялся, но сейчас — нет. Я стал намного храбрее. И хочу стать ещё более храбрым.

Бесстрашным.

— Ладно, тут далеко, — я остановился, а вместе со мной застыл и брат. — Даже очень.

— Тогда зачем соврал?

Я отвёл от него взгляд, вздохнув.

— Хотел подумать.

— Тогда куда нам? — безобидно спросил он.

— В Северный Голливуд, в клуб Паломино². Он открыт специально для Магов.

Эфан нахмурился, пытаясь прикинуть, куда создать портал, а уже через минуту мы оказались в нужном месте. Вина вгрызлась в глотку на несколько секунд — я не любил, когда брат часто использовал тёмную магию, потому что мне казалось, что она всё больше и больше наносила чернильные краски на его душу, как бы я её ни отрицал. Но с другой стороны, вот уже несколько лет он использовал тьму и с тех пор не стал злее, не сделал ничего плохого и не использовал её для своих целей, а только для моих. Вот поэтому я так и корил себя — только из-за моих прихотей мы оказались сейчас ночью в Лос-Анджелесе, тогда как должны были уже давно крепко спать далеко отсюда, в нашем особняке.

Во всём виноват я.

— А вот и эти популярные музыканты!

Нас окликнул чей-то хриплый голос: это оказалась лет двадцати с небольшим девушка, одетая непривычно не по моде: шорты и полосатая розовая с жёлтым футболка. Да и сама она выглядела не так, как все: русые волосы заплетены в косу, над большими розовыми губами тонула в загорелой коже родинка, в прямых бровях сверкало в красном свете кольцо, а серо-зелёные глаза прикрыты солнечными очками, хотя на улице уже давно была ночь. Но она мне понравилась всей этой необычностью и казалась какой-то знакомой, будто родственницей знаменитости.

— Тоал и Эфан Блэйк, верно? — с немецким акцентом спросила она, как только подошла, и даже не дождалась нашего ответа, как уже продолжила: — Я одна из администраторов Паломино, Эмма Коллинз. И сразу без вопросов: да, я дочь главного Магистра Кастоса, но не надо мне тут об этом каждый раз напоминать, ясно?

От удивления и от напора девушки мы не успели даже слова вымолвить, как к нам уже подошла другая молодая женщина и нежно положила руку на плечо Эммы.

— Они не дураки, родная, — китайский акцент немного резал слух. — И хорошо держат язык за зубами, верно?

Намёк был предельно понятен — что бы здесь ни происходило, никому ничего рассказывать нельзя. Мне стало не по себе, и я пытался скрыть это от пронзительных чёрных узких глаз второй женщины, которая выглядела старше Эммы лет на пять. И сам её вид говорил о том, что эта незнакомка пережила очень многое за такое большое количество лет: на тёмной коже правой щеки, словно высушенные колоски на зёрнах какао, тянулись к глазу три жутких шрама, точно от лапы дикого зверя, а короткие чёрные волосы, с трудом достовавшие до подбородка, прикрывали маленькие серьги и идеально сочетались с лёгким летним платьем цвета ночного неба — таинственная странница, в глазах которой навечно застыли страдания и боль. А было ли там место чему-то другому, светлому?..

— Илайн Чжао, — заметив мой изучающий взгляд, представилась женщина, — помогаю Эмме в работе с клубом. И это я вам прислала приглашение сюда.

— Благодарим вас за это, — как всегда взял на себя роль вежливого джентльмена Эфан.

— Я слышала вашу музыку и хочу сказать, что мне очень понравилось, поэтому и пригласила, — честно сказала Илайн. — Здесь можно отлично продвигать ваше творчество.

— Хотите, чтобы мы несколько раз здесь дали концерт? — с нотой настороженности спросил я, тогда как был довольно рад этой новости.

— Если получится, — фыркнула Эмма с таким видом, будто уже знала, что могло случится в будущем, и от этого была раздражена. — Неизвестно, что придёт в голову моему отцу и захочет ли он меня в очередной раз где-нибудь запереть...

— Но не об этом сейчас, — поспешно оборвала её женщина и указала рукой на сцену. — Можете начинать готовиться. Через десять минут начинаем.

Я успел только протиснуться между двумя полными мужчинами, как Эфан уже вцепился мне в плечо и остановил среди небольшой площадки клуба.

— Тебе они не показались странными? — с подозрением окинул стоящих у барной стойки девушек Эфан. — Такое впечатление, будто они давно нас знают или скрывают что-то очень важное.

— Не стоит видеть во всём подвох, — холодно ответил я, желая уже поскорее начать концерт.

Парень лукаво улыбнулся.

— Это ты у нас любитель во всём выискивать подвох.

— А сейчас мне не до этого.

И с видом важного человека я наконец-то дошёл до широкой сцены и вынул свой чёрный Gibson ES-150. Изящная, дорогая, до блеска начищенная гитара — мои руки, моя голова, моё сердце, мои эмоции. И душа? Только когда играл на этой красотке, я давал шанс душе, что она существовала. И может быть, даже во мне. Но определённо я знал точно — вместе с музыкой оживали эмоции.

Эмоции, эмоции, эмоции...

Когда каждый день используешь их на полную катушку, не замечаешь, как они важны. А когда так нечасто выпадает шанс снова хоть что-то почувствовать, понимаешь, как это прекрасно. И ценишь каждый миг. Поэтому я так любил музыку: она дедала меня другим, изменяла мысли, переливалась от косточки к косточке, дёргала за нервную систему как за струны арфы, будоражила кровь, отплясывала в сердце и оставляла мурашки по коже. Поистине волшебное чувство. И куда более волшебное, чем та магия, которую я привык видеть каждый день.

Музыка — то лекарство, которое активировало мой спасательный центр и возрождало борьбу эмоций с равнодушием.

Вот только я не был уверен, что так будет продолжаться бесконечно. Рано или поздно что-то из этого меня погубит. По крайней мере, уж точно не сделает по-настоящему счастливым. А всё почему? Потому что счастливые люди не писали слова для новой песни, не слушали до полуночи Луиджи Леньяни³ или ту же самую «гитарную леди»⁴. Их раздумья не были связаны с мыслями тех дураков, которые страдали от собственного бессилия и называли себя бездарностью. Счастливые люди не давились мёртвой улыбкой, провожая друзей опечаленным, режущим взглядом. И не жалели счастливые люди о прожитой жизни, их слова не наполнены привычным холодом и ядом.

Может быть, я никогда не буду счастлив, но кому это нужно? Кому это интересно? Никому. Лишь я буду ныть самому себе в своих же песнях, мне другого не суждено. А другие посмотрят и скажут, что я глуп и бездушен. Или жесток и безумен. Много ли разницы...

Не так ли?

— Готов? — добрый голос Эфана вновь выдернул меня из раздумий.

— А сам как думаешь?

Я оглядел толпу, которая казалась кровавой в красном свете из-за прожекторов, светящих нам в спину. Вокруг стало темно, кто-то попивал алкоголь за столиком в углу, другие же с интересом нас рассматривали, жадно ожидая чего-то необычного и громкого — лишь бы отвлечься от ненужных мыслей, ведь в желудок уже не лезло никакое пиво.

Как же я их понимал.

Сигнал от Илайн — и мы начали выступление. Духота сменилась потом на чёрной футболке, становилось невыносимо жарко и не только из-за нашего движения, но из-за танцев публики. Кто-то подпевал, узнав мелодию, кто-то качал головой в такт, кто-то энергично размахивал руками — людям нравилось. Нравилось. Нравилась наша музыка. Нет, моя музыка. Эфан лишь пел слова, которые я сам сочинил, и играл на гитаре далеко не так виртуозно, как я. Но его голос пленил всех: зрители с восторгом рассматривали этого кудрявого светловолосого паренька, почти забыв обо мне.

И так каждый раз. Каждый раз...

Но потом всё исчезло — я полностью отдался музыке, забылся в ней, растворился. Звучало моё гитарное соло, и ничего в этом мире не существовало кроме меня и музыки. Я оказался един с ней, един с каждой нотой, един с каждой дрожью струны.

Един, един, един.

Я и музыка — одно целое. Струны. Ноты. Слова...

«Никогда, никогда ты не один в этом мире. Планета Земля служит домом для людей. А смерть одинока... так одинока. Ты тоже, ты тоже, ты тоже»

— Божественно! — кричала Илайн и хлопала в ладоши вместе с довольной Эммой, курящей сигарету. — Просто божественно!

Я не понял, когда зал взорвался аплодисментами и радостными криками. Песня за песней — я потерялся в потоке времени и даже не заметил, как покраснели пальцы от быстрой игры на гитаре. Кто-то пожимал руку Эфану, благодаря его за отличную музыку. А обо мне вновь все забыли — как тень звезды, чёрная и мёртвая. Никому не нужная. Обида ощущалась так остро, что ярко выделялась на фоне других вспыхнувших эмоций, а ведь их было бесчисленное множество... и как всё это умещалось в нервной системе человека?

— Вот, держи, — Эмма неожиданно резко подошла сзади меня и протянула пачку денег. — Совет от Илайн: лучше не уходить сразу.

Я сдержанно кивнул головой, насторожившись от её слов, и быстро взял деньги. Всё ещё чувствуя себя странно возбуждённым и полным моральных сил, несмотря на физическую усталость, я поспешил к барной стойке, чтобы как можно скорее глотнуть хоть какой-то жидкости.

— Ты отлично сыграл, — как всегда решил поддержать меня Эфан. — Честно. Я никогда так не сумею.

— Тебе и не надо, у тебя красивый голос, — уже без какой-либо обиды махнул я рукой и сделал глоток холодного пива.

— Просто я чувствую себя каждый раз так неловко, когда ко мне все подходят, а к тебе нет, — признался брат, заказав только чашку чая. — Конечно, эти люди не знают, что именно ты сочиняешь все наши песни и отвечаешь за всю группу, но всё же мне неловко.

— Зато ты это признаёшь, а не начинаешь зазнаваться, как это любят делать близнецы, — хмыкнул я, слизывая с губ пенку и замечая на себе любопытные взгляды нескольких девушек.

— Они же просто ведут себя как дураки, абсолютно несерьёзно, ты же знаешь, — подбадривающе улыбнулся Эфан, делая глоток горячего чая.

— Надеюсь, в следующий раз нам удастся выступить вместе с ними, так получается куда лучше, чем когда мы просто вдвоём.

— Не могу не согласиться, братик.

— Эй, я всего лишь на десять минут младше тебя! — шутливо показал я ему язык.

Наш разговор неожиданно прервал шум. В один момент многие разом вдруг загудели и встали вокруг стола, на который забрался молодой мужчина лет тридцати с тёмно-красными длинными волосами и такого же цвета глазами — Норан ди Флэйн, местный алкоголик, который несколько раз помог нам продвинуться со своим творчеством в барах, где чаще всего он бывал.

— Вы слышали о пропавшем сыне короля?! — то ли безумным, то ли пьяным голосом орал Норан. — Слышали о сыне Ориана Сайлеса?!

Все заворожённо на него уставились, и мне тоже стало интересно. Неужели у короля Магов и вправду был сын? Ведь Ориан Сайлес — тёмный Маг, который силой свергнул предыдущего правителя и занял трон Магов. Говорили, когда-то он любил, и любил так сильно, что убил свою любовь. И это не было ни капли печально, если знать, как жесток этот человек, как бесчеловечен и коварен: столько людей погибло, сколько зрелищ было и огромное количество крови, виселиц и гильотин. С одной стороны, Верховный Магистр упростил Законы, по которым жили Маги несколько столетий до этого, но, с другой стороны, всё стало только хуже, а ещё к этому прибавлялось жуткое хобби правителя: вместо привычных виселиц он изобретал всё новые и новые способы убийства обвиняемого. И каждый раз всё более жестоко и изощерённо.

А ведь находились и те, кому это нравилось, кто соглашался с Орианом и называл его самым лучшим королём за все времена. Но я изучал историю Магов, знал её на отлично и мог с уверенностью сказать, что некоторые короли до этого монстра были куда лучше. Верховные Магистры передавали власть своим сыновьям, племянникам или младшим братьям, и максимальный срок службы составлял восемнадцать лет — столько было лет, когда погиб единственный сын самого первого короля Магов. И ведь этот срок с каждым днём всё приближался, а у Ориана не было никого из родственников — он один на целом свете.

И тут вдруг неожиданно появился сын. Вот только нужен ли ещё один монстр на престоле?

— Никто не знает, как выглядит его сын, но многие слышали о его существовании, — продолжал интриговать публику Норан. — Он собирает армию против своего отца, чтобы свергнуть его за предательство и занять трон. Он называет себя Сильнейшим, и он тот, кто наконец-то избавит всех нас от тёмного правления Ориана Сайлеса. Ведь неизвестно, собирается ли король вообще передавать кому-то власть или хочет навсегда остаться на троне. Но Сильнейший — наш шанс на новую светлую жизнь! На жизнь без страха, без всех этих глупых нововедённых Законов, без смерти и мрака! А самое главное — жизнь без тёмных Магов, которых становится с каждым днём всё больше и больше, ведь это уже не запрещено. Какая глупость! Столько самоубийств из-за Тьмы, столько вспышек тёмной магии, столько смертей ни в чём не виноватых людей! А всё из-за одного изменённого Закона! А если перечислять все ужасающие последствия других изменений? Ведь за шестнадцать лет правления Ориана чего только не произошло! И ни одного серьёзного восстания против него, вы заметили? Так может, его сын — как раз то, что мы ждали, чтобы одолеть Ориана Сайлеса?

Гул, крики, согласия — после его речи люди резко оживились, начали толкаться и заказывать себе новых алкогольных напитков в предвкушении эпичных зрелищ. Я же был полностью согласен с Нораном, потому что уже давно замечал за собой неприязнь по отношению к Ориану и его пристрастиям к жестоким смертям преступников. Из-за него умерли несколько моих знакомых и даже один друг, из-за него мучились многие мои одноклассники, родственники которых тоже пострадали от окровавленных рук короля. Трагедии ещё не настигли меня самого или моих ближайших родственников, но я был уверен, что когда-нибудь это рано или поздно произойдёт. Так почему бы не устранить угрозу до того, как она ужалит?

— Да! Надо свергнуть его! Свергнуть! — кричали многие в толпе.

— Он добрый король! Он сделал много чего хорошего для нас! — возражали другие.

— Тихо! Он убьёт всех нас, если узнает, о чём мы тут разговариваем! — испугались немногие третьи.

Я хотел найти взглядом Эмму, которая должна была остановить весь этот хаос, пока он не перешёл границы, но вдруг заметил её поднимавшейся на стол к Норану.

— Сильнейший жаждует отомстить своему отцу! — гордо прокричала она. — И многие уверены, что он сможет убить Ориана. Разве вам не хочется, чтобы кровь перестала течь реками и исчез страх быть убитым на площади на глазах у всех совершенно ни за что? Сейчас в мире идёт война и разве это уже не знак того, что и нам пора вступить в войну и пойти против Ориана Сайлеса?

— Так нельзя! Это революция! — кто-то в ужасе закричал в толпе.

— Именно! — яро согласился Норан. — И мы её выиграем!

Он продолжал что-то ещё говорить, но меня вдруг отвлёк тревожный голос Эфана:

— Мы должны уходить, Тоал. Срочно.

— Почему? — искренне удивился я, так заслушавшись ораторов, что с трудом приходил в себя.

— Сейчас начнётся драка, — оглядев возбуждённую толпу, ответил брат. — Нам нужно как можно скорее возвращаться.

Я даже не успел возразить или хоть что-то понять, как он потащил меня к выходу, расталкивая по пути людей, а я запоздало пытался сохранить в целостности и сохранность мою гитару.

— Они шпионы! Шпионы противного Сайлеса! — вдруг переградил нам дорогу лысый мужчина средних лет в рубашке и брюках.

— Мы музыканты, — просветил я этого недоумка. — Мы устали и хотим отдохнуть.

— Что же раньше не ушли? — взвилась какая-то карга. — Послушали тут революционные сплетни и решили донести до Сайлеса, да?

— Я вот об этом и говорю! — закивал лысый.

— Оставьте их в покое, они ничего никому не расскажут, — железным тоном прервала спор Илайн, тёмной тенью появившись рядом со мной. — Они за нас.

— Да, — неожиданно резко согласился я, проигнорировав тяжёлый взгляд Эфана.

— А как вы докажите? — не поверил лысый. — Они врут, они точно врут!

— А вы сами не шпион, дундук вы этакий?

На секунду на лице лысого отразилась такая рассеянность, будто его разоблачили, а затем он резко бросился на меня, намереваясь задушить. Натренерованный до безусловных рефлексов, я неосознанно вытащил из заднего кармана нож, который всегда с собой носил, и вонзил до самой рукояти в грудь мужчины. Миг — и всё замерло. Удивлённая толпа размылась, мир покачнулся, а в центре лишь ярко выделялось алое пятно чужой крови на рубашке. Тело начало медленно оседать, пока не распласталось на полу.

Убийство. Убийца. Чудовище.

За всю жизнь мне мало удалось убить кого-либо, потому что Нечисти по никому неизвестной причине стало слишком мало на улицах Лос-Анджелеса, а простолюдинов и тем более Магов я никогда не убивал. Да, Нечисть — это тоже по сути обычные люди, заболевшие «вирусом», из-за которого они пили кровь, чтобы не сойти с ума, и имели определённые способности — метки, самые распространённые из которых были, к примеру: по телу несколько ртов, из которых выделялась слизь; крылья летучей мыши из спины, щупальца из кожи, тело светилось, затвердевание кожи и многое другое. Но Магов с самого детства учили уничтожать Нечисть, как вечно заклятых врагов, ведь те могли «заражать» людей укусом. Но убивать простолюдинов или Магов, совершивших ничего против Законов, было запрещено.

А я только что убил. Нарушил Закон. Стал убийцей. Окрасил руки алый цвет кровью первого убийства. Я, а никто-либо другой.

Я, я, я.

Как так получилось? Но вместо вины в грудной клетке разлилось совершенно странное чувство — что-то между властью и удивлением от самого же себя. Как глубоко я прогнил внутри? И ведь за этим вопросом скрывался куда более устрашающий: смогу ли я после этого убить кого-то ещё? И многих ли?

— Он был шпионом, — Илайн перевела с трупа беспощадный взгляд на возмущавшуюся женщину. — Схватить и убить её.

Этого зрелища мне увидеть не удалось: меня быстро выволок на улицу Эфан, который скрыл нас обоих во тьме.

_____________

¹ «Битва за Лос-Анджелес» — название, данное современными историками инциденту, связанному со слухами о нападении противника и последующим заградительным огнём сил противовоздушной обороны, который произошёл в ночь с 24 на 25 февраля.

² Клуб Palomino был музыкальной площадкой в ​​районе Северного Голливуда в Лос-Анджелесе. Он открылся в 1949 году и был самым известным клубом кантри-музыки в Лос-Анджелесе на протяжении десятилетий, закрывшись в 1995 году.

³ Луиджи Леньяни был итальянским гитаристом-виртуозом, певцом, композитором и художником.

⁴ Мария Луиза Анидо — аргентинская гитаристка, композитор и педагог.