20. Куда приведут чувства

Правитель

— Когда домой вернется Джон,
Ура! Ура!
Сердечно встретим мы его,
Ура! Ура!

Песни — это живые люди, что могли тоже и любить, и ранить, и убить. У каждого человека была «своя» песня, которая могла делать ему больно или наоборот — поднимать настроение. С ней могли быть связаны воспоминания, ассоциации, мнимые прикосновения — вся прошедшая до этого момента жизнь. Но музыка могла и затянуть, будто бесконечный повтор пластинки, которая всё бежала и бежала круги...

— Мужья и дети закричат,
И женщин потеплеет взгляд, 
Веселья час охватит нас,
Когда вернется Джон.

Круг первый — лишь начало песни, а в голову уже стучало множество воспоминаний, связанные с ней.

Круг второй — сопротивление бесполезно и ничего не остаётся сделать, как впустить их. И это — словно принять удар на себя.

— Курантов колокольный бой,
Ура! Ура!
Добро пожаловать домой,
Ура! Ура!

Круг третий — всё потемнело, распалось, оковы проиграли адским мучениям, что ворвались в раскрытое сердце пламенной армией мертвецов.

Круг четвёртый — не дать слезам течь, не дать им кислотой прожечь кожу, не дать ни им, ни себе свободы. А счастливые воспоминания били всё больнее и больнее, скручивая каждую нервную клетку в жестоком спазме.

— Спешит толпа его друзей
Цветами встретить поскорей,
Вдвойне мы станем веселей,
Когда вернется Джон!

Круг пятый — раскалённой цепью обжигали страдания, что становились лишь сильнее. Так хотелось сорвать кожу с себя — с таким же успехом хотелось всё остановить. И получилось бы, но песни копились, копились, копились — до той самой, что стала пределом.

Круг шестой — ломка или просто ломаешься как ветка? Остановить или уже поздно, хоть и сопротивляешься? Что-то между — и вовсе не золотая середина, лишь чёрная погибель.

— Пусть будет встреча торжеством,
Ура! Ура!
Мы выпьем и еще нальем,
Ура! Ура!

Круг седьмой — вслушайся в слова, мальчик, ты только вслушайся — они будто въедались в разум, запоминались наизусть, навсегда, на подкорку мозга, как бы ни хотелось их порой забыть...

Круг восьмой — вот уже кончились солёные подтёки, зато появился ком в горле — с таким чувством придётся остановить пластинку, чтобы не захлебнуться до конца.

— Венок из лавра припасен,
Героем каждый восхищен,
Мiръ от веселья возбужден,
Когда вернется Джон.

Круг девятый — нужна замена, как когда-то кто-то заменил тебе того человека, из воспоминаний.

Круг десятый — что-то нашлось, но ведь знаешь, что потом новая песня превратиться в тот же самый круг. Никогда не выйти из цикла, никогда.

— Возлюбим всех своих друзей,
Ура! Ура!
С друзьями вместе мы сильней,
Ура! Ура!

Подумай, мальчик, внимательно подумай: стоит ли возвращаться к прошлому, если настоящее двигало вперёд? Песни тоже тянули на дно и оставляли неизлечимые раны. Но и порой радовали — или воспоминания, связанные с ними. Выбрать то, что будет лучше для тебя, — вот что важно. Не нужно добивать себя чем-то — это не выход, я пытался там найти, но... в жизни ещё найдутся люди или события, которые захотят меня добить. Я ещё силён — и это нужно сохранить для самого же себя, как бы ни казалось это невозможным.

Но вот сохранятся ли другие...

— Мы настежь распахнем сердца,
Встречая нашего бойца,
И каждый станет веселей,
Когда вернется Джон!¹

Конец — мощный, громкий, полный аплодисментов. Столь радостная песня, но внутри себя я только что прошёл все эти десять кругов. По привычке гордился своей группой, гордился своим мастерством из музыки для хора сделать игру на трёх инструментах, гордился красивым голосом Эфана, гордился выступлением, гордился собой, но...

Это лишь самообман.

Вся сцена, все эти орущие люди, соревнования, победы — как яркая обёртка, тогда как внутри всё совсем иначе. Внутри ложью лился яд, расхаживали проклятые души, плевались обидами призраки-вороны. Не стоило винить этих людишек — они хотели развлечься, отдохнуть, перестать волноваться и просто жить. Они любили мою музыку, любили смотреть за соревнованиями, любили впечатления, любили наслаждаться течением временем. А ведь это время могло резко оборваться. Если бы все знали, что два студента были убиты, что на войне погибали люди, что готовилась революция против Ориана Сайлеса, что мир полыхал огнём — не было бы сейчас той непреодолимой радости, что испытывали все присутствующие. Знай они правду, страх был бы в их глазах, а не безумное возбуждение. Все уже соскучились по дракам и эпичным зрелищам — жаждали крови, не замечая, как уже купались в ней.

Мои друзья — вот кто это понимал. Кров бодро поддерживал, Разбойники изо всех делали счастливые лица, тогда как Эфан лишь по-доброму улыбался публике. Но это всё маска — ведь я видел его неестественно горящие глаза, когда сегодня утром застал его в уборной. Мы не сказали друг другу ни слова с момента ссоры, но настолько чувствовали близость, выробатанную с самого детства, что без слов договорились вместе сыграть и не показать ничего между собой ни перед близнецами, ни перед кем другим. Порой я поражался, как мы с ним до сих пор не читали мысли друг друга: столько общего в нас обоих было, столько деталей, мелочей, разговоров, прижатий плеч, невесомых поцелуев. Порой мне казалось, что мы были ближе, чем просто братья — даже не единое целое, а некое существо из мира абстракций и иллюзий. Порой мы были намного выше, чем все остальные люди — не физически, а духовно. Где-то там, я верил, наши — души? — переплетались настолько крепко, что никогда не разорвать эту связь.

Но глядя на реальность... я видел лишь точку невозврата, определяющую нас всех на обречённость.

И, конечно же, верную смерть.

— Многоуважаемые присутствующие! Любители острых ощущений! Болельщики и просто друзья! Товарищи многонационального народа! — как и в прошлый раунд Состязания Трёх Факультетов, директор начал выпендриваться перед собравшимися Магистрами. — Как я уже объявлял несколько дней назад, Лука Пачини, к сожалению, не может продолжать соревноваться в Состязании Трёх Факультетов, поэтому было решено дать шанс выиграть его сопернику: Алану Кингу! Состав остальных участников, которые прошли предыдущий раунд, не менялся. Итак, в нынешнем раунде шестерым участникам, где три девочки и три мальчика, нужно будет вновь пройти лабиринт, но уже другой, и победить противника уже не в кулачном бою, а на мечах. Важное правило! Нельзя смертельно ранить врага, можно лишь немного покалечить! Раз это всем понятно, то тогда всем удачи выжить! Начали!

Аплодисменты вновь заполнили помещение, но были теперь не такими сильными, как после выступления группы «Calva». Уже через пару минут к соревнованию приступил Эфан и его соперница из факультета Уайтхорс — и сердце мгновенно сжалось под новыми натисками переживаний. Давно уже надо было себе признать, что не получится больше оставаться всегда непреклонным к каким-либо чувствам. Та ледяная крепость, что я строил с самого детства для защиты собственной психики, уже во многих местах рухнула, треснула и подтаяла: события нападали, солнце несчастий палило, земля нагревалась от пламени сдерживаемого цепями дракона, олицетворяющего ярость и жестокость. С поступлением в Академию я старался вести себя так же, как и всегда — и это почти работало, вот только до того момента, когда убили Луку. Уже неделя прошла с того дня, а я до сих пор не вернулся к своему холодному течению. И не только гибель друга на это влияло, но что-то ещё, что-то такое нежное, тёплое, яркое по отношению к...

Нет, нет, нет, не думать о ней.

Лучше подумать над тем, как извиниться перед братом. Всего день прошёл, а внутри уже всё пожрали черви совести. Я прекрасно чувствовал, что Эфану нужна моральная поддержка, что он нуждался во мне, ведь я всегда оказывался рядом, когда ему было плохо. И сейчас мне самому было противно от себя, от нашей ссоры — это так глупо по сравнению с теми глобальными проблемами, что происходили в мире. Но даже осознавая это, люди продолжали жить так, будто у них есть время на долгие обиды друг на друга. А время-то всё текло...

— Эфан.

Мне до чёртиков хотелось назвать его просто «брат», но я понимал, что это не самая лучшая тактика. Порой я остро ощущал, как непривычно и даже неправильно называть его по имени — он мой, дьявол дери, брат. И важнее его у меня никого не существовало.

— Что?

Слишком резко заговорил, слишком жуткими казались его карие глаза: Эфан сейчас совершенно не походил на самого себя — скорее обезумевшая жестокая копия, чем что-то похожее на человека, которого я знал с самого детства. Не вовремя, не здесь, не сейчас, не в таком состоянии — я знал, что лучше вообще не начинать извинения, а попробовать потом, но больше не оставалось сил выносить это молчание и столь громадные проблемы брата с контролем. Сейчас встретились с ним в раздевалке после его битвы, а когда потом увидимся — неизвестно. Кто знал, когда наступит конец света.

— Я могу тебе хоть триста раз сказать, что не знаю, что с тобой происходит, но всё равно хочу извиниться перед тобой за слова, сказанные сгоряча.

Эфан выглядел относительно неплохо: из-за побитого вида и кровоточащей раны на щеке не былы заметны тёмные мешки под глазами, почерневшие пальцы, будто испачканные в чернилах, давно не мытые волосы, кончики которых в некотрых местах потемнели. Я давно не видел, чтобы брат приводил себя или свою часть комнаты в порядок, он постоянно где-то пропадал, по ночам шептал в темноте и пялился в потолок, а иногда и вовсе исчезал внезапно во Тьме. Никогда до этого Эфан не использовал свою силу по собственному желанию, так что это открытие — новый толчок к переживаниям.

— Зачем извиняться за правду? — каким-то дёрганным голосом сказал он. — Я ведь тоже тогда не лгал. И ты это прекрасно понимаешь.

— Я сказал слишком грубо, можно было бы обойтись и без... фамилии матери, — сохранил я каменное лицо, но не голос.

— Но ты сказал это, потому что тебе завидно, — Эфан на мгновение злорадно улыбнулся, чего я раньше за ним никогда не наблюдал, — и просто не можешь никак смириться...

На секунду захотелось поспорить, не согласиться, уйти, но я ведь прекрасно знал, что это правда. И бессмысленно было бы считать иначе.

— Да, согласен, такое бывает, и ты это прекрасно знаешь, — невозмутимо пожал я плечами. — И в этом никто не виноват: ни ты, ни мать, ни кто-либо ещё. Так просто сложились. Поэтому я и хочу попросить у тебя прощения.

— От того, что я тебя прощу, ничего не изменится, — тут брат внезапно впал в меланхолическое состояние. — От того, что ты будешь снова как-то меня поддержать или успокаивать, ничего не изменится. Ты мне ничем не можешь помочь, как ты этого не понимаешь?

— Но я не могу смотреть на то, как ты страдаешь, не могу ничего не делать, не могу просто так взять и отвернуться от тебя, — больше со злостью, чем с отчаянием ответил я.

— Ты уже отвернулся от меня, как и каждый в этой проклятой Академии! — бросало из одной эмоциональной стороны в другую брата. — Вы просто никчёмные, ничего не понимаете, даже ничего не видете из того, что вижу я... что видим мы.

— Сыновья.

Я обрадовался и огорчился появлению отца, когда тот зашёл к нам в раздевалку, пока сражался на соревнованиях Алан Кинг и его соперница. Первое чувство возникло из-за того, что больше не придётся оставаться наедине с братом, с которым даже мне становилось не по себе. А второе — потому что хотелось выяснить, почему это Эфан вдруг заговорил о себе во множественном числе. Только если действительно в него кто-то вселился... или вселялся.

— Что ещё? — с такой же интонацией, как когда-то и ко мне, обратился парень.

Отец сразу понял, что что-то не так, но не подал этому вид.

— Я и не сомневался, что ты снова выиграешь, сын мой, — почти искренне улыбнулся Эфану он. — Уверен, Тоал тоже одержит победу.

— Что хочешь? Снова неумело поддержать или всё же сказать что-то дельное? — уже потихоньку набиралась во мне ярость.

— Я просто хочу с вами поговорить, мы не чужие друг другу, мы родственники, — Элдин сразу решил показать свой серьёзный настрой. — Я могу долго вам говорить о том, что волнуюсь за вас, что надо быть осторожнее, что в Академии оказалось не всё так просто, что надо держаться вместе, но вы ведь всё равно меня не послушаете.

— Потому что мы это и так прекрасно понимаем, — говорил я один и тот же ответ. — Если ты не заметил, то мы никуда и не лезем, ничего не делаем, следим за близнецами, иногда лишь выступаем с музыкой. Что ты так за нас волнуешься? Мы вообще примерные ученики, особенно Эфан.

— А это?

Элдин вдруг схватил меня за руку и развернул её ладонью вверх, показвая нарисованный Глаз Крова. Конечно, он мог уже давно заметить, хотя мы особо и не скрывали от других этот знак. Иногда одногруппники могли поинтересоваться, что это, зачем и откуда, но многим было плевать.

И жаль, что отец не из таких оказался.

— Это не означает ничего опасного, — неожиданно спокойно сказал Эфан, отстраняя отца от меня и на ходу выдумывая ложь: — Мы просто состоим в клубе любителей музыки и книг, иногда собираемся, что-то обсуждаем. А этот рисунок... ну, просто побаловались.

Я видел, что Элдину не особо понравилось объяснение, но он не подозревал подвох.

— Я видел этот же знак у Вандейлов и...

— Снова ты про них, — закатил я глаза, даже не дослушав его. — Серьёзно? Сейчас ты будешь говорить, чтобы мы вышли из клуба, потому что там есть Рени и Феркад? Или что мы из-за них состоим в какой-то секте?

— Я ничего из этого не собирался говорить, — старался не выходить из себя мужчина.

— У тебя на лице это написано.

— Я просто за вас волнуюсь, разве так сложно понять? Вот Эфан понимает это, верно, сынок?

Но тот выдал совершенно не то, что мы ожидали.

— Лучше бы ты сказал, что ты от нас скрываешь. Что скрываешь от меня.

Элдин застыл с тихим ужасом на лице, которое за последние дни пополнилось новыми морщинами и локонами седых волос, что ярко выделялись среди рыжих.

— О чём ты?

— Не придуривайся! — Эфан со злости топнул ногой, и в тот же момент упала с верхней полки чья-то футболка. — Я знаю, что ты скрываешь своё прошлое, что ты сделал когда-то что-то ужасное, что ты темнишь и многое пытаешься утаить, но одного ты не учёл: мы знаем о чёрной двери. Знаем о Тёмной Книге.

Никогда в жизни не видел такое потрясённое лицо у отца, как будто перед ним из теневых дверей вышла сама Смерть и заговорила о будних заботах, словно так происходило каждый день. Он вдруг показался мне совсем молодым, наивным, испуганным мальчиком, который всего лишь хотел, чтобы его страшную тайну никто и никогда не узнал. Но люди ведь не могли жить спокойно, когда понимали, что от них что-то скрывали. Они начинали докапываться, расследовать, спрашивать, не осознавая, какую боль причиняли другим и какие последствия могли понести все действия. Вот так и Элдин: он всего лишь надеялся, что мы станем Охотниками и навсегда забудем о запретной двери. И никак не ожидал, что о ней вспомнят сейчас, спустя столько лет и в такой неподходящий момент...

Пешки сдвинулись с мест, король открыт, близится мат — это уже не игра в карты, это шахматы на смерть.

— Значит, в ту ночь, восемь лет назад, вы всё-таки открыли чёрную дверь?

— Голоса, — Эфан с жутким видом ткнул указательным пальцем себе в висок. — Они прекратили звать меня только тогда, когда я коснулся Тёмной Книги.

— Нет, нет, нет, такого не должно было быть, нет, — Элдин несколько раз сжал в руке свою перчатку, как по привычке когда-то сжимал пачку сигарет. — Всё должно было быть нормальным...

— И я тоже должен был быть нормальным? — надавил Эфан, который почувствовал, что двигался в правильном направлении.

— Что?..

Взмах руки, лёгкое понижение градусов в комнате, почти бесшумное колыхание в воздухе — и мрачный зов вырвался на волю, непроглядное отчаяние человечества, все грехи, убийства, пролитые реки крови.

Тьма.

Впервые я увидел её только тогда, в ту зловещую ночь. Во второй раз — когда брат слишком сильно разозлился и выпустил из себя этот жуткий чёрный дым, обвивающий тебя как нечто самое сокровенное. Это произошло далеко не сразу после открытия чёрной двери, мы даже не знали, что Эфан с того момента обладал чем-то поистине тёмным. Ещё маленький светлый мальчик. Ещё такой добрый, весёлый, милый, послушный ребёнок, который очень сильно хотел дружить и со мной, и с близнецами, и с учениками, и со всеми на белом свете. Невинное существо, жаждующее мира во всём мире.

Демон.

Вот кто сейчас передо мной стоял. Я не узнавал собственного брата — и от этого становилось больно до рези в лёгких. Тьма окутала не только воздух вокруг Эфана, но и мою грудную клетку: стало нечем дышать, в горле першило, будто насыпали пепла, а в желудок забили тысячи окурков. Гадко, неестественно, тошно. Казалось, всё было ещё знакомое, но в то же время разительно отличалось: бедность кожи, злющий взгляд, чернота пальцев и, боюсь, сердца Эфана. И самое страшное — Тьма стала сильнее.

Она заживо поглощала моего брата.

— Я никогда её не призывал, но всегда ею обладал, — Эфан плавно пошевелил рукой по воздуху, и тьма последовала за ней, как послушная собачка. — Почему так? Почему я такой странный? Почему мне не суждено быть полностью на стороне добра? Почему я обладаю Тьмой? Почему Тёмная Книга звала меня?

— Так это правда... — отец выглядел сломанным, точно вся его жизнь разрушилась в миг.

— Ты знал? Ты всё это время знал? — парень неестественно быстро встал вплотную перед отцом, ожидая от него ответа, но тот лишь с разбитым взглядом глядел на Тьму, словно та была призраком прошлого. — Почему Ориан Сайлес приходил ко мне? Что между вами произошло? Что ему нужно от нашей матери? Что ты скрываешь?!

Я не понимал его вопросов и остро ощущал, что с самого детства брат всё же что-то скрывал от меня, а я даже не подозревал этого. И сейчас оно разрывало его изнутри, как тёмная сущность: лампы замигали, послышался топот, будто по стенам кто-то прошёлся, стало темно и холодно. Уже не комната, нет, а вход в чёрный ад, в потусторонний мир мёртвых, где Эфан — бог и царь голодных червей, болотных тварей и безумных бесов, танцующих прощальный танец.

Страшно, но не от этого зрелища. Страшно не знать, как всё остановить, как вернуться к прежнему руслу. Страшно наблюдать за оболочкой родного человека, внутри которого уже всё изменилось. Страшно осознавать, что Тьма стала сильнее, чем когда-либо, что потерян контроль — или его даже никогда и не было. Страшно видеть, как погибало всё доброе в брате: так кислотный дождь отравлял даже самые красивые и сильные ростки жизни. Всё чахло, всё.

И я вместе с ним.

Казалось, я находился посреди кладбища собственных мыслей, где даже птицы и дикие звери сторонились моей могилы. От чего-то я знал, что того, кто взглянёт на неё, будет ждать боль, сравнимая со сжиганием заживо, укусом тысячи змей и точным выстрелом прямо в грудь.

И кажется, я засмотрелся.

— О чёрт, Ориан, что же ты натворил...

Казалось, ещё немного — и Элдин рухнет на колени, не справившись с грузом всего осознания и несправедливости. Однако он держался на ногах, как и я — падать хотелось так сильно, но свет в сердце ещё не померк, чтобы быть в непроницаемой мгле. Имя Ориана почему-то подействовало на Эфана, который в шоке уставился на нас, а затем быстро скрылся в портале Тьмы. Тут же всё стихло, стало светлее и теплее. Но внутри до сих пор бушевал ураган эмоций из полного отчаяния и неверия в реальность: не существовало больше выхода, не существовало. Теперь только ждать и гнить — быть может, это ещё не конец, но спасения пока не было видно. Быть может, его никогда и не будет.

Отец повернулся ко мне.

— Тоал... я-я не знал...

Если я и был действительно добр, то только ко всем, кроме своего отца.

— Уходи.

— Но...

— Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Королева

Темнота.

Не враг, не друг, не спаситель — скорее просто товарищ по несчастью. Не пугала, не кричала, не заманивала, но напоминала. Наказания, проведённые без света в подвале с тараканами, бессонные ночи и леса, тихо ласкающие воздух листьями и иглами. А ещё долгие взгляды в тёмный угол с ужасным представлением, что оттуда выйдет мёртвый отец и зарежет меня.

Темнота.

Она преследовала меня — не морально, но физически. Всё вокруг с самого детства казалось каким-то тусклым, безжизненным, лишённым яркости и красок. Я не видела радости, не понимала такого большого спектра цветов, не знала, зачем так красив этот мир, если так уродливы люди. Они загоняли в тень, выключали фонари, разбивали люстры, топили в мёртвой воде свечи, воском вырисовывая череп перед ногами. Эти люди хотели заляпать меня своими чернилами, ожидая, что я быстро им сдамся, но вместо этого я договорилась с тьмой — не трогать её, пока она не трогает меня. Вынужденный контракт, который же я сама придумала и сама его подписала. Бессмысленно, мрачно, глупо.

Темнота.

Сейчас она казалась как никогда враждебной: наводила чёрные краски, стеной возникала на пути, сгущалась на пути всё сильнее, хотя это была всего лишь иллюзия. Лабиринт было проходить в темноте тяжело, хоть и возникали иногда маленькие фонари, показывающие, что я шла в правильном направлении. Идти быстрее — и сразу забываешь, где уже свернул и куда надо поворачивать. А спешить надо, надо! Нельзя, чтобы этот рыжий пришёл первее, нельзя допустить ошибки и его победы. Надо вновь обратить на себя внимание и влюблённые взгляды — я самая красивая девочка, я самая сильная, смелая, властная. Я и только я могла быть королевой этого до чёртиков надоевшего мира.

Только я.

«Почувствуй силу,
а потом — на шее пилу»

Но вот же дьявол! Как он мог?! Когда он успел так быстро пройти? Минут пять, не больше — за столько мне казалось, я прошла лабиринт, но Тоал уже стоял на поле боя с таким видом, будто ждал меня вечность. Вот же наглый какой! Его мимолётная ухмылка разбила все мои морально поддерживающие мысли и наполнили огнём ярости, жаром наполняющим грудную клетку и несущим навстречу к своему врагу. Он не ожидал столь быстрого развития действий: за два шага я приблизилась к нему, опасно выставив перед собой меч и совершенно забыв о том, что нельзя никого убивать. Шанс выжить, но с другой стороны — тяжело себя контролировать и внимательно следить за каждым взмахом клинка. Однако Тоал вовремя защитился, скрестив наши лезвия в опасной близости от своего лица.

Напряжение. Ток. Молнии.

Впервые за долгий «перерыв» между нашими соревнованиями мы снова встретились в битве перед собравшейся публикой, которая неистовала, желая увидеть настоящей жести между нами. И хотелось оправдать их эмоции, показать, на что я способна, выбиться из сил, но... порой, глядя в эти разноцветные глаза, я хотела совершенно иного, чем беспощадно нападать с мечом. Но отгоняя эти мысли, я лишь крепче ухватывала рукоять клинка и вновь и вновь атаковала Тоала. Выпад, защита, нападение — мы кружили вокруг друг друга, как птицы-падальщики парили над одной добычей в нерешении поделиться ею между собой. Мы сражались не за победу, а за доказательство самому себе, что достойны зваться сильнейшими. Битва за честь, величие и власть.

Удар за ударом, минута за минутой, вдох за выдохом — казалось, прошли уже часы, а мы до сих пор не могли одолеть друг друга. Тоал уже устал, как и я, но всё так же крепко держал меч и нападал, иногда оставляя неглубокие раны на моём теле или просто разрывая одежду. Казалось, даже зрители уже устали на нас смотреть и уже не знали, за кого болеть. Каждая новая секунда — и злости становилось больше. Не выдержав, в какой-то момент я сделала резкий поворот вокруг себя и ударила плоской стороной клинка по спине Тоала. И это мгновенно пробило его хладнокровную стену: он сделал вид, что падает, но в последний момент быстро поднял меч и задел кончиком мою щёку.

Кап-кап.

Тик-так.

Тук-тук.

Кровь потекла — и это единственное, что двигалось в следующие несколько секунд. Все замерли, никто не ожидал такого поворта. Остальные соперники до этого так долго не боролись и уж точно так довольно жёстко не ранили друг друга. Но Тоал сам не ожидал: застыл на месте с таким ошарашенным лицом, будто не нападал на меня специально. Что-то отразилось в его взгляде, чего я не успела прочесть и почти забыла об этом, когда в следующий миг решила нанести последний удар и повалить парня на пол, направив теперь на него кончик меча.

— И последний, кто победил во втором раунде Состязания Трёх Факультетов, это Рени Вандейл!

Все апплодировали стоя, кричали, свистели, кидали созданные магией цветы. Такое впечатление, будто не соревнования, а концерт знаменитой группы. И на секунду мне стало даже обидно, что Тоал после своего выступления не получил такой сильной отдачи, как получала сейчас я. Но его значение тоже в этом тоже было весьма большим: если бы не он, я бы билась с Артуром и вряд ли бы победила, даже если была его сильнее — даже несмотря на гордость, мне не хотелось бы вылетать из Академии из-за какого-то сыночка директора.

Я изящно помахала всем рукой и с высоко поднятым подбородком ушла с поля за «кулисы», где меня ждали уже Феркад, Сандра и Инесса, которая тут же начала залечивать мои раны.

— О богиня Фригг, я так рада, что ты победила! — несмотря на потерю, Сандра всё же продолжала ловить счастливые моменты жизни. — Я так волновалась, боги мои! Это было так эпично, так красиво!

— А я и не сомневался, что ты победишь, — Феркад протянул мне расчёску, чтобы я смогла привести в порядок свои длинные волосы.

— Да, ты молодец, — робко подхватила остальных Инесса, касаясь моей щеки перчаткой для заживления.

— Конечно, я должна была одержать победу! — гордо улыбнулась я, скользя взглядом по уходящему в раздевалку Тоала. — Я тренировалась не один год, а в Академии ещё большему научилась.

— Я рад за тебя, действительно рад, — Феркад приобнял меня за плечи. — Ты правда заслужила эту победу.

— И, надеемся, победу в общем Состязании! — быстро поддержала Сандра, чмокая меня в только что выздоровевшую щёку.

— Спасибо, я тоже в это надеюсь!

Мы обнялись, и я наконец-то расслабилась. Весь этот бой — полное выматывание нервов, закрутка, вытяжка сил и воли. Я сомневалась в своих действиях и в праве сейчас радоваться, не знала, что конкретно чувствовать, как ощущать себя после столь длительной битвы. Тело всё ещё ныло от усталости; места, где уже зажили с помощью магии раны, слегка пощипывали; на душе творился такой бардак, будто я в порыве безумия перевернула всё верх дном, а затем внезапно очнулась и стала свидетельницей собственной беспомощности. Весь прошедший бой — вспышки сквозь туман, смазанное лицо Тоала, чьи-то крики, вердикт директора...

«Он поддался».

Сердце так громко стучало, будто находилось прямо над ухом. Я замерла в чужих руках, которые в данную секунду даже не чувствовала: реальность потеряла остроту, запах исчез, чёткость размылась, как отражение в воде — ощущение предательства вытолкнуло из тела, выкинуло куда-то в космос, что безжалостно покрыл кожу коркой льда и убил. Вот что промелькнуло в его взгляде, вот почему он в конце так просто дал мне победить...

«Поддался».

— Тоал!

Я резко вырвалась из объятий и помчалась в раздевалку, чтобы уже через полминуты бестыдно распахнуть дверь и застать Тоала полуобнажённым на скамейке. Застыла на миг — столь красивое подтянутое тело с небольшими углами, что делали его фигуру худоватой и длинной, как юное дерево клёна. Кубики пресса появлялись каждый раз после тяжёлого вздоха, сгорбленную спину покрывали многочисленные рыжие веснушки, бицепсы напряжённо напряглись, как и сам Тоал, когда увидел меня на пороге.

Быстро очнулась — и тут же залепила ему пощёчину.

— Как дьявола, Тоал! Как ты мог?! Как ты мог мне поддаться?! Это должен был честный бой!

— Для чего он тебе? Зачем? — парень скрыл от меня усталый взгляд, повернувшись за футболкой, чтобы прикрыть себя сверху.

Я резко её выхватила и бросила в угол.

— Мы должны были официально узнать, кто из нас сильнее! А как теперь это провести, если наш совместный бой перед всеми ты поддался мне?

Тоал оставался крайне спокойным, будто к чему-то смерившимся.

— Ты бы и так меня выиграла, мои силы к тому времени были уже на исходе.

— Лжёшь!

Парень покачал головой и убрал влажные волосы назад — и я впервые увидела его лицо полностью открытым и... таким красивым.

— Что бы тогда дал тебе честный бой?

— Не задавай глупых вопросов! — всё ещё кипятилась я, хотя с каждой секундой всё больше осознавала всю неловкость сложившейся ситуации. — Ты прекрасно знаешь, как мне важно чувствовать себя сильной, мне совершенно не нужно было того, чтобы ты поддавался! А если кто-то заметил? Меня же засмеют!

Тоал неожиданно взял меня за плечи: его ладони оказались невероятно горячими — и внутри меня тоже стал подниматься жар. Но вовсе не из-за злости.

— Послушай, Рени. Ты сильная в любом случае, в битве со мной или с кем-то другим, в каких-то соревнованиях, в учёбе или на тренировках. Ты сильная не только физически, но и морально. И тебе не надо этого каждый раз всем доказывать и самой себе тем более: ты уже множество раз это показала. Может, ты и не замечаешь, но ты первая, кто так быстро поднялся обратно на ноги после гибели Луки, ты безропотно встала на сторону революционеров, ты мужественно прошла все испытания детства и проработала прошлое, чтобы потом с гордой походкой отбивать приготовленные препятствия и проблемы. Ты невероятно сильная, Рени, самая сильная женщина из всех, кого я встречал. И все эти видят, все. Я далеко не такой сильный, как ты. В моём детстве не было столько испытаний, чтобы заколить меня и сделать непробиваемым к боли. А ты прошла этот путь — и ты стала сильной. Ты... невероятная.

Растаяла, опешила, застыла, выбыла из реальности — никогда, ещё никогда в жизни мне не говорили таких слов. Да, были подруги, был брат, были даже такие люди, как Сандра или Инесса, как Кров, но все они всё же невольно или даже бессознательно требовали защиты, поддержки, заботы. И я ни в чём их не винила: как и сказал Тоал, никто не виноват в том, что прошлое оказалось у кого тяжелее и сделало человека сильнее. И я помогала, чем могла, хоть и не получала в ответ столь сильной отдачи. Упрямая, независимая, мужественная — мне и не нужно было ничего от других, я привыкла справляться сама. Но сегодняшнего дня... даже не подозревала, как же сильно мне этого не хватало.

И Тоал — первый человек, который стал для меня опорой.

— Тогда... зачем же ты поддался?

Тоал вдруг резко отдёрнул руки и прижал их к оголённой груди, покрывшейся гусиной кожей.

— Я так испугался того, что тебя ранил прямо по лицу, — он на миг глянул на мою щеку и вновь спрятал виноватый взгляд. — Я так побоялся того, что вновь не удержался, что вновь сорвался, как тогда, с Беном Уокером.

— Ты тогда был так жесток...

Тоал вздохнул.

— Мне... я не хотел тебя ранить, Рени. Я решил, что лучше поддамся, чем хоть ещё раз задену тебя мечом.

Раскаяние — оно читалось в его глазах, позе, голосе. Ни в чём не виноват, лишь хотел как лучше. Человек не всегда мог контролировать ситуацию и даже себя: порой бывали сбои, которые уже невозможно исправить, но которые не делали провинившегося сразу плохим. Стоит лишь на секунду отвлечься от эгоизма и побывать в шкуре этого человека — тогда и придёт осознание. И прощение.

— Я понимаю тебя, Тоал, — рука сама потянулась поднять его лицо и повернуться к себе. — Ради защиты себя и брата я готова пойти на всё, даже если это будет жестокий поступок, даже если придётся кого-то убить. Просто пойми, с самого детства мне отец вбивал в голову, что я слабая, что девочки никчёмные, что у меня ничего не получится. У меня было два выхода: либо действительно быть слабачкой, либо на зло ему пойти по головам и доказать собственную силу.

— И ты выбрала второе, — констатировал очевидный факт Тоал. — Я тебя понимаю.

Неловкая пауза — и я тут же побоялась этого, поэтому быстро опустила руки и решила продолжить разговор:

— Я... я тоже не хотела тебя сильно ранить. Меня одолевали противоречивые эмоции: хотелось оставаться непревзойдённой, но с другой стороны, желания тебя убить тоже не было...

— Что удивительно, ведь ты с самого начала хотела меня прикончить, — усмехнулся парень, и я невольно хихикнула.

— Но мы с тобой уже давно перестали соревноваться между собой...

Глаза в глаза — так долго, легко, эстетично. Моменты проносились в памяти: шахматы, загадки, отжимания над свечой, чтения книг, сражения, бег, заклинания... Так много вражды, колкостей, яда. Казалось бы, мы никогда не должны помириться и уступить друг другу, но то ли дружная атмосфера в Крове, то ли действительно дело привычки сыграли свою роль — и мы постепенно перестали так ненавидеть друг друга. Всё ещё соперники, но это уже не снаружи, а внутри — таков наш характер. Но даже он сейчас утихомирился: невероятное облегчение охввтило нас обоих, словно мы всю жизнь врали, а теперь наконец-то могли говорить свободно и честно. Я не могла насытиться этим чувством, хотелось пить и пить эти опьяняющие эмоции, наслаждаться каждым по отдельности и дышать со всеми вместе. Лёгкость, радость и окрыление — рядом с Тоалом я вдруг ощутила себя живой, воскресшей, вдохновлённой, как будто сейчас только-только начинался мой самый бодрый день в жизни, полный солнца, красивых простор и бесконечности запахов и впечатлений.

— Смирение? — с опаской спросил Тоал.

— Мне кажется, тут что-то другое...

— Я поддался тебе ещё и потому, что... — прервав меня, парень инстинктивно коснулся моей руки, как всегда делал, когда хотел поддержать и себя, и другого, — потому что люблю тебя.

«Люблю тебя».

Эти два слова бабочкой залетели в сердце, удобно пристроились внутри, зажгли свечку и закрылись навсегда. По венам потекла нежность, меж рёбер проросли цветы, где-то в центре зажглось солнце, отапливая ледники в лёгких. Так непривычно стало тепло и светло, словно меня вытащили из пещеры — и вся планета предстал перед глазами, вся природа, красота, океаны и леса. Хотелось любить этот мир всем сердцем, как и этого рыжего человека, что неловко сжимал мои ладони и любовался каждой моей веснушкой, что были похожи на мгночисленные камушки у берега моря. А его глаза — на сочетание старой коры дерева и молодой листвы: так в Тоале уживались и мудрость и редкое детское поведение.

«Люблю тебя».

Никто не говорил мне таких слов, даже Феркад. Никто и никогда — так искренне, нежно, смущённо. Эти слова лечили одним лишь движением губ и невесомым прикосновением к душе, которая из алмазной крепости в секунду превратилась в ромашковое поле, где мчалась маленькая девочка. И эта девочка — я, бегущая к счастью.

«Люблю тебя».

— Меня тоже одолевали странные ощущения, особенно в последние дни... — Тоал говорил уже спокойнее, но всё так же осторожно поглядывал на меня, будто боялся, что всё окажется иллюзией, — я даже забывал о нашей вражде и мог тобой любоваться, пока шла тренировка, или думал о чём-то таком... непозволительном. Казалось бы, мы с тобой враги и должны ненавидеть друг друга, но иногда чувства говорили обратное. А если ещё учесть, что как только я тебя увидел в Зале Трёх Факультетов, то почувствовал нечто такое...

— Похожее на вспышку? — я быстро вспомнила нашу первую встречу и застенчиво улыбнулась. — Да, я тоже это ощутила. Я читала, что у всех по-разному ощущаются нити, когда связанные только-только нашли друг друга, поэтому я даже не поняла, что это было. Но... я тоже иногда наблюдала за собой что-то противоречивое, особенно если вспомнить, как я к тебе пришла после новости о...

— Не говори, — Тоал быстро приложил палец к моим губам, не дав проронить имя Луки. — Не вспоминай. Не кори себя за слабость. Тебя притянули ко мне и музыка, и нити, и сложившиеся обстоятельства.

— Рядом с тобой ощущается такое спокойствие, — я слегка поёжилась и чуть улыбнулась, — даже холод. Ты как снотворное: на душе становится тихо, слёзы сохнут, мысли ускользают — хочется просто лечь и заснуть. Или бездумно смотреть на небо...

— Я не верю в душу, но понимаю, о чём ты, — он соблазняюще усмехнулся. — Спасибо за сравнение.

— Тебе понравилось?

— Конечно, как и ты сама... — Тоал слегка нахмурился, задумавшись, — мне... тоже нравишься. Очень.

Я ощутила, как щёки стали красными.

— Почему же... мы враждовали?

— Когда сильные личности встречаются, между ними всегда может возникнуть конфликт. Однако... мне кажется, в глубине...

— Души? — подсказала я, и парень на секунду ухмыльнулся уголком губ.

— Да, пожалуй, в глубине её мы чувствовали, что нас тянет друг к другу...

— Прямо как и сейчас...

Мы действительно стояли всего лишь в паре дюймах друг от друга. В груди вспыхнули те же чувства, что и тогда, на поле сражения, но всё же с противоположным привкусом: нас уже притягивало, а не отталкивало. Слегка щекотало нос: это взволнованое дыхание Тоала касалось моей раскрасневшейся кожи и слегка трепыхало ресницы. Его сухие губы казались как никогда близко и манили острым изгибом; оголённое тело прижималось к моему; сердце билось в такт с моим — быстро, с лёгкой предательской дрожью. Замерли на несколько секунд: мы оба боялись разрушить этот столь близкий момент, боялись своих нахлынувших чувств, боялись обмана, боялись, что это лишь очередное соревнование. Но я видела искреннее желание во взгляде Тоала, так отчётливо видела,  что не верила в собственную удачу, впервые повернувшуюся ко мне лицом.

Новое прикосновение — наши носы встретились кончиками. Секунда, вторая, третья — будто привыкали к новым ощущением, страшась новой лавины эмоций, которые могли снести весь контроль. Ещё одно прикосновение — и именно это и произошло. Вспышка, агрессия, страсть — первый неумелый поцелуй превратился во второй, третий, четвёртый...

Казалось, прошла вечность, а мы до сих пор не отрывались друг от друга, лишь ещё сильнее слились: прижались к стенке, целовали шею, щёки, брови, подушечками пальцев изучали каждый миллиметр чужого тела, обнимались и затем снова впивались в губы, вновь и вновь погружаясь в невероятный круговорот эмоций, как в наркотический сон.

— Рени, любимая Рени...

Тоал бессвязно шептал моё имя, не в силах остановиться, даже несмотря на усталость и моральную истощённость. Любовь наполняла нас новыми силами и надеждами, как если бы нам дали второй шанс на жизнь. Вот только в этот раз мы должны были его не потратить зря. И всё бы ничего, но... я всё никак не могла понять, какие наши решения были правильными, а какие нет? «Всё, что ни случается, всё к лучшему» — эта фраза так часто встречалась нам по пути судьбы, но мы даже не подозревали, что говорили её лишь из-за всепоглощающей безысходности от невозможности повернуть время вспять, а не потому, что мы действительно поступили верно.

И я лишь надеялась, что любовь к Тоалу не станет для меня роковой.

_____________
¹ «Когда Джонни вернется домой» (англ. When Johnny Comes Marching Home) — популярная американская песня времён Гражданской Войны.