Глава 33

Неделя прошла как в тумане. Но не в том страшном, который был после расставания, а в другом — тёплом, светлом, когда дни сливаются в один долгий, наполненный смыслом поток. Мы просыпались в новом доме, пили кофе на террасе, расходились по делам. Я — в офис, она — в университет. И каждый вечер возвращались друг к другу.

Университет. Марьяна уходила рано утром, когда я ещё пил первый кофе. Сумка через плечо, волосы собраны в хвост, в глазах — сосредоточенность.

— Ты сегодня на пары? — спрашивал я.

— Да, — целовала меня в щёку. — Буду поздно. Не жди.

Я ждал. Всегда. Смотрел, как её машина — новую, я подарил на второй день после переезда — отъезжает от ворот. И шёл в кабинет. Работа ждала. Волк пока не беспокоил — я сделал вид, что подчиняюсь, но искал способ вырваться. Тихая война. А пока — бумаги, переговоры, сделки.

В офисе меня не узнавали. Андрей сказал: «Ты стал человеком». Я усмехнулся: «Всегда им был, просто забыл». Он не поверил, но промолчал. Я улыбался чаще. Не кричал на подчинённых. Не рвал контракты из-за ерунды. Даже секретарша заметила: «Илья Сергеевич, вы сегодня в хорошем настроении». — «Всегда в хорошем, — ответил я. — Просто раньше прятал».

Она — Марьяна — меняла меня. Не специально. Просто своим существованием. Знанием, что вечером я вернусь в дом, где она будет сидеть за учебниками на кухне, или спать на диване, укрывшись пледом, или готовить ужин, напевая под нос.

Я скучал по ней днём. Как подросток. Проверял телефон, ждал сообщений. «Как дела?», «Не скучаешь?», «Целую». Она писала редко — занята. Но каждое её «я тебя люблю» грело сильнее любой похвалы от партнёров.

Вечером — домой. Она встречала у двери. В моей футболке, босиком, с мокрыми волосами — как раньше. Обнимала, целовала, спрашивала про дела. Я рассказывал — не всё, но многое. Она слушала, кивала, иногда ужасалась.

— Илья, это опасно, — говорила, когда я упоминал Волка.

— Всё под контролем, — успокаивал я. — Я вытащу нас. Обещаю.

Она верила. Или делала вид. Я не знал. Но видел, как она спокойнее стала. Не вздрагивала от звонков. Не проверяла двери по ночам. Жила. Училась. Строила планы.

В университете у неё всё наладилось. Алиса снова стала лучшей подругой — они вместе обедали, вместе готовились к семинарам, вместе смеялись над профессорами. Тот парень, светловолосый, оказался просто одногруппником. Лёня. Она рассказала о нём без смущения: «Мы обсуждали курсовую. Он помогает мне с математикой». Я не ревновал. Учился не ревновать.

— Ты какой-то спокойный, — заметила она однажды. — Раньше ты бы устроил сцену.

— Раньше я был дураком, — ответил я. — Теперь учусь доверять.

Она улыбнулась, поцеловала меня.

— Молодец.

Я чувствовал себя почти счастливым. Не тем острым, болезненным счастьем первых месяцев, когда мы только начали встречаться. А другим — спокойным, уверенным, как будто мы прожили вместе много лет и знаем друг друга наизусть. Может быть, так и было.

На шестой день Марьяна пришла раньше обычного. Я ещё работал в кабинете, смотрел на экран ноутбука. Она зашла без стука, села на диван, поджала ноги под себя.

— Илья, — позвала.

— Мм?

— Я хочу кое-что сказать.

Я поднял голову. Она выглядела серьёзной.

— Я не жалею, — сказала она. — Что вернулась. Что мы здесь. Что пытаемся снова.

— Я тоже, — ответил я.

— Но я боюсь, — продолжила она. — Не тебя. Не Волка. А того, что мы слишком быстро успокоились. Как будто ничего не было.

— Было, — сказал я. — И будет. Но сейчас у нас есть этот момент. Давай не портить его страхами.

Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Ты прав. Просто... иногда мне кажется, что я сплю.

— Не спишь, — я встал, подошёл к ней. — Я настоящий. И никуда не денусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она прижалась ко мне, я обнял её. Мы стояли так посреди кабинета, среди бумаг и контрактов, и я чувствовал, как стучит её сердце. Ровно, спокойно. Как и моё.

Вечером мы сидели на террасе. Пили вино, смотрели на звёзды. Марьяна рассказывала про лекции, про Алису, про то, как они смеялись над преподавателем, который перепутал имена. Я слушал, улыбался, иногда вставлял комментарии. Обычный вечер. Обычная пара. Обычное счастье. Которое мы заслужили. Которое мы отвоевали.

— Илья, — позвала она.

— Да?

— Спасибо, что не сдался.

— Спасибо, что дала второй шанс, — ответил я.

Она улыбнулась. Я поцеловал её.

Ночь была тёплой, звёздной, обещающей. Мы сидели на террасе, обнявшись, и я думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не яркое, не взрывное. Тихое. Домашнее. Когда есть ради кого просыпаться утром и к кому возвращаться вечером. Я нашёл это. Мы нашли это. Вместе.

Неделя спокойствия подходила к концу. Впереди были новые испытания, новые угрозы, новые враги. Волк не забыл. Я знал. Но сейчас — сейчас я хотел насладиться этим мигом. Этим покоем. Этой любовью.

— Завтра снова на пары? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Но вечером я твоя.

— Ты всегда моя, — сказал я. — Даже когда не со мной.

Она улыбнулась. Закрыла глаза.

Мы сидели в тишине, слушали сверчков, смотрели на звёзды. И верили — вопреки всему — что всё будет хорошо. Что мы справимся. Что любовь победит. Хотя бы в этой истории. Хотя бы сейчас. Хотя бы у нас.

Я сидела на лекции по философии и чувствовала, как глаза закрываются сами собой. Профессор говорил о Канте, о категорическом императиве, о чём-то ещё, что обычно вызывало у меня интерес, но сегодня слова расплывались, как акварель под дождём. Я боролась со сном, но веки тяжелели с каждой минутой. Алиса толкнула меня локтем.

— Ты спишь? — прошептала она.

— Нет, — соврала я. — Просто задумалась.

И какая-то странная тяжесть во всём теле. Как будто я пробежала марафон, хотя единственное, что я сделала сегодня — выпила утренний кофе. Кофе. При мысли о нём желудок скрутило. Странно.

— Может, пойдёшь в медпункт? — предложила Алиса.

— Всё нормально, — отмахнулась я.

Но нормально не было. Я сидела, пыталась записывать лекцию, но ручка выскальзывала из пальцев, а мысли путались. Кант, Илья, завтрак, сон, запах духов соседки — всё смешалось в одну тягучую карусель. К концу пары я чувствовала себя выжатой. Как лимон. Как тряпка. Как человек, который не спал несколько суток, хотя спала я нормально — восемь часов, в новой кровати, рядом с Ильёй.

— Ты бледная, — заметила Лена, когда мы вышли в коридор. — Ты ела сегодня?

— Да, — вспомнила я. — Бутерброд. С сыром.

— Может, съела что-то не то?

— Не знаю.

Мы пошли в столовую. Очередь, запахи — борщ, котлеты, компот. Обычные столовские запахи, которые раньше не вызывали у меня никаких эмоций. Но сегодня... сегодня меня подташнивало. Физически, до тошноты. Я зажала рот рукой, отступила от раздачи.

— Марьяна? — Алиса обернулась. — Ты чего?

— Не знаю, — прошептала я. — Меня мутит.

— От чего?

— От всего, — честно ответила я. — От запахов.

Она посмотрела на меня странно. Как-то слишком внимательно. Я не поняла почему. Просто стояла, дышала ртом, пыталась унять тошноту.

— Марьяна, — сказала она тихо. — Когда у тебя были месячные?

Я замерла.

Считала в уме. Месячные. Последний раз... я не помнила. Потому что их не было. Давно. Очень давно. Я подняла глаза на Алису. В её взгляде — догадка. Такая же, которая только начала зарождаться в моей голове.

— Нет, — сказала я. — Не может быть.

— Может, — ответила Алиса. — Вы же не предохранялись?

— Но я пила таблетки...

— Таблетки — это не сто процентов. Ты же знаешь.

Я знала. Знала, но не думала. Не позволяла себе думать. Потому что если это правда... если я беременна... от Ильи... после всего... Я не знала, радоваться или бояться.

— Тебе нужно сделать тест, — сказала Алиса.

— Сегодня, — кивнула я. — Сразу после пар.

Остаток дня я просидела как на иголках. Лекции пролетали мимо сознания — я не слышала ни слова, не записала ни строчки. В голове — одна мысль: беременна? не беременна? если да — что скажет Илья? обрадуется? испугается? уйдёт? останется? Мы только начали налаживать жизнь. Только переехали в новый дом. Только начали верить друг другу.

Алиса пошла со мной в аптеку. Я купила тест — один, потом второй, третий — на всякий случай. Спрятала в сумку, как улику. Дома никого не было — Илья на работе. Я заперлась в ванной, дрожащими пальцами вскрыла упаковку, прочитала инструкцию. Сделала. Ждала.

Три минуты. Самые длинные в моей жизни.

Я смотрела на тест, и мир замирал. Первая полоска. Вторая. Бледная, но явная. Я сделала второй — то же самое. Третий — то же самое.

Беременна.

Я села на край ванны, сжимая в руках три полоски, и не знала — плакать или смеяться. Внутри меня росла новая жизнь. Жизнь, которую я не планировала. Жизнь, которая изменит всё. Нашу хрупкую гармонию, наши попытки начать заново, наши страхи и надежды.

Я посмотрела на себя в зеркало. Бледная, растрёпанная, с расширенными зрачками. И улыбнулась. Испуганно. Неуверенно. Но улыбнулась.

— Ты справишься, — сказала я себе. — Мы справимся.

Я спрятала тесты в ящик. Не выбросила — не смогла. Хотела сказать Илье сегодня. Но боялась. Что он скажет? Обрадуется? Испугается? Предложит избавиться? Я не знала. Не знала, как он отреагирует. Мужчина, который привык всё контролировать, — и вдруг ребёнок. Неожиданный, незапланированный, такой маленький и такой уязвимый.

Вечером он вернулся. Я слышала, как открылась дверь, как он бросил ключи на тумбу, как позвал:

— Марьяна?

— Я здесь, — ответила я с кухни.

Он зашёл. Усталый, но улыбающийся. Поцеловал меня в висок.

— Как день?

— Нормально, — соврала я.

— Ты бледная, — заметил он.

— Устала, — ответила я. — Много пар.

Он не поверил. Я видела. Но не спросил. Только обнял крепче, прижал к себе.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже, — ответила я. И подумала: «Скажу завтра. Обязательно. Когда соберусь с мыслями».

Но ночью не спала. Лежала рядом с ним, слушала его дыхание, гладила свой ещё плоский живот, и думала о том, как сказать. Как найти слова. Как не испугать. Как не разрушить то, что мы с таким трудом построили.

Я не знала ответов. Знала только, что люблю его. И этого, наверное, достаточно. На первый шаг. На первый разговор. На первую главу новой жизни — той, где будет ребёнок. Наш ребёнок.

Утром я проснулась раньше него. Смотрела на его лицо — расслабленное, спокойное. Провела пальцами по щеке. Он открыл глаза.

Я решила молчать. Не потому, что не доверяла Илье. А потому, что боялась его реакции. Не той, где он злится или уходит. А той, где он начинает слишком сильно заботиться, контролировать, оберегать — и задушит этой любовью. Я хотела сама принять решение. Сама понять, готова ли я к этому. Сама — без его давления, без его страхов, без его гиперопеки. Поэтому утром, когда он уехал в офис, я собрала сумку, написала записку: «Уехала к родителям на пару дней. Не волнуйся. Люблю». И села в машину.

Дорога до родительского дома заняла два часа. Я ехала медленно, думала о том, как скажу маме. Или не скажу. Может быть, сначала проверюсь у врача. Может быть, куплю ещё тесты. Глупо, наверное, но внутри была такая растерянность, что я не знала, за что хвататься. Только одно знала точно: я хочу этого ребёнка. Хочу, несмотря ни на что. Даже если мир рухнет. Даже если Илья испугается. Даже если родители не поймут.

Я подъехала к дому. Всё было как обычно — забор, калитка, старые яблони. Но что-то чувствовалось не так. Тишина. Слишком громкая. Ни собачьего лая, ни голоса соседки, ни маминого радио из кухни. Я выключила двигатель, вышла из машины. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мама? — позвала я, открывая калитку.

Никто не ответил.

Я подошла к двери. Она была приоткрыта. Странно. Мама никогда не оставляла дверь открытой. Я толкнула её, вошла в коридор. И замерла.

В гостиной, на коленях, стояли мои родители. Связанные. С кляпами во рту. С синяками на лицах. Мама плакала — беззвучно, слёзы текли по щекам, падая на пол. Отец смотрел прямо перед собой — пустым, ничего не выражающим взглядом. А напротив них, в мамином любимом кресле, сидел Волк.

— А вот и наша девочка, — сказал он. — Мы тебя заждались.

Я не могла двинуться. Не могла дышать. Внутри всё оборвалось — и радость, и страх, и надежда. Осталась только пустота. Ледяная, высасывающая.

— Что вы сделали? — прошептала я.

— Поговорили, — ответил Волк. — Твои родители оказались не очень разговорчивыми. Пришлось их немного убедить.

Он кивнул на отца. У того была рассечена бровь, кровь засохла, смешалась с потом.

— Отпустите их, — сказала я. Голос дрожал, но я старалась держаться. — Им ничего не известно. Они не имеют к этому отношения.

— Все имеют отношение, — Волк встал. — Ты — имеешь. Твой парень — имеет. А родители — гарантия, что ты будешь послушной.

Он подошёл ко мне. Я не отступила — боялась показать страх. Но внутри всё тряслось. Ребёнок. Внутри меня ребёнок. Его ребёнок. Илья не знает. Никто не знает. Я не должна рисковать.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Чтобы ты позвонила Илье, — сказал Волк. — Сказала, что у тебя всё хорошо. Что ты решила побыть у родителей подольше. И чтобы не приезжал.

— И всё? — я не верила.

— Пока всё, — кивнул Волк. — А потом я скажу, что делать дальше.

Он протянул мне телефон — мой, который я оставила в сумке. Откуда он его взял, я не знала. Не хотела знать.

— Звони, — приказал он.

Я взяла телефон. Пальцы дрожали. Я набрала номер Ильи, включила громкую связь. Он ответил после первого гудка.

— Марьяна? Ты доехала?

— Да, — сказала я. Голос — ровный, спокойный. Как у робота. — Всё хорошо. Я решила побыть у родителей пару дней.

— Что-то случилось? — он почувствовал. Всегда чувствовал.

— Нет, — ответила я. — Просто соскучилась. Не волнуйся.

— Ты странно говоришь.

— Устала с дороги, — соврала я. — Я позвоню завтра. Люблю тебя.

— Я тебя тоже, — ответил он. — Отдыхай.

Я положила трубку. Волк улыбнулся.

— Молодец, — сказал он. — А теперь будешь сидеть здесь. С родителями. Пока я не решу, что делать дальше.

— Отпустите их, — попросила я. — Хотя бы маму. Ей нужны лекарства. Сердце.

Волк посмотрел на маму. Та дрожала, слёзы текли по щекам.

— Пусть сидят, — сказал он. — Все вместе. Так веселее.

Он вышел. Охранники — за ним. Дверь закрылась. Я слышала, как щёлкнул замок. Мы остались втроём. Я, мама, папа. Связанные. Не верёвками — страхом.

Я упала на колени перед родителями, развязала сначала маму, потом отца. Мама обняла меня, зарыдала в плечо.

— Доченька, — шептала она. — Что происходит? Кто эти люди?

— Не бойся, — сказала я. — Я всё решу.

— Марьяна, — голос отца — хриплый, сломанный. — Уходи. Пока можешь.

— Не уйду, — ответила я. — Вы здесь из-за меня. Я вас не брошу.

— Он убьёт нас, — сказал отец. — Всех.

— Не убьёт, — я сжала кулаки. — Я не позволю.

Я не знала, что делать. Не знала, как спасти родителей. Не знала, как позвонить Илье, не выдав Волка. Не знала, как защитить ребёнка, который рос внутри меня. Но знала одно: я не сдамся. Не сейчас. Не после всего, что мы пережили. Не после того, как мы начали верить в будущее.

Я сидела на полу, обняв маму, смотрела на отца, и думала. Думала о том, как выбраться. Как выжить. Как сохранить тех, кого люблю. Телефон лежал рядом. Я могла позвонить Илье. Могла сказать правду. Но Волк слушал. Я знала. Он ждал моего шага. И я не могла его сделать. Не сейчас. Не одна.

— Всё будет хорошо, — сказала я родителям. — Я вас вытащу. Обещаю.

Мама плакала. Отец молчал. А я сжимала в кармане тест — тот самый, с двумя полосками. И молилась, чтобы мы все остались живы. Чтобы ребёнок никогда не узнал этого кошмара. Чтобы Илья успел. Я верила — он успеет. Он всегда успевал. Но сейчас — сейчас я была одна. И должна была справиться сама. Ради родителей. Ради ребёнка. Ради нас.

⸻

Волк понял, что Илья не подчинится. Не станет марионеткой. И тогда он решил забрать у него самое ценное — не жизнь. А надежду.

Марьяна сидела на полу в родительском доме, сжимая в руках телефон. Она не звонила Илье — боялась, что Волк услышит. Не звонила в полицию — знала, что бесполезно. Она просто ждала. Ждала, когда он вернётся. Когда всё закончится.

Отец молчал. Мама плакала. В комнате пахло страхом и кровью — у отца была рассечена бровь, Волк не церемонился.

— Выпустите их, — попросила Марьяна в который раз. — Пожалуйста. Они не нужны вам.

— Все нужны, — усмехнулся Волк. — Илья должен понять, что его своеволие имеет цену.

Он посмотрел на часы.

— Скоро он приедет. Я знаю. Он всегда приезжает за тобой.

— Не приедет, — сказала Марьяна. — Я сказала, что я у родителей. Он не будет искать.

— Будет, — ответил Волк. — Потому что он любит тебя. А любовь делает людей предсказуемыми.

Он ошибался. Илья не приехал. Он почувствовал — что-то не так, но решил не рисковать. Вместо этого он позвонил. Марьяна подняла трубку, чувствуя, как Волк сверлит её взглядом.

— Ты в порядке? — спросил Илья.

— Да, — ответила она. — Всё хорошо.

— Ты врёшь, — сказал он. — Я слышу.

Она молчала. Не могла сказать правду — Волк убьёт родителей. Не могла сказать «приезжай» — Волк убьёт Илью.

— Марьяна, — голос Ильи стал тише, напряжённее. — Если ты не можешь говорить — не говори. Просто слушай. Я найду тебя. Клянусь. Держись.

Он положил трубку.

Волк усмехнулся.

— Умный мальчик. Но недостаточно умный.

Он подошёл к отцу Марьяны. Вынул пистолет.

— Нет, — прошептала Марьяна. — Пожалуйста, нет.

— Твой парень не ценит моё терпение, — сказал Волк. — Пришло время показать, что я не шучу.

Он приставил пистолет к голове отца.

— Скажи ему, чтобы приехал, — сказал Волк. — Или я стреляю.

Марьяна смотрела на отца. На его спокойное, даже какое-то обречённое лицо. Он не боялся. Или делал вид.

— Не звони, — сказал отец. — Не слушай его.

— Папа...

— Я горжусь тобой, — сказал он. — Ты стала сильной. Ты нашла свою любовь. Живи. Пожалуйста. Живи. Пусть даже если это Илья.

Волк нажал на курок.

Выстрел был громким. Слишком громким для маленькой гостиной.

Марьяна не закричала. Не заплакала. Она смотрела на отца, который медленно оседал на пол, и не верила. Не могла поверить.

Мама закричала. Рванулась к нему, но охранники держали её.

— Убейте меня, — прошептала Марьяна. — Убейте меня тоже.

— Нет, — сказал Волк. — Ты будешь жить. Чтобы помнить. Чтобы рассказать ему. Чтобы он знал, чего стоит его неповиновение.

Он кивнул охранникам.

— Уходим.

Они вышли. Дверь закрылась.

Марьяна стояла на коленях перед отцом, гладила его лицо, шептала: «Папа, папа, прости меня, это я виновата, это я...» Мама подползла к ней, обняла, зарыдала.

— Доченька, доченька...

— Мама, — сказала Марьяна. — Я вытащу тебя. Я позвоню Илье. Он приедет. Он всё сделает.

Но мама не отвечала. Марьяна подняла голову. У мамы изо рта шла кровь. Она закашлялась, потом упала. Марьяна не поняла — когда Волк успел. Может быть, перед уходом. Может быть, выстрел был не один. Она не слышала. Не помнила.

— Мама, — позвала она. — Мамочка, не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня одну.

Мама не ответила.

Марьяна сидела на полу, между двумя телами. В руках — телефон. Она смотрела на него и не могла набрать номер. Не могла сказать Илье, что произошло. Не могла произнести эти слова вслух.

Она позвонила через час. Илья взял трубку после первого гудка.

— Марьяна, — голос напряжённый. — Что случилось?

— Илья, — сказала она. Голос чужой, мёртвый. — Их нет. Моих родителей нет.

— Что значит — нет?

— Волк убил их, — сказала она. — Из-за тебя. Из-за меня. Из-за нас. Их нет.

Она не плакала. Не кричала. Говорила ровно, как робот. Илья молчал. Я слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто.

— Я еду, — сказал он. — Не двигайся. Я скоро буду.

— Не надо, — ответила Марьяна. — Не приезжай. Всё кончено.

— Марьяна...

— Ты слышал? Всё кончено. Мы кончились. Твоя жизнь убила мою семью. Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Она положила трубку.

Илья перезванивал — она не брала. Писал — не читала. Сидела на полу, между телами родителей, держала маму за руку и смотрела в одну точку. Жизнь кончилась. Не её — та, которую она знала. Там, где были мама, папа, дом, любовь. Осталась только пустота. И боль. Такая огромная, что она не помещалась в груди.

Илья приехал через три часа. Ворвался в дом, увидел её — живую, но мёртвую внутри. Увидел её родителей. Замер.

— Марьяна, — позвал он.

Она подняла голову. Посмотрела на него — пустыми, ничего не выражающими глазами.

— Уходи, — сказала она.

— Я не оставлю тебя.

— Ты уже оставил, — ответила она. — Ты выбрал свою жизнь. А я выбрала тебя. И теперь у меня никого нет.

— Марьяна...

— Уходи, Илья. Пожалуйста. Я не могу тебя видеть. Не могу дышать с тобой рядом.

Он хотел что-то сказать, но она отвернулась. Села обратно, обняла маму, закрыла глаза. Илья стоял, смотрел на неё, на её родителей, на эту комнату, где только что была жизнь. Потом вышел. Вызвал полицию. Сказал, что нашёл тела. Не сказал, что знает убийцу. Не сказал, что он сам — причина этой смерти.

Марьяну увезли в больницу. Шок  — она не чувствовала, как её грузили в машину, как ставили капельницу, как что-то спрашивали. Она просто лежала и смотрела в потолок. Внутри — пустота. И маленькая жизнь, о которой никто не знал. Которая теперь была единственным, что у неё осталось.

Илья сидел в машине у больницы. Не спал. Не ел. Смотрел на окна, за которыми она лежала, и ненавидел себя. За бизнес. За Волка. За то, что не уберёг. За то, что любил. За то, что эта любовь убила людей, которых он даже не знал.

Он не знал, что внутри Марьяны растёт новая жизнь. Не знал, что она решила молчать. Не знал, что это, возможно, единственное, что удержит её на краю.

Она выжила. Но стала другой. Холодной. Чужой. Закрытой. Илья приезжал каждый день — она не разговаривала с ним. Не смотрела. Лежала, отвернувшись к стене, и молчала.

— Марьяна, — позвал он однажды. — Скажи что-нибудь.

Она повернулась. Посмотрела на него. Глаза — пустые, мёртвые.

— Уходи, Илья. Пожалуйста, уходи.

Он ушёл. Стоял в коридоре, прислонившись к стене, и не знал, что делать. Любовь не спасала. Не могла воскресить мёртвых. Не могла вернуть её доверие. Он потерял её — в тот момент, когда Волк нажал на курок. И назад дороги не было.

Трагедия свершилась. Не с громкими выстрелами и криками. Тихо. Безнадёжно. Окончательно.

Я сидел в машине у больницы третьи сутки. Не спал. Не ел. Смотрел на окна, за которыми она лежала, и ненавидел себя. Врачи сказали — шок,  но жить будет. Физически. А внутри — я не знал, осталось ли там что-то живое. После того, что она увидела. После того, как Волк забрал у неё родителей.

Она не разговаривала со мной. Не смотрела. Когда я заходил в палату — отворачивалась к стене. Я не давил. Просто сидел рядом, молчал, держал её руку. Она не вырывала. Но и не сжимала в ответ. Как будто меня не было.

На четвёртый день пришла Алиса. Я встретил её в коридоре.

— Она не ест, — сказала подруга Марьяны. — Не пьёт. Не говорит. Врачи боятся, что она откажется жить.

— Я знаю, — ответил я.

— Илья, — Алиса посмотрела на меня странно. — Ты... ты ничего не знаешь?

— О чём?

Она помялась. Потом достала из сумки листок — сложенный вчетверо, мятый.

— Я нашла это в её кармане. Когда мы переодевали её. Думала, она сама тебе скажет. Но теперь...

Она протянула мне. Я развернул. Тест. Две полоски. Я смотрел на них и не понимал. Потом понял. И мир перевернулся.

— Она беременна? — спросил я. Голос чужой, хриплый.

— Да, — кивнула Алиса. — Она узнала за день до того, как поехала к родителям. Хотела тебе сказать. Но потом... потом случилось это.

Я сжимал тест в руках и чувствовал, как внутри что-то рушится и строится одновременно. Ребёнок. Наш ребёнок. Она носила его, когда сидела на полу между телами родителей. Когда Волк угрожал ей. Когда она теряла кровь. Когда отказывалась от меня.

— Почему она не сказала? — спросил я.

— Боялась, — ответила Алиса. — Что ты захочешь избавиться. Или, наоборот, захочешь слишком сильно — и задушишь своей заботой. Она хотела сама принять решение.

— А теперь?

— Теперь она не принимает никаких решений, — Алиса покачала головой. — Она просто существует. Ты должен что-то сделать. Ради неё. Ради ребёнка.

Я вошёл в палату. Марьяна лежала с закрытыми глазами. Бледная, худая, чужая. Я сел на стул рядом, взял её за руку.

— Марьяна, — позвал я.

Она не ответила.

— Я знаю про ребёнка, — сказал я.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня — пусто, безразлично.

— Алиса рассказала, — продолжил я. — Почему ты молчала?

— Не важно, — прошептала она.

— Важно, — я сжал её руку. — Это наш ребёнок, Марьяна. Твой и мой. Он — единственное, что у нас осталось.

— У тебя есть бизнес, — сказала она. — Власть. Волк. А у меня — ничего.

— У тебя есть я, — ответил я. — Всегда. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если прогонишь. Я буду рядом. Ради тебя. Ради ребёнка.

Она отвернулась.

— Не надо, Илья. Не надо обещаний. Ты не можешь их сдержать.

— Могу, — сказал я. — И сдержу. Клянусь.

Она молчала. Я молчал тоже. Сидел, держал её за руку, смотрел на её профиль — острый, измученный. И думал о том, что внутри неё растёт новая жизнь. Маленький человек, который не виноват в нашей боли. Который заслуживает шанса.

— Илья, — позвала она тихо.

— Да.

— Я боюсь, — сказала она. — Не за себя. За него. Если Волк узнает...

— Он не узнает, — сказал я. — Я позабочусь.

— Как? — она посмотрела на меня. В её глазах — боль, страх, и первый слабый лучик надежды. — Ты не смог защитить моих родителей.

Я сжал челюсть.

— Зато смогу защитить вас. Клянусь своей жизнью.

Она долго смотрела. Потом выдохнула — шумно, тяжело.

— Я не прощу тебя, — сказала она. — Никогда. За то, что втянул нас в это. За то, что не уберёг. За то, что мои родители мертвы.

— Я знаю, — ответил я.

— Но я не хочу, чтобы мой ребёнок рос без отца, — добавила она. — И без матери. Поэтому... поэтому я попробую. Жить. Ради него.

— А ради меня? — спросил я.

Она покачала головой.

— Не сейчас. Может быть, никогда. Но ради ребёнка — да.

Я кивнул. Это было честно. Это было больше, чем я заслуживал.

— Я буду рядом, — сказал я. — Не для того, чтобы ты меня простила. А чтобы вы оба были в безопасности.

Она не ответила. Закрыла глаза. Я сидел, держал её руку, и чувствовал, как внутри зарождается что-то новое. Не надежда — она умерла вместе с её родителями. А что-то другое. Решимость. Я больше не допущу, чтобы Волк или кто-то ещё тронул мою семью. Ту, которая осталась. Ту, ради которой я буду жить.

Тест с двумя полосками я забрал с собой. Спрятал в карман, к сердцу. Как напоминание. Как обещание. Как клятву — быть лучше. Быть сильнее. Быть достойным. Хотя бы для этого маленького человека, который ещё не знает, в каком мире ему предстоит жить. Но который уже имеет право на любовь. На защиту. На будущее.

Я вышел из больницы. Набрал номер Андрея.

— Волка нужно убрать, — сказал я. — Найди людей. Деньги не важны.

— Ты уверен? — спросил он.

— Уверен, — ответил я. — Он забрал у неё родителей. Я не позволю забрать ещё и её.

— Илья, это война.

— Значит, война, — сказал я. — И я выиграю. Ради неё. Ради ребёнка.

Я положил трубку. Сел в машину. Завёл двигатель. И поехал не домой — в офис. Работать. Готовиться. Уничтожать врага. Потому что теперь у меня была цель. Не просто бизнес, власть, деньги. А жизнь. Две жизни. Которые зависели от меня.

Я не имел права проиграть.

Марьяна

Я лежала в больничной палате и смотрела в потолок. Белый, чистый, чужой. Как и всё вокруг. Как я сама. Илья ушёл час назад. Сказал, что вернётся вечером. Я не просила его возвращаться. Не просила оставаться. Но он приходил каждый день. Садился на стул рядом, брал за руку, молчал. Иногда что-то рассказывал — про дела, про погоду, про то, что Алиса звонила и передавала привет. Я не отвечала. Не могла. Слова застревали в горле, как осколки.

Мама. Папа. Их лица стояли перед глазами. Папин спокойный взгляд перед выстрелом. Мамины слёзы. Кровь. Много крови. Я закрывала глаза — они были там. Открывала — тоже. Никуда не деться.

Алиса пришла днём. Принесла фрукты, книги, какие-то журналы. Я смотрела на неё и не понимала, зачем она старается.

— Ты должна есть, — сказала она. — Ради ребёнка.

Ребёнок. Я почти забыла о нём. О маленькой жизни внутри меня, которая росла, не спрашивая моего разрешения. Которая не знала, что её бабушка и дедушка мертвы. Что её отец — причина этой смерти. Что её мать разбита на тысячу осколков.

— Я не хочу есть, — ответила я.

— А ребёнок хочет, — сказала Алиса. — Ты думаешь о нём? Хотя бы иногда?

Я промолчала. Думала. Постоянно. Но думала не о том, как растить, как назвать, как любить. А о том, зачем я втягиваю его в этот мир. В мир, где убивают родителей. Где стреляют без предупреждения. Где любовь становится смертельным приговором.

Вечером пришёл Илья. Сел на свой стул. Взял за руку.

— Я нашёл врача, — сказал он. — Хорошего. Будет наблюдать тебя. И ребёнка.

— Не надо, — ответила я.

— Надо, Марьяна. Ты должна быть под наблюдением.

— Я сама решу.

Он замолчал. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, виноватый, любящий. Это бесило. Его любовь убила моих родителей. Его любовь разрушила всё. И теперь он приходил и смотрел на меня так, будто мог что-то исправить.

— Ты злишься на меня, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Я ненавижу тебя.

Он не отвёл взгляд. Не возразил. Просто кивнул.

— Знаю. Я заслужил.

— Заслужил, — согласилась я. — Но это не меняет того, что я ношу твоего ребёнка.

— Ты хочешь его оставить? — спросил он. Голос ровный, но я слышала — он боится ответа.

— Не знаю, — честно сказала я. — Пока не знаю.

Он сжал мою руку — осторожно, боясь сделать больно.

— Что бы ты ни решила — я приму. И помогу. Деньгами, жильём, чем угодно. Но я буду рядом. Даже если ты прогонишь меня.

— Ты уже рядом, — сказала я. — И это убивает меня.

Я отвернулась к стене. Он молчал. Сидел, держал мою руку, не отпускал. Я не вырывала. Не могла. Потому что, несмотря на всю ненависть, его тепло было единственным, что согревало меня в этой холодной палате.

На следующий день мы хоронили родителей.

Утро было серым, холодным, небо плакало мелким дождём — будто сама природа оплакивала их. Я стояла у свежей могилы, сжимала в руке комок влажной земли, смотрела на два гроба — мамин и папин — и не чувствовала ничего. Внутри — пустота. Такая огромная, что в ней мог уместиться целый мир. Но в этом мире не было места слезам. Я не плакала. Не могла. Слёзы кончились там, в родительском доме, когда я сидела между их телами.

Бабушка стояла рядом — маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Она не плакала тоже. Держалась. Ради меня. Родственники — тёти, дяди, двоюродные — толпились поодаль, шептались, бросали сочувственные взгляды. Я не смотрела на них. Не хотела видеть жалости. Не хотела ничего, кроме тишины.

Илья стоял в отдалении. Чувствовала его взгляд на своей спине. Он не подходил. Не заговаривал. Уважал моё горе. Или боялся. Я не знала. Мне было всё равно.

— Доченька, — бабушка тронула меня за локоть. — Пора.

Я кивнула. Шагнула вперёд. Бросила горсть земли на гроб — сначала на папин, потом на мамин. Земля глухо стукнула по дереву. Я смотрела, как комья падают вниз, и думала о том, что это конец. Их нет. Никогда не будет. Не увидят, как я рожу. Не увидят внука. Не увидят, как я стану счастливой — если вообще когда-нибудь стану.

— Простите меня, — прошептала я. — За всё. За Илью. За то, что не послушала. За то, что вы умерли из-за меня.

Бабушка обняла меня за плечи. Прижала к себе.

— Не смей винить себя, — сказала она строго. — Ты не виновата. Только он. Только этот зверь. И никто больше.

Я не ответила. Я знала, что виновата. Сама. Потому что полюбила не того. Потому что не ушла вовремя. Потому что выбрала его вместо семьи.

После похорон все поехали на поминки. В дом бабушки — туда, где я пряталась после разрыва с Ильёй. Теперь я возвращалась туда снова — одна, без родителей, беременная, в котором росла новая жизнь.

Илья не пришёл на поминки. Я видела, как его машина стояла у леса, далеко от дома. Он ждал. Не уезжал. Боялся подойти. Или надеялся, что я позову. Я не позвала.

За столом родственники говорили о родителях — хорошем, светлом. Кто-то вспомнил, как папа любил рыбачить. Кто-то — как мама пекла пироги с яблоками. Я слушала, кивала, иногда улыбалась — вежливо, для приличия. А внутри — пустота. И маленький комочек жизни внутри. В первый раз. Легко, едва заметно. Я замерла. Положила руку на живот.

— Ты чувствуешь? — спросила бабушка.

— Да, — ответила я. — Первый раз.

Бабушка улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь боль.

— Это они, — сказала она. — Мама с папой. Привет передают.

Я не знала, правда ли это. Но мне захотелось верить. Хотя бы в это. Хотя бы сегодня.