28 глава

Это случилось на третьей паре.

Я сидела на лекции по литературе, пыталась записывать за преподавателем, но слова расплывались перед глазами. Последние дни я почти не спала — Илья возвращался за полночь, я ждала, прислушивалась к шагам, а когда он наконец ложился, я лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание. Он не обнимал. Не шептал. Просто засыпал — тяжело, как убитый.

Я почти не ела. Готовить для одной не было смысла. А без него кухня казалась чужой.

— Марьяна, ты слушаешь? — голос Алисы донёсся будто из-под воды.

— Да, — кивнула я, хотя не слышала ни слова.

А потом всё поплыло.

Сначала — темнота перед глазами. Потом — странный звон в ушах, будто кто-то включил радио на пустой волне. Я попыталась вдохнуть — воздух не шёл.

— Марьяна? Марьяна!

Голос Алисы стал далёким-далёким. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, как тело становится чужим, тяжёлым, ватным.

А потом — ничего.

⸻

Очнулась я на холодном полу.

Надо мной склонились лица — Алиса, преподаватель, какая-то девушка из группы. Губы двигались, но я слышала их будто сквозь толщу воды.

— Воды дайте!

— Скорую вызвали?

— Она бледная, как мел...

Кто-то взял меня за руку, пытался поднять. Я хотела сказать, что всё в порядке, что не надо суетиться, но язык не слушался.

А потом я увидела его.

Он ворвался в аудиторию, как ураган. Дверь грохнула о стену — преподаватель охнул, кто-то вскрикнул. Я не знала, как он узнал. Может быть, Алиса написала. Может быть, кто-то позвонил. Может быть, он просто почувствовал — тем, своим жутким чутьём, которое всегда работало, когда дело касалось меня.

— Марьяна!

Он упал на колени рядом со мной, схватил за плечи — грубо, почти больно. Глаза — бешеные, дикие. Я никогда не видела его таким.

— Что с ней? — он заорал на преподавателя. — Что вы сделали?!

— Молодой человек, мы вызвали скорую...

— К чёрту скорую! — он подхватил меня на руки, легко, как пушинку. — Я сам отвезу.

— Но ей нужен врач...

— Я сказал — сам!

Я прижалась к его груди, чувствуя, как колотится его сердце — бешено, испуганно. Илья никогда не боялся. Ничего. Никого. Но сейчас — сейчас он дрожал.

— Илья, — прошептала я. — Я в порядке...

— Молчи, — отрезал он. — Только не говори, что в порядке. Ты упала в обморок, чёрт возьми!

Он нёс меня по коридору. Студенты расступались, смотрели вслед — испуганно, удивлённо. Я видела их лица, но мне было всё равно.

— Положи меня, — попросила я. — Я могу идти.

— Ещё слово — и я заклею тебе рот.

Я замолчала. Потому что знала: спорить бесполезно.

На улице он посадил меня в машину, сам сел за руль, завёл двигатель с пол-оборота. Выезжал со стоянки так, что завизжали шины.

— Илья, ты нарушаешь все правила...

— Плевать.

— Я просто не завтракала сегодня, — тихо сказала я. — И не спала. Вот и всё.

Он резко нажал на тормоз. Посмотрел на меня — тяжело, зло, с той смесью ярости и страха, от которой у меня сжалось сердце.

— Ты не спала? — голос низкий, опасный. — Не ела?

— Ты тоже не ешь, — ответила я.

— Я — другое.

— Ничего не другое. Ты работаешь до ночи, не разговариваешь со мной, не смотришь на меня. И я не сплю. Потому что думаю: что я сделала не так? Почему ты отдаляешься?

Он отвернулся к окну. Сжал руль так, что побелели костяшки.

— Ты не сделала ничего, — сказал он глухо.

— Тогда что?

Молчание.

— Илья. Что происходит? Я имею право знать. Я чуть не грохнулась в обморок посреди лекции — может быть, потому что схожу с ума от неизвестности?

Он ударил ладонью по рулю. Один раз. Сильно. Я вздрогнула.

— Проблемы на работе, — наконец выдавил он. — Серьёзные. Я не хочу, чтобы ты в это влезала. Не хочу, чтобы ты знала. Не хочу, чтобы тебя это коснулось.

— Но оно уже касается, — тихо сказала я. — Потому что ты закрываешься. А я остаюсь одна.

Он посмотрел на меня. Долго. Устало.

— Ты поэтому не ела? — спросил он.

— Я поэтому не спала, — ответила я. — Есть я не могла от переживаний.

Он выругался сквозь зубы. Завёл машину снова.

— Мы едем домой, — сказал он. — Ты будешь есть. Спать. И не выйдешь из квартиры, пока я не скажу.

— Илья, это не выход...

— Это мой выход, — отрезал он. — Ты упала в обморок, Марьяна. Я не переживу этого ещё раз.

В его голосе было что-то такое, отчего у меня замерло сердце. Не приказ. Не контроль. Боль.

Он боялся.

Мой Илья, который никогда ничего не боялся, — боялся потерять меня.

Я не стала спорить.

Только положила ладонь на его руку, сжимающую рычаг переключения передач.

Он не отнял.

Мы ехали домой — в тишине, но уже не в той, холодной, что была последние недели. В другой. В той, где было место страху, и боли, и чему-то ещё.

Тому, что мы оба боялись назвать.

С приходом весны что-то сдвинулось.

Не сразу. Не в один день. Но постепенно, как снег, который тает сначала по краям, а потом исчезает совсем, — напряжение между нами начало отпускать.

Илья стал возвращаться раньше. Не каждый день, но чаще. Иногда он приносил продукты сам — заходил в кухню с пакетами, бросал на стол и говорил: «Готовь. Я хочу нормально поесть». Я улыбалась и готовила. Он сидел рядом, листал что-то в телефоне, но хотя бы не уходил в кабинет.

Потом он снова начал забирать меня из университета.

Я выходила из дверей — и видела его. Всё так же у капота, всё так же с сигаретой. Но взгляд стал мягче. Он уже не смотрел на моих одногруппников так, будто собирался их убить. Ну, почти.

— Соскучился? — спрашивала я, подходя.

— Нет, — отвечал он.

— А почему тогда улыбаешься?

— Не улыбаюсь.

Улыбался. Я видела. Краем губ, едва заметно — но это было.

Однажды, когда мы ехали домой, он вдруг спросил:

— Ты хотела бы съездить куда-нибудь?

Я удивилась. Илья никогда не предлагал поездок. Он не любил выходить из дома, не говоря уже о том, чтобы куда-то ехать.

— Например? — осторожно спросила я.

— Не знаю. На море. В горы. Куда девушки хотят?

Я рассмеялась.

— Ты предлагаешь мне поехать на море?

— Я предлагаю тебе выбрать, — поправил он. — И мы поедем.

— Вдвоём?

— А с кем ещё?

У меня защемило сердце. Не от боли — от неожиданного счастья.

— Илья, это... это звучит как мечта.

— Тогда решай, — сказал он. — Я куплю билеты.

Я смотрела на него и не узнавала. За несколько месяцев он изменился — не полностью, не до конца, но достаточно, чтобы я поверила: мы можем быть нормальными. Можем быть счастливыми.

⸻

Весна ворвалась в нашу квартиру вместе с солнцем.

Я открыла окна — первый раз за долгую зиму. Ветер колыхал шторы, приносил запах оттаявшей земли и чего-то свежего, нового.

— Сквозняк, — проворчал Илья из кабинета.

— Полезно для здоровья, — крикнула я.

— Простудишься.

— Тогда будешь лечить.

Он вышел из кабинета, остановился в дверях, глядя на меня. Я стояла у окна, подставив лицо солнцу, и улыбалась.

— Ты похожа на кошку, — сказал он.

— Мяу, — ответила я.

Он подошёл. Обнял со спины — так, как раньше, до всей этой холодной зимы. Прижался щекой к моему виску.

— Ты счастлива? — спросил он тихо.

Я задумалась.

— Почти, — честно ответила я.

— Чего не хватает?

Я не сказала «семьи». Не сказала «мамы». Не сказала «дома, в который я могу вернуться». Потому что знала — это сделает ему больно.

— Ничего, — соврала я. — Всё хорошо.

Он промолчал. Но я чувствовала — он не поверил.

⸻

В апреле случилось то, чего я не ждала.

Мы сидели на кухне, я делала домашнее задание, он работал за ноутбуком — рядом, на соседнем стуле. Впервые за долгое время — не в кабинете, а со мной.

— Марьяна, — позвал он.

— Мм?

— Твоя мама звонила мне.

Я замерла. Ручка выпала из пальцев.

— Что?

— Звонила, — повторил он спокойно. — Неделю назад.

— И... что она сказала?

— Спросила, как ты. Сказала, что скучает. Попросила... — он замолчал. — Попросила не делать тебе больно.

У меня задрожали губы.

— И что ты ответил?

— Сказал, что не сделаю, — он посмотрел на меня. — И сказал, что ты можешь ей позвонить. Если захочешь.

— Почему ты не сказал мне сразу?

— Боялся, что расстроишься.

— Илья, это моя мама...

— Я знаю, — перебил он. — Поэтому и говорю сейчас.

Я смотрела на него и не верила. Тот самый Илья, который ревновал, контролировал, не отпускал, — предлагал мне позвонить маме. Тот, кто боялся, что я уйду, — сам открывал дверь.

— Ты изменился, — прошептала я.

— Нет, — ответил он. — Я просто не хочу, чтобы ты была несчастной. Даже если это значит — отпустить немного.

Я встала. Подошла к нему. Села на колени, обняла за шею.

— Я никуда не уйду, — сказала я. — Даже если позвоню маме. Даже если помирюсь с отцом. Даже если они примут тебя. Я всё равно останусь с тобой.

— Потому что люблю, — закончила я.

Он не ответил.

Но его руки сжали меня так крепко, будто я была единственным, что у него есть.

И, наверное, так и было.

Я позвонила маме на следующий день.

Она плакала. Я — нет. Я обещала приехать. Не скоро. Но приехать.

Илья сидел рядом, держал меня за руку, и не мешал.

Весна приносила надежду.

Я боялась в неё верить.

Но, кажется, училась.

Илья купил билеты через три дня после того разговора. Я даже не успела ничего выбрать — он просто сказал: «Париж. Две недели. Собирай вещи».

Я смотрела на него, раскрыв рот.

— Париж? Серьёзно?

— Ты хотела на море, — ответил он, не поднимая головы от ноутбука. — Но море в апреле холодное. Париж весной — то, что нужно.

— Откуда ты знаешь, что нужно?

— Читал в интернете.

Я рассмеялась. Илья — и интернет с романтическими статьями. Это было настолько нелепо, что я поверила: он правда старается. Для меня.

— Мы полетим на самолёте? — спросила я.

— А ты хотела на велосипеде?

— Илья!

— На самолёте, Марьяна. Бизнес-класс. Не переживай.

Я не переживала. Я была в шоке. И в полном восторге.

⸻

Париж встретил нас прохладой и солнцем.

Мы вышли из самолёта, и я почувствовала себя героиней фильма — лёгкий ветер, чужая речь, реклама на французском. Илья взял меня за руку — крепко, как всегда, но в этом жесте уже не было собственнической жёсткости. Только желание быть рядом.

— Ты волнуешься? — спросил он.

— Немного, — призналась я.

— Не бойся. Я с тобой.

Он вёл меня через толпу, забирал багаж, ловил такси. Всё уверенно, чётко, по-хозяйски. Я просто шла рядом и улыбалась.

Отель оказался маленьким, но дорогим — в центре, с видом на Сену. Я стояла у окна номера, смотрела на серую воду и крыши Парижа, и не верила, что это происходит со мной.

— Нравится? — спросил Илья, заходя сзади.

— Очень.

— Это ещё не всё.

Он развернул меня к себе. Посмотрел в глаза — серьёзно, почти торжественно.

— Две недели. Только мы. Ни работы, ни звонков, ни проблем. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула я. — А ты сможешь не работать?

— Постараюсь, — усмехнулся он. — Ради тебя.

⸻

Первые дни были как в сказке.

Мы гуляли по Парижу без карты — просто шли туда, куда вели улицы. Я тащила его в маленькие кофейни, он ворчал, но платил за круассаны. Я останавливалась у каждой витрины, он терпеливо ждал, пока я разглядывала платья, которые никогда не куплю.

— Нравится? — спросил он у одной из витрин.

— Очень, — вздохнула я. — Но дорого.

Он запомнил.

На следующий день платье висело в нашем номере. Чёрное, шёлковое, невероятное.

— Илья! — ахнула я. — Ты с ума сошёл?

— Возможно, — ответил он, наблюдая за моей реакцией. — Надень. Сегодня идём ужинать.

Я надела. Смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Красивая. Счастливая. Его.

Он подошёл сзади, поцеловал в плечо.

— Ты прекрасна, — сказал он. И я поверила.

⸻

Мы стояли на мосту Искусств. Я смотрела на закат над Сеной, Илья стоял рядом, переплетя наши пальцы.

— Знаешь, — сказала я, — я всегда мечтала о таком.

— О чём?

— О том, чтобы быть здесь. С человеком, которого люблю. Чтобы мир исчез, остались только мы.

Он молчал. Смотрел на воду.

— Илья, — позвала я. — Ты чего?

— Думаю, — ответил он.

— О чём?

— О том, что никогда не думал, что буду с кем-то делить такие моменты. Я не создан для этого. Не умею быть романтичным.

— У тебя отлично получается, — улыбнулась я.

— Это ты меня таким делаешь.

Я встала на цыпочки, поцеловала его. В лучах заката, над Сеной, в городе, который называют столицей любви.

Он обнял меня. Крепко. Настояще.

— Марьяна, — сказал он тихо.

— Мм?

— Я...

Он замолчал. Я ждала.

— Ничего, — отрезал он. — Потом.

Я не настаивала. Я знала — он скажет, когда будет готов. Может быть, здесь. Может быть, позже. Главное — он рядом.

⸻

За две недели мы увидели почти всё.

Эйфелеву башню ночью, когда она загорается огнями. Лувр, где Илья скучал, но терпеливо ходил за мной по залам. Монмартр, где мы пили кофе и слушали уличного музыканта.

Я смеялась. Он улыбался. Мы почти не ссорились — только один раз, когда он решил, что какой-то француз слишком долго на меня смотрит.

— Он просто спросил дорогу, Илья.

— Он смотрел на твою грудь.

— Нет, он смотрел в глаза.

— И на грудь, — упрямо повторил он.

Я закатила глаза, но в душе было тепло. Он ревновал. Значит, любил. По-своему. Как умел.

В последний вечер мы сидели на балконе отеля. Я пила вино, он — кофе. Париж внизу сиял огнями.

— Не хочу уезжать, — призналась я.

— Приедем ещё, — сказал он.

— Обещаешь?

Он посмотрел на меня.

— Обещаю.

Я прижалась к его плечу. Закрыла глаза.

— Спасибо тебе, — прошептала я. — За это. За нас.

— Не за что, — ответил он.

Но я чувствовала — он рад. Он тоже не хочет уезжать. Не из Парижа. А из этого состояния — когда мы просто есть друг у друга.

Две недели в городе любви изменили нас.

Я не знала, что будет дальше.

Но знала — это навсегда останется со мной.

Как его руки на моей талии. Как его редкая улыбка. Как он, Илья — мой сложный, опасный, любимый.

В Париже он не говорил «я тебя люблю».

Но он показывал это каждый день.

И мне этого хватало.

Мы вернулись вечером.

Квартира встретила нас запахом пыли и закрытых окон. Я открыла шторы, впустила закатное солнце. Илья стоял в дверях, наблюдал за мной — усталый после перелёта, но какой-то другой. Без привычной жёсткости. Без защиты.

— Я скучал по этому месту, — сказал он.

— По квартире?

— По нашему месту, — поправил он.

Я подошла к нему. Встала на цыпочки, поцеловала в щёку — коротко, по-домашнему. Но он перехватил моё лицо ладонями и заставил повторить. Уже не в щёку. В губы.

Поцелуй был долгим. Медленным. Таким, от которого забываешь, как дышать. Я запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Он ответил — жадно, глубоко, как будто хотел компенсировать все дни, когда мы сдерживались.

— Илья, — выдохнула я, отрываясь на секунду.

— Не отстраняйся, — попросил он. Голос низкий, хриплый.

— Я и не собиралась.

Он прижал меня к стене. Не грубо — требовательно. Его руки скользнули с моих плеч на талию, с талии — ниже. Я чувствовала, как он дрожит — крупная, едва заметная дрожь, которую никто не заметил бы. Но я заметила. Я всегда замечала.

— Что с тобой? — прошептала я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Не могу остановиться.

— Не останавливайся.

Он снова поцеловал меня. И снова. И снова.

Каждый раз — как первый. Каждый раз — как последний.

Мы целовались в прихожей, пока солнце не село за окном. Потом переместились на диван. Я сидела у него на коленях, обхватив ногами талию, он держал меня за затылок, не давая отстраниться.

— Я хочу тебя чувствовать, — сказал он. — Всё время.

— Я здесь.

— Мало.

Он поцеловал меня в шею, потом в ключицу, потом снова в губы. Я смеялась — тихо, счастливо, — потому что никогда не видела его таким. Он всегда был сдержанным. Контролирующим. Даже в страсти — расчётливым.

А сейчас — нет. Сейчас он был просто мужчиной, который соскучился по своей женщине. Который не мог насытиться. Который боялся, что это закончится.

— Илья, — позвала я, когда он на секунду замер.

— Мм?

— Я никуда не денусь.

— Знаю, — сказал он. — Но всё равно хочу тебя целовать.

— Тогда целуй.

Он целовал.

Мы заказали еду, но она остыла. Я поставила её в холодильник, вернулась — он поймал меня за руку, притянул обратно на диван.

— Есть хочу, — пожаловалась я смеясь.

— Я тоже, — ответил он и поцеловал меня в уголок губ.

— Это не еда.

— Это лучше.

Я не спорила. Потому что была с ним согласна.

Ночью мы лежали в постели. Уставшие, счастливые, опустошённые — и всё равно не могли оторваться друг от друга. Я касалась его лица пальцами — проводила по бровям, по скулам, по губам. Он смотрел на меня — тёмными, тёплыми глазами.

— Ты изменился, — сказала я.

— В каком смысле?

— Ты улыбаешься. Чаще.

— Это ты изменила меня, — ответил он. — И мне это не нравится.

— Почему?

— Потому что я не знаю себя такого.

— А мне нравится, — я поцеловала его в кончик носа. — Очень.

Он притянул меня к себе, укрыл одеялом, обнял. Я уткнулась носом ему в грудь, слушала сердце — ровное, сильное, живое.

— Марьяна, — позвал он.

— Мм?

— Спасибо, что ты есть.

Я не ответила. Только прижалась крепче.

Потому что слова были лишними.

Мы вернулись из Парижа, но Париж остался с нами — в каждом поцелуе, в каждом взгляде, в том, как мы смотрели друг на друга.

Две недели в городе любви научили нас одному: мы не можем друг без друга.

И теперь не хотели даже пытаться.

Он хотел большего. Я чувствовала это по тому, как напрягалось его тело, когда мы целовались. По тому, как его дыхание сбивалось, а руки сжимали меня сильнее, чем нужно. По тому, как он отстранялся — резко, почти грубо, — и уходил на кухню пить воду. Или в ванную. Или просто молчал, глядя в потолок.

Я не была наивной. Я понимала, чего он хочет. Но он никогда не просил. Никогда не давил. Только смотрел — тяжёлым, голодным взглядом, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

— Илья, — позвала я однажды вечером, когда он снова отстранился после долгого поцелуя.

— Мм?

— Почему ты останавливаешься?

Он замер. Посмотрел на меня — пристально, изучающе.

— Потому что ты не готова, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу. Ты напрягаешься. Дрожишь. Не от желания — от страха.

Я хотела возразить, но он был прав. Я боялась. Не его — он никогда не сделал бы мне больно намеренно. Я боялась самого момента. Первого раза. Боли. Неизвестности.

— Это мой первый раз, — тихо сказала я. — Я... я хочу, чтобы это был ты. Но я боюсь.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому и жду.

— А если я никогда не буду готова?

Он усмехнулся — грустно, одними уголками губ.

— Будешь. Я подожду.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Он — опасный, жестокий, собственнический — говорил о терпении. Он, который хотел контролировать всё, — готов был ждать меня. Столько, сколько нужно.

— Илья, — прошептала я.

— Что?

— Я хочу попробовать.

Он напрягся.

— Не сейчас, — сказал он. — Не потому, что я не хочу. А потому, что ты говоришь это от страха потерять меня, а не от настоящего желания.

— Откуда ты знаешь, чего я хочу на самом деле?

— Я тебя чувствую, Марьяна, — сказал он глухо. — Лучше, чем ты сама.

Я замолчала. Потому что он снова был прав.

⸻

Время шло. Мы возвращались из Парижа, обживались, привыкали друг к другу заново. Я перестала вздрагивать от его прикосновений. Перестала бояться, что он сделает больно. Я доверяла ему. Полностью. Безоговорочно.

И однажды вечером — обычный, ничем не примечательный — я поняла: я готова.

Мы лежали на диване, смотрели какой-то фильм, но я не видела ни кадра. Только его. Только то, как его рука лежит на моей талии. Как он дышит. Как иногда проводит большим пальцем по моей коже, неосознанно, просто потому что я рядом.

— Илья, — позвала я.

— Мм?

— Я хочу тебя.

Он замер. Повернул голову, посмотрел на меня.

— Что?

— Я хочу тебя, — повторила я. — По-настоящему. Не потому, что боюсь потерять. А потому, что люблю. Потому что хочу быть с тобой полностью. Без остатка.

Он сел. Смотрел на меня долго — так, что у меня запылали щёки.

— Ты уверена? — спросил он. Голос низкий, хриплый.

— Уверена.

Он взял моё лицо в ладони.

— Если передумаешь — скажи. Я остановлюсь. В любой момент. Слышишь?

— Слышу.

— Я не сделаю тебе больно.

— Я знаю.

Он поцеловал меня. Нежно. Осторожно. Так, как никогда раньше. Будто я была из стекла. Будто боялся разбить.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

Он не ответил. Но я видела — в его глазах стояло что-то, что было сильнее слов.

Он взял меня за руку и повёл в спальню.

Сердце колотилось где-то в горле. Но страха не было. Было только желание — быть с ним. Стать его. По-настоящему.

В спальне горел только ночник. Мягкий свет падал на простыни, на его плечи, на мои дрожащие руки.

— Не бойся, — сказал он, проводя пальцами по моим волосам.

— Я не боюсь, — ответила я. И это было правдой.

Он раздевал меня медленно. Словно изучал. Словно запоминал. Каждый сантиметр кожи, каждую родинку, каждый выдох. Я дрожала — но не от холода. От его взгляда. От его рук.

— Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая.

Я хотела что-то ответить, но он поцеловал меня, и слова стали не нужны.

Дальше было всё — и не было ничего, что я могла бы описать. Потому что некоторые вещи нельзя передать словами. Можно только чувствовать.

Боль — короткая, острая. Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Он замер.

— Продолжай, — прошептала я.

— Не больно?

— Терпимо.

Он двигался медленно. Осторожно. Смотрел на меня — не отрываясь, ловя каждую мою эмоцию, каждый вздох.

— Ты моя, — сказал он.

— Твоя, — ответила я.

— Навсегда.

— Навсегда.

Потом была только темнота, его дыхание, мои пальцы, вцепившиеся в его спину, и чувство — странное, огромное, — что мир перевернулся. И уже никогда не станет прежним.

Мы лежали в тишине. Он обнимал меня, гладил по волосам. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что доверилась.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Ты первый, кому я доверилась по-настоящему.

Он поцеловал меня в лоб.

— Я никому не дам тебя в обиду. Даже себе.

Я закрыла глаза. Улыбнулась.

Внутри всё болело — но это была хорошая боль. Боль, которая говорила: я стала его. По-настоящему. Без остатка.

И я не жалела. Ни секунды.

Утро пришло не сразу. Я просыпалась, проваливалась обратно в сон, чувствовала его тепло, его руки, его дыхание на своей шее. Илья не отпускал меня всю ночь — даже во сне его пальцы лежали на моей талии, как будто он боялся, что я исчезну.

Когда я наконец открыла глаза, солнце уже стояло высоко. Сквозь шторы пробивался золотистый свет, падал на простыни, на его лицо — расслабленное, спокойное. Я никогда не видела его таким. Без защиты. Без брони. Просто Илья. Мужчина, который спал рядом со мной и улыбался во сне.

Я коснулась его щеки кончиками пальцев — осторожно, чтобы не разбудить. Но он проснулся. Схватил мою руку, прижал к губам, поцеловал ладонь.

— Ты смотришь на меня, — сказал он хрипло.

— Смотрю.

— И что видишь?

— Счастье, — ответила я.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня — тёмные, ещё сонные, но уже внимательные. И в них не было привычной жёсткости. Только тепло. Только я.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Хорошо, — я почувствовала, как краснею. — Немного... ноет.

— Больно?

— Немножко, — честно призналась я. — Но это приятная боль.

Он усмехнулся. Притянул меня к себе, укутал одеялом.

— Ты была невероятной, — сказал он тихо. — Я не забуду эту ночь.

— Я тоже.

Мы лежали молча. Я слушала его сердце, он гладил меня по спине — медленно, невесомо.

— Илья, — позвала я.

— Мм?

— Ты теперь мой.

Он замер. Потом сказал:

— Всегда был твоим. Просто ты не знала.

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— А ты знал?

— Нет, — ответил он. — Но чувствовал.

Я поцеловала его. Не страстно, как вчера. Не жадно. А нежно — так, как целуют после долгой разлуки. Хотя мы не расставались. Мы просто стали ближе. Настолько, насколько это вообще возможно.

— Я хочу кофе, — сказала я.

— Я принесу.

— Ты умеешь варить кофе?

— Научусь, — он выбрался из постели, натянул джинсы.

Я смотрела на него — на его спину, на татуировки, на то, как играют мышцы под кожей. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, почти пугающее.

— Илья, — окликнула я.

Он обернулся.

— Я тебя люблю.

Он замер на секунду. Потом вернулся, сел на край кровати, взял моё лицо в ладони.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я никогда не говорил этих слов. Никому.

— Я знаю.

— Но с тобой... — он замолчал, сжал челюсть. Я видела, как он борется с собой. — С тобой я хочу их сказать.

— Не надо, — прошептала я. — Я и так знаю.

— Нет, — он покачал головой. — Ты должна услышать.

Он замолчал. Сделал глубокий вдох.

— Я люблю тебя, Марьяна, — сказал он. Тихо. Хрипло. Словно выталкивал каждое слово из самой глубины. — Я не знаю, как это случилось. Не знаю, почему именно ты. Но я люблю. И это не пройдёт. Никогда.

Слёзы потекли по моим щекам. Я не вытирала их.

— Ты плачешь? — спросил он, и в его голосе промелькнула тревога.

— От счастья, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Впервые в жизни — от счастья.

Он прижал меня к себе. Крепко. Так, как умел только он.

— Не плачь, — попросил он. — Я не выношу твоих слёз.

— Это хорошие слёзы, Илья. Хорошие.

Он поцеловал меня в макушку. Потом в висок. Потом в уголок губ.

— Кофе, — напомнила я.

— Сейчас, — он встал. — Но сначала я хочу ещё раз посмотреть на тебя.

— Я никуда не денусь.

— Знаю, — он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которую я видела всего несколько раз. — Но я хочу насмотреться. На всю жизнь.

Я закуталась в одеяло, села на кровати, наблюдая, как он идёт на кухню. Босиком. В расстёгнутых джинсах. С моим сердцем в руках.

В этой квартире, с этим мужчиной, после этой ночи — я чувствовала себя не просто любимой. Я чувствовала себя дома. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Илья вернулся с двумя кружками. Кофе был ужасным — слишком крепким, слишком горьким.

— Отвратительно, — сказала я, сделав глоток.

— Я же говорил, что не умею варить.

— Ничего, научишься.

— С тобой — всё научусь, — ответил он и сел рядом.

Я прижалась к его плечу, сделала ещё глоток ужасного кофе, и мне показалось, что вкуснее ничего в жизни я не пила.

Потому что его варил он.

Для меня.

После той ночи.

После «я тебя люблю».

И это было лучше любых слов.

Я не помню, когда в последний раз готовился к чьему-то дню рождения.

Мне всегда было всё равно. Подарки — обязанность. Праздники — спектакль. Я приходил, дарил то, что положено, улыбался, когда надо, и уходил, едва становилось возможно.

С Марьяной всё иначе.

Я заметил дату в её паспорте месяц назад. Записал в телефон. Поставил напоминание — хотя и так не забыл бы. Она не говорила о празднике. Вообще не упоминала. Только однажды обронила: «Мне будет девятнадцать. Странно. Чувствую себя старше».

Девятнадцать.

Цифра, которая ничего не значила для меня. Но для неё — значила. Её первый день рождения не в родительском доме. Не с мамиными пирогами. Не с отцом, который сухо пожимает руку и дарит конверт с деньгами.

Здесь. Со мной.

И я хочу, чтобы она запомнила этот день.

⸻

За три дня до события я начинаю подготовку.

Марьяна на парах — у неё сегодня две лекции и семинар. Я знаю её расписание лучше, чем своё. Знаю, что она вернётся не раньше пяти. У меня есть шесть часов.

Я еду в торговый центр один.

Ненавижу толпы. Ненавижу ходить по магазинам. Ненавижу, когда продавцы лезут с советами. Но сегодня я терплю.

Кольцо покупаю первым. Маленькое, изящное — с крошечным камнем, который переливается на свету. Не обручальное, нет. Рано. Но такое, чтобы она носила. Чтобы смотрела на свою руку и вспоминала: это от него.

Продавщица пытается что-то советовать. Я молча показываю пальцем на витрину. Она замолкает.

Потом цветы. Не розы — она говорила, что розы скучные. Ищу белые пионы. В середине апреля их почти нет, но я нахожу. Дорого. Плевать.

Торт заказываю в кондитерской, где она однажды остановилась у витрины. «Смотри, какие красивые», — сказала тогда. Я запомнил. Маленький, с кремовыми цветами и ягодами.

Воздушные шары. Гирлянды. Свечи. Всё, что она любит.

К пяти часам я возвращаюсь. Квартира преображается — шары под потолком, гирлянды на стенах, на столе — торт и цветы. Я смотрю на это и чувствую себя чужим. Я не создан для такого. Не умею. Не привык.

Но ради неё — научусь.

⸻

Она заходит в семь.

Я слышу, как щёлкает замок, как она разувается, вешает пальто. Я стою в гостиной, жду. Руки в карманах — чтобы не видно было, как дрожат. Илья, мать твою, ты боишься реакции девятнадцатилетней девчонки.

— Я дома, — говорит она, заходя.

И замирает.

Смотрит на шары. На гирлянды. На торт. На цветы. На меня.

— Илья... — выдыхает.

— С днём рождения, — говорю я. Голос ровный, спокойный. Только внутри всё ходуном.

Она закрывает рот руками. Глаза становятся мокрыми.

— Ты... ты всё это... для меня?

— Нет, для соседей, — отвечаю я. — Конечно для тебя.

Она смеётся — сквозь слёзы, сквозь дрожь. Бежит ко мне, прыгает на шею, повисает.

— Спасибо, — шепчет. — Спасибо, спасибо, спасибо.

Я обнимаю её. Крепко. Вжимаю лицо в её волосы, вдыхаю. Моя. Моя девочка. Девятнадцать лет.

— Не плачь, — говорю.

— Я от счастья, Илья. От счастья.

Я глажу её по спине, жду, пока слёзы утихнут. Потом отстраняюсь, достаю из кармана маленькую коробочку.

— Это не всё, — говорю.

Она смотрит на коробочку, переводит взгляд на меня.

— Илья...

— Открой.

Дрожащими пальцами снимает ленту, поднимает крышку. Кольцо переливается в свете гирлянд.

— Оно... оно невероятное, — шепчет она.

— Примерь.

Она надевает на безымянный палец. Смотрит. Я смотрю тоже. Подходит. Как будто всегда было её.

— Это не обручальное, — говорю я. — Не бойся. Просто... чтобы ты знала. Что я серьёзно.

— Я знаю, — отвечает она. — Я всегда знала.

Она снова обнимает меня. Я целую её в макушку.

— С днём рождения, Марьяна.

— Спасибо, Илья.

— Загадывай желание.

Она смотрит на торт, на свечи, на меня. Закрывает глаза. Я вижу, как шевелятся её губы — шепчет что-то про себя.

— Загадала, — открывает глаза. Дует на свечи. Все гаснут с первой попытки.

— Что загадала? — спрашиваю.

— Не скажу. Не сбудется.

— Сбудется, — говорю я. — Я прослежу.

Она улыбается. Такая счастливая, что у меня внутри всё переворачивается.

— Ты лучший подарок, — говорит она.

— Не сравнивай меня с кольцом.

— Я серьёзно, Илья.

Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что никогда не умел говорить таких вещей.

Но она понимает. Всегда понимает.

Мы едим торт. Она рассказывает про пары, про Алису, про то, что преподаватель похож на хомяка. Я слушаю. Киваю. Смотрю, как она смеётся.

Поздно вечером, когда свечи догорели, шары опустились к потолку, а торт съеден почти полностью, она сидит у меня на коленях, обняв за шею.

— Илья, — говорит.

— Мм?

— Это лучший день рождения в моей жизни.

— Ты так говоришь, потому что тебе всего девятнадцать.

— Нет, — качает головой. — Потому что у меня есть ты.

Я не отвечаю. Просто целую её.

Медленно. Нежно. Благодарно.

Девятнадцать лет.

Она не знает, что я приготовил для неё ещё кое-что. Не сегодня. Скоро. То, что изменит всё.

Но пока — пусть этот вечер будет просто счастливым.

Без забот. Без страха.

Только она, я и гирлянды.

Как в новогоднюю ночь.

Только теперь — мы другие.

Ближе.

Сильнее.

И я, кажется, начинаю верить, что это навсегда.