Глава 27

Я не помню, как доехала.

Такси, дорога, чужие огни за окном — всё слилось в одну размытую картину. Я сжимала телефон в руке, смотрела на его имя в списке контактов и не могла нажать «вызов». Что я скажу? «Мой отец меня выгнал»? «Я выбрала тебя»? «У меня больше нет дома»?

Слёзы текли сами. Я не вытирала.

Когда машина остановилась у знакомого подъезда, я долго сидела, глядя на освещённые окна. На третьем этаже горел свет. Он был дома. Ждал. Всегда ждал.

— Выходить будете? — спросил таксист.

Я кивнула. Заплатила. Вышла.

Ноги не слушались. Каждый шаг — как через силу. Я поднялась на третий этаж, достала ключи — те, что он дал мне в первый же день переезда. Сказал тогда: «Это твой дом теперь». Я не понимала, что он имел в виду. Теперь поняла.

Дверь открылась тихо.

В квартире пахло кофе и чем-то ещё — его одеколоном, деревом, мужским теплом. Я слышала шаги в коридоре, а потом он вышел.

Илья.

В домашней футболке, растрёпанный, с кружкой в руке. Увидел меня — и замер.

— Марьяна?

Я стояла на пороге, с сумкой в руке, с красными глазами, с дрожащими губами. И не могла произнести ни слова.

Он поставил кружку на тумбу. Подошёл. Взял моё лицо в ладони — горячие, сухие, твёрдые. Посмотрел в глаза.

— Что случилось?

Я всхлипнула.

— Он узнал. Отец. Всё знает. Про нас. Про то, что я живу с тобой. Он... он сказал, чтобы я выбирала. Или ты, или они.

Илья не перебивал. Смотрел. Слушал. Его пальцы чуть сильнее сжали мои скулы.

— И что ты выбрала? — спросил он. Голос низкий, почти безразличный. Но я чувствовала, что под ним — сталь. И страх. Он тоже боялся моего ответа.

— Тебя, — выдохнула я. — Я выбрала тебя.

Он выдохнул. Шумно. Словно всё это время не дышал.

А потом прижал меня к себе — так сильно, что хрустнули кости. Я уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась в его футболку, и рыдания наконец вырвались наружу. Громко. ОТЧАЯННО. Как будто я выплакивала всё: страх, боль, потерю, любовь.

— Т-ш-ш, — он гладил меня по голове, по спине. Грубо, не нежно — но я чувствовала, как он дрожит. Илья дрожал. — Ты здесь. Всё. Ты здесь.

— Меня выгнали, — шептала я. — Он сказал не возвращаться. Мама плакала. Я... у меня больше никого нет, кроме тебя.

Он отстранился. Заглянул в лицо. Глаза у него были тёмные, тяжёлые — и в них горело что-то опасное.

— Это неправда, — сказал он. — У тебя есть я. Я никуда не денусь. Я не отпущу тебя. Даже если весь мир будет против.

— Твой мир и так против, — горько усмехнулась я.

— Мне плевать.

Он поцеловал меня. Грубо, требовательно, почти больно. Я отвечала — так же отчаянно, цепляясь за него как за единственное, что у меня осталось.

Потом он увёл меня в комнату. Усадил на диван. Укрыл пледом — тем самым, в котором я спала каждую ночь. Принёс чай. Села рядом, обнял, прижал к себе.

— Рассказывай, — приказал он.

Я рассказывала.

Про отца, который кричал. Про маму, которая плакала. Про то, что он наводил справки — знает про его прошлое, про связи, про то, какой он «опасный». Про ультиматум. Про то, как я собирала вещи под его молчаливым взглядом.

— Он прав, — вдруг сказал Илья, когда я замолчала.

Я подняла голову.

— Что?

— Он прав насчёт меня. Я опасный. Я не подарок. Я сделал вещи, о которых ты не знаешь. И я не обещаю, что не сделаю снова.

— Илья...

— Но я никогда не подниму на тебя руку, — сказал он твёрдо. — И я никогда не позволю никому тебя обидеть. Даже твоему отцу. Даже если он прав.

Я молчала. Смотрела на его профиль — жёсткий, резкий, с напряжённой челюстью. И чувствовала, как внутри успокаивается буря.

— Я не вернусь к ним, — сказала я. — Не сейчас. Может быть, никогда.

— Ты пожалеешь.

— Не пожалею.

— Пожалеешь, — повторил он. — Потому что я не тот человек, из-за которого стоит терять семью.

Я села прямо. Взяла его лицо в ладони — так же, как он делал со мной.

— Это мне решать, — сказала я. — Я выбрала тебя. Сделала выбор. Не заставляй меня жалеть об этом.

Он смотрел долго. Очень долго. Потом закрыл глаза и прижался лбом к моему лбу.

— Ты сломаешься, — прошептал он.

— Уже сломана, — ответила я. — Но это не значит, что я не могу быть счастливой.

— Марьяна...

— Не надо. Просто будь рядом. Пожалуйста. Это всё, что мне нужно.

Он обнял меня. Крепко. Почти до боли.

— Я рядом, — сказал он. — Всегда.

За окном шумел город. Где-то там остались родители, дом, прошлая жизнь. Я не знала, увижу ли их снова.

Но здесь, в его руках, я чувствовала себя в безопасности.

В первый раз за этот долгий, страшный день.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

Он замер.

Я чувствовала, как напряглись его мышцы. Как участилось дыхание. Он не говорил этих слов в ответ. Никогда.

Но сейчас — он просто поцеловал меня в макушку.

И я поняла.

Потому что иногда молчание говорит громче слов.

Прошло два месяца.

Два месяца с того вечера, когда я вошла в эту квартиру с красными глазами и пустыми руками. Два месяца новой жизни — без звонков маме, без редких «как дела» с отцом, без иллюзии, что у меня есть куда вернуться.

Я привыкла.

Страшно, но привыкла.

Университет стал моим убежищем. Странно — раньше я ненавидела пары, тянула до последнего, мечтала, чтобы они скорее закончились. Теперь я ловила каждую минуту. Потому что там — свобода. Там — я. Не «девушка Ильи», не «та, которая живёт с опасным типом». Просто Марьяна. Студентка. Обычная.

Но каждый день в пять часов — ровно, как по расписанию — у главного входа меня ждала его машина.

Чёрная. Тонированная. Та, которую я сначала боялась, потом привыкла, потом — стала ждать.

Он не заходил внутрь. Не поднимался в аудитории. Не здоровался с моими одногруппниками. Просто стоял у капота — в чёрном пальто, с неизменной сигаретой в руке — и смотрел на дверь, из которой я должна была выйти.

— Твой парень? — спросила как-то Алиса, однокурсница.

— Да, — кивнула я.

— Страшный какой-то, — она поёжилась. — Не идёт, не улыбается. Как статуя.

— Он просто... другой.

— Другой — это мягко сказано.

Я не обижалась. Она была права. Он пугал людей. Я видела, как одногруппники обходят его стороной, как девушки отводят взгляды, как парни не решаются подойти поздороваться.

Но когда я выходила за дверь — он менялся.

Не сразу. Не для всех. Только для меня.

— Привет, — я подходила ближе.

— Привет, — он тушил сигарету. Смотрел — внимательно, жёстко, выискивая что-то на моём лице. — Как день?

— Нормально. А у тебя?

— Был лучше.

— Почему?

Он не отвечал. Открывал мне дверь, ждал, пока сяду, обходил машину, садился за руль. И только тогда, в замкнутом пространстве, где никто не слышал, говорил:

— Потому что тебя не было рядом.

Я улыбалась. Он заводил двигатель.

Мы ехали домой.

Иногда молча. Иногда он спрашивал про пары, про преподавателей, про то, с кем я сидела. Вопросы — простые, бытовые. Но я чувствовала в них контроль. Не потому что он не доверял. А потому что не мог иначе.

— Сегодня какой-то парень стоял слишком близко к тебе, — сказал он однажды, сворачивая на нашу улицу.

Я замерла.

— Кто?

— С рюкзаком. В синей куртке.

— Илья, это староста. Он просто передавал мне домашнее задание.

— Слишком близко, — повторил он.

— Ты ревнуешь?

— Нет, — отрезал он.

Но я знала, что да.

Он ревновал. Всегда. Ко всем. К преподавателям-мужчинам, к одногруппникам, к продавцу в магазине, который слишком долго смотрел на меня. Он не говорил об этом прямо. Но я видела — по тому, как сжималась его челюсть, как напрягались плечи, как он крепче брал меня за руку, когда мы шли по улице.

— Я никуда не денусь, — сказала я однажды вечером, когда он слишком долго молчал.

— Знаю, — ответил он.

— Тогда почему ты так смотришь?

— Как?

— Как будто я могу исчезнуть.

Он отвернулся к окну.

— Потому что все исчезают, — тихо сказал он. — Рано или поздно.

Я подошла к нему. Обняла со спины, прижалась щекой к его лопаткам.

— Я не исчезну, — пообещала я.

Он накрыл мои руки своими.

— Не обещай того, чего не можешь гарантировать.

— Могу. Потому что решаю сама.

Он развернулся. Посмотрел на меня — устало, тяжело, с той бесконечной тоской, которая появлялась в его глазах, когда он думал, что я не вижу.

— Твой отец был прав, — сказал он. — Ты потеряешь всех из-за меня.

— У меня нет никого, кроме тебя, — ответила я. — И это мой выбор.

Он не спорил. Просто обнял.

Такой сильный. Такой сломанный. Такой мой.

Дома я делала домашнее задание за кухонным столом — его столом, за которым он обычно работал. Теперь он стоял у плиты и учился готовить. Плохо. Неумело. Но я знала — он старается. Для меня.

— Опять соль пересыпал, — смеялась я.

— Ешь, что дают, — ворчал он.

Я ела. И чувствовала себя почти счастливой.

Почти.

Потому что в груди всегда жила маленькая, острая боль — по маме, по дому, по той жизни, которой больше нет. Я не говорила ему об этом. Он не спрашивал.

Но иногда, ночью, когда он думал, что я сплю — я слышала, как он шепчет:

— Я не отпущу тебя. Даже если это сломает нас обоих.

И я закрывала глаза.

И делала вид, что не слышала.

Я заметила не сразу.

Сначала списала на усталость. У него работа — я не спрашивала подробностей, знала только, что она связана с людьми, деньгами и риском. Илья никогда не жаловался, но иногда возвращался поздно, с тяжёлым взглядом и сжатыми кулаками. Я не лезла. Наливала чай, молча садилась рядом, клала голову на плечо. Иногда это помогало. Иногда — нет.

Но в последнее время всё стало иначе.

Он уходил раньше. Возвращался позже. Если раньше он сам забирал меня из университета — ровно в пять, как по расписанию, — то теперь писал: «Возьми такси. Я занят».

Одно сообщение. Без смайликов. Без «жду дома».

Просто: «Возьми такси».

Я сначала не придала значения. Думала, правда завал. Но дни шли, а ничего не менялось.

Он стал молчаливее. Раньше мы могли говорить за ужином — о всякой ерунде, о новостях, о том, что я сегодня узнала на парах. Теперь он сидел напротив, смотрел в тарелку, жевал механически. Я задавала вопрос — он отвечал односложно. Я пыталась шутить — он не улыбался.

— Илья, — позвала я однажды вечером, когда он снова уткнулся в ноутбук после ужина. — Ты можешь отвлечься на пять минут?

— Сейчас, — бросил он, не поднимая головы.

Я ждала.

Пять минут. Десять. Полчаса.

Он так и не отвлёкся.

Я ушла спать одна.

Ночью он прилёг рядом — я чувствовала, как прогнулся матрас, как пахнет от него табаком и чем-то чужим, уличным. Хотела повернуться, обнять, спросить, что случилось — но не стала. Он не любит, когда лезут в голову.

Утром его уже не было.

Записка на столе: «Не жди. Буду поздно».

Всё.

Я сидела на кухне с чашкой остывшего кофе и смотрела на эту записку. Аккуратный почерк. Короткие слова. Ни «люблю», ни «скучаю», ни даже «пока».

Раньше он оставлял другие записки. Смешные. Иногда странные. Однажды я нашла на холодильнике листок: «Если съешь последний йогурт — я узнаю». Я смеялась тогда до слёз.

Теперь — сухие строки. Деловые. Чужие.

В университете я не могла сосредоточиться. Алиса что-то рассказывала про пару, про преподавателя, про вечеринку — я кивала, не слыша. В голове была только одна мысль: «Что происходит?»

Вечером он вернулся поздно. Я не спала — сидела на диване, смотрела в стену.

— Ты не ложилась? — спросил он, заходя в комнату.

— Ждала тебя.

— Не надо было.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал воду. Пил прямо из бутылки — длинными глотками, не глядя на меня.

Я встала. Подошла.

— Илья.

— Мм?

— Посмотри на меня.

Он повернулся. Усталый. Бледный. Под глазами — тени, каких я раньше не видела. Взгляд — пустой.

— Что происходит? — спросила я. — Ты пропадаешь. Ты молчишь. Ты почти не смотришь на меня.

— Всё нормально, — сказал он.

— Не ври.

— Марьяна...

— Я имею право знать, — мой голос дрогнул, но я сжала кулаки и продолжила. — Я живу с тобой. Я делю с тобой постель. Я бросила из-за тебя семью. И я имею право знать, почему мой мужчина вдруг стал чужим.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. В его глазах что-то менялось — усталость, боль, что-то ещё, чего я не умела читать.

— Не дави, — сказал он глухо.

— Я не давлю. Я прошу.

— Я сказал — не дави.

Он поставил бутылку на стол. Вышел из кухни. Через минуту я услышала, как хлопнула дверь ванной. Потом зашумела вода.

Я стояла посреди кухни одна.

Смотрела на недопитый ужин на столе. На его пустую тарелку. На чашку, из которой он так и не выпил чай.

Что-то рушилось.

Я чувствовала это кожей.

Но не знала, как остановить.

Ночью я лежала рядом с ним — он отвернулся к стене, не обнял, не придвинулся. Я смотрела на его спину, на твёрдые мышцы под тканью футболки, и вспоминала, как раньше он спал, прижимая меня к себе. Как ворочался, если я отодвигалась. Как искал меня во сне.

Теперь — холодный край кровати. Чужая спина. Молчание.

Я закрыла глаза.

Слезы текли по щекам — тихо, беззвучно.

— Илья, — прошептала я.

Он не ответил.

Может быть, не услышал. Может быть, сделал вид.

Я не знала, что хуже.