Глава 4

Марьяна почти не спит этой ночью.

Телефон она держит рядом, хотя сама не понимает зачем — сообщений больше нет. Тишина в переписке почему-то давит сильнее, чем сами сообщения раньше. Будто неизвестность стала ещё громче.

Утром она идёт в школу как обычно, но всё вокруг кажется чуть более напряжённым, чем обычно. Люди разговаривают, смеются, спешат, но Марьяна будто наблюдает за этим со стороны.

Алина сразу замечает её состояние.

— Ты опять не спала?
— Спала, — врёт Марьяна.

Но голос выдаёт её.

После уроков она долго не решается идти домой. Просто ходит вокруг школы, делает вид, что ждёт Алину, хотя та уже ушла на дополнительные занятия.

И впервые за всё время она ловит себя на мысли, что специально смотрит по сторонам.

Она не знает, кого ищет.

Но чувствует, что кто-то может быть рядом.

Она идёт по привычной дороге домой медленно, иногда останавливаясь, будто прислушивается к чему-то, чего сама не может объяснить.

И тогда замечает машину.

Чёрную.

Она стоит у обочины, не слишком близко к школе, но достаточно, чтобы бросаться в глаза.

Марьяна замирает.

Сердце сразу ускоряется.

Она не уверена — это она или нет. Просто машина, как многие другие.

Но когда она делает шаг вперёд, машина не уезжает.

И внутри становится холодно.

Телефон в её руке внезапно вибрирует.

Неизвестный номер.

Она долго смотрит на экран, прежде чем открыть сообщение.

«Не останавливайся.»

Марьяна резко поднимает голову.

Машина всё ещё там.

Но никого рядом не видно.

Она быстро прячет телефон и идёт дальше, ускоряя шаг.

Дома она сразу закрывает дверь в комнату.

Руки дрожат, но она заставляет себя сесть и написать Алине.

«Ты когда-нибудь чувствовала, что за тобой следят?»

Ответ приходит почти сразу:

«Марьяна, что происходит?»

Она долго молчит.

Потом пишет:

«Я не знаю, кто это. Но это не случайность.»

Алина отвечает уже серьёзнее:

«Ты уверена, что это вообще человек? Может, ты просто накрутила себя?»

Марьяна читает и чувствует, как внутри растёт злость и страх одновременно.

Она быстро печатает:

«Я видела машину. И сообщения приходят, когда я рядом.»

Пауза.

И потом:

«Я не хочу в это верить, но я не выдумываю.»

Телефон снова вибрирует.

Тот же неизвестный аккаунт .

Марьяна замирает.

Открывает.

«Ты одна сейчас?»

Она резко встаёт, отходит от окна.

И впервые пишет не Алине, а прямо в ответ:

«Кто вы?»

Несколько секунд тишины.

Потом приходит:

«Тот, кто не хочет, чтобы с тобой что-то случилось.»

Марьяна сжимает телефон.

И впервые понимает, что самое страшное — это не то, что кто-то пишет ей.

А то, что он знает, когда она одна.

Я долго смотрю на экран телефона.

Сообщение от него всё ещё открыто, и от этого почему-то становится тяжелее дышать. Я не понимаю, кто он, но понимаю одно — просто игнорировать это уже не получается.

Я сажусь на кровать, закрываю дверь комнаты и впервые решаю не просто реагировать, а попытаться вытянуть из него хоть что-то конкретное.

Пальцы дрожат, но я всё равно пишу:

«Если вы пишете мне — объясните нормально. Кто вы и зачем я вам?»

Я нажимаю «отправить» и сразу жалею, но сообщение уже уходит.

Проходит несколько секунд.

Потом ещё.

И вдруг телефон вибрирует.

«Ты не должна была отвечать.»

Я резко выпрямляюсь.

Быстро пишу в ответ:

«Но вы сами начали.»

Ответ приходит почти сразу:

«Потому что я увидел риск.»

Я хмурюсь.

«Риск для кого?»

Пауза.

И потом:

«Для тебя.»

Я сжимаю телефон сильнее.

«Вы меня даже не знаете.»

Он отвечает не сразу.

«Я знаю достаточно, чтобы не игнорировать.»

Я встаю и начинаю ходить по комнате. Внутри всё смешивается — страх, злость и странное ощущение, что он говорит уверенно, слишком уверенно.

Я снова пишу:

«Объясните нормально. Почему я?»

Секунды тишины.

Потом ответ:

«Ты оказалась рядом с ситуацией, к которой не имеешь отношения.»

Я останавливаюсь.

«С какой ситуацией?» — быстро пишу я.

Долгая пауза.

И снова:

«С опасной.»

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

«Это вообще не ответ.»

Я почти пишу это с раздражением.

И добавляю:

«Вы следите за мной?»

Ответ приходит не сразу.

И он другой по тону.

«Я наблюдаю, когда это необходимо.»

Я резко сажусь обратно на кровать.

«Это звучит ненормально.»

Он отвечает:

«Я понимаю, как это выглядит.»

Я на секунду закрываю глаза.

Потом снова пишу:

«Тогда перестаньте.»

Пауза.

И вдруг он отвечает не сразу привычной холодностью, а чем-то более прямым:

«Я не могу, если есть риск.»

Я читаю это несколько раз.

«Риск чего?»

И в этот момент он снова уходит от прямого ответа:

«Ты не должна в это погружаться.»

Я уже злюсь.

«Но я уже погружена!»

И впервые он не отвечает сразу.

Я жду.

Проходит минута.

Две.

И наконец приходит последнее сообщение:

«Тогда просто не доверяй никому полностью.»

Я замираю.

И впервые понимаю, что он не пытается меня запугать напрямую.

Он пытается предупредить.

Но от этого легче не становится.

Потому что теперь у меня есть вопросы, на которые он не даёт ответов.

И я не знаю, хуже ли это, чем полное молчание.

Я долго смотрю на экран.

Его последнее сообщение не выходит из головы: «Просто не доверяй никому полностью.»

И в какой-то момент я понимаю, что больше не могу писать. Буквы, вопросы, ответы — всё это уже не даёт мне ничего, кроме ещё большей путаницы.

Мне нужно услышать его голос.

Я сама не понимаю, почему именно это кажется важным. Но пальцы уже открывают переписку.

Контакт неизвестный.

И я нажимаю «позвонить».

Секунды гудков растягиваются, и с каждым из них я думаю, что он не ответит. Что всё это было просто игрой, странным совпадением, глупой ошибкой.

Но потом...

— Слушаю.

Его голос спокойный. Слишком спокойный.

Я замираю.

Несколько секунд не могу выдавить ни слова.

— Алло? — повторяет он чуть тише.

Я делаю вдох.

— Это я... — мой голос звучит тише, чем я хотела. — Марьяна.

Пауза.

— Я знаю.

От этого простого ответа внутри всё сжимается ещё сильнее.

— Я... я не понимаю, — говорю я быстро, почти сбивчиво. — Вы пишете мне, потом говорите странные вещи... потом пропадаете... Что вам вообще нужно?

Секунда тишины.

— Я уже объяснил, что могу.

— Но этого недостаточно! — вырывается у меня громче, чем я планировала. — Вы появляетесь в моей жизни, пишете мне, знаете, когда я одна... Вы понимаете, как это выглядит?

Он не перебивает.

И от этого становится ещё тяжелее.

— Я не хочу, чтобы ты боялась, — наконец говорит он.

Я резко усмехаюсь, хотя внутри совсем не смешно.

— Поздно.

Пауза.

Я хожу по комнате, сжимая телефон.

— Кто вы вообще? — снова спрашиваю я. — Почему я? Почему именно я?

Он молчит дольше обычного.

И потом отвечает:

— Потому что ты оказалась рядом с тем, что может стать опасным.

Я закрываю глаза.

— Вы это уже говорили.

— И это не стало менее правдой.

Я останавливаюсь.

— Тогда скажите нормально, — мой голос дрожит. — Без загадок. Я не ребёнок.

На секунду он замолкает.

И я почти уверена, что он сейчас просто отключится.

Но он говорит:

— Я не могу сейчас назвать всё прямо.

Я сжимаю телефон сильнее.

— Тогда зачем вы вообще со мной разговариваете?

Пауза.

И его голос становится чуть тише:

— Потому что если я не буду — тебя могут оставить без информации вообще.

Я резко останавливаюсь.

— Кто «они»? — быстро спрашиваю я.

Но он не отвечает сразу.

И впервые в этом разговоре я чувствую, что он действительно выбирает слова.

— Люди, которые не хотят, чтобы ты задавала вопросы.

Я делаю шаг назад и прислоняюсь к стене.

— Я уже задаю, — тихо говорю я.

— Я вижу.

Тишина.

Я почти шепчу:

— Мне страшно.

Он молчит несколько секунд.

И потом отвечает совсем иначе, спокойнее, но уже без той холодности:

— Я знаю.

И впервые мне кажется, что он не просто наблюдает.

Он действительно слушает.

Но от этого легче не становится.

Потому что теперь я уже не могу просто забыть этот разговор.

И телефон в моей руке вдруг кажется тяжелее, чем раньше.

Я стою посреди комнаты, прижимая телефон к уху, и впервые понимаю, что разговор затянулся слишком далеко, чтобы просто положить трубку и забыть.

Его голос всё ещё в динамике — спокойный, ровный, как будто это обычный разговор, а не что-то, от чего у меня внутри всё сжимается.

И я больше не выдерживаю.

— Подождите... — говорю я резко.

— Да?

Я делаю вдох.

— Как вас зовут?

Пауза.

Слишком долгая для простого вопроса.

— Это важно? — спрашивает он наконец.

— Для меня — да, — отвечаю я сразу. — Вы пишете мне, вы знаете обо мне, вы вмешиваетесь в мою жизнь... но я даже не знаю, с кем говорю.

Секунда тишины.

Я слышу его дыхание.

И потом:

— Илья.

Всего одно слово.

Но от него почему-то становится ещё реальнее.

— Илья... — повторяю я тихо, будто проверяя, не ошибка ли это.

— Да.

Я хмурюсь.

— А дальше? Фамилия?

Он молчит.

— тебе не нужно знать мою фамилию, — спокойно говорит он.

Я почти закипаю.

— Мне нужно! — вырывается у меня. — Вы знаете про меня всё, а я даже не знаю, кто вы полностью!

Пауза.

И он отвечает чуть тише:

— Тебе и так уже слишком много известно.

Я закрываю глаза на секунду.

— Это не ответ.

— Это защита.

Я делаю шаг по комнате, чувствуя, как злость смешивается со страхом.

— Защита от чего? От меня самой?

Он не отвечает сразу.

И я вдруг понимаю, что он не злится. Не раздражается. Он просто... выдерживает этот разговор.

— От того, что ты можешь оказаться не в том месте, — говорит он наконец.

Я резко останавливаюсь.

— Я уже в этом «не том месте», — говорю я тихо.

Тишина.

И потом я спрашиваю то, что, кажется, должна была спросить ещё раньше:

— Вы кто вообще, Илья?

Он молчит пару секунд.

— Человек, который пытается не допустить ошибки.

— Какой ошибки?

Он не отвечает сразу.

И это молчание становится тяжелее всех слов до этого.

— Связанной с тобой, — говорит он наконец.

Я сжимаю телефон.

— Я не понимаю...

— И не должна сейчас, — спокойно отвечает он.

Я закрываю глаза, потом резко выдыхаю.

— Тогда зачем вы мне всё это говорите?

Пауза.

И его голос становится тише:

— Потому что ты уже внутри этого, Марьяна.

Я замираю.

Он впервые произносит моё имя так спокойно.

И от этого становится ещё страшнее.

— Илья... — говорю я уже тише. — Что мне делать?

Он молчит несколько секунд.

И потом:

— Сейчас? Ничего.

Я резко открываю глаза.

— Это не ответ.

— Это единственное, что у тебя сейчас есть.

Я стою, не двигаясь.

И впервые не спорю.

Потому что где-то глубоко внутри понимаю — он не пытается меня убедить.

Он пытается меня удержать.

И от этого почему-то становится не спокойнее, а ещё тревожнее.

Я сижу на кровати, телефон прижат к уху. Голос Ильи спокойный, слишком спокойный для всей этой ситуации. И от этого меня только сильнее распирает изнутри.

— Ладно... — говорю я резко. — Тогда скажите честно.

— Слушаю.

Я делаю паузу.

— Вы вообще опасный человек?

Тишина.

— Нет, — отвечает он спокойно.

Я хмыкаю.

— Очень убедительно.

— Я не пытаюсь убеждать тебя.

Я сжимаю телефон.

— Тогда почему вы ведёте себя так, будто вы знаете всё, а я — ничего?

— Потому что так и есть сейчас.

Я раздражённо выдыхаю.

— Отлично. Просто прекрасно.

Пауза.

Я встаю и начинаю ходить по комнате.

— Скажите прямо, — продолжаю я. — Вы мне вред хотите?

Секунда тишины.

— Нет.

— Точно? — я специально давлю голосом. — Абсолютно точно?

— Да.

Я прищуриваюсь, хотя он этого не видит.

— Тогда скажите ещё честнее... вы не используете меня для чего-то?

Пауза становится длиннее.

Я уже думаю, что перегнула, но он отвечает ровно:

— Нет.

Я усмехаюсь.

— У вас всё «нет» звучит одинаково.

— Потому что ответ один.

Я замолкаю на секунду, потом всё равно спрашиваю:

— И вы не врёте мне сейчас?

Пауза.

— Нет.

Я устало сажусь обратно на кровать.

— Ладно... — тихо говорю я. — Тогда почему я вообще в этом всём оказалась?

Он отвечает не сразу.

И его голос становится чуть тише:

— Потому что ты оказалась рядом с тем, что должно было остаться незамеченным.

Я закрываю глаза.

— Это вообще звучит ещё хуже, чем раньше.

— Я знаю.

И впервые за весь разговор мне не смешно и не страшно одинаково сильно.

Мне просто... непонятно.

Я сижу на кровати, всё ещё с телефоном у уха. В голове крутится его последняя фраза: «ты оказалась рядом с тем, что должно было остаться незамеченным».

И чем больше я думаю, тем меньше мне нравится это «незамеченным».

От лица Ильи :

Я держу телефон у уха и слушаю её голос.

Она говорит быстро, иногда сбивается, иногда злится. Слишком много эмоций для ситуации, в которой она оказалась случайно. И слишком мало понимания того, насколько близко она подошла к тому, чего вообще не должна была касаться.

— Ладно... — слышу я. — Если я случайно "оказалась рядом", то что теперь?

— Теперь — ничего лишнего не делай, — отвечаю спокойно.

Пауза.

Она сразу цепляется за это.

— У вас вообще есть другие советы, кроме "ничего не делай"?

Я выдыхаю.

Есть. Конечно, есть. Только ни один из них не подходит для её возраста и её ситуации.

— Есть, — говорю я.

— И?

— Но не для тебя сейчас.

Она раздражается — это слышно даже через телефон.

— Вы это специально говорите, чтобы я злилась?

— Нет.

Она почти сразу:

— Врёте.

Я молчу секунду.

Она слишком быстро считывает тон. Это плохо. Ей бы сейчас наоборот — меньше понимать, меньше анализировать.

— Нет, — отвечаю я ровно.

Она выдыхает, но не успокаивается.

— Вы вообще понимаете, как это звучит со стороны?

Да. Понимаю.

Но объяснять это сейчас — значит сделать хуже.

— Понимаю, — говорю я.

И продолжаю то, что могу:

— И всё равно продолжаю.

Она замолкает.

И на секунду становится тише.

— А вы меня вообще зачем слушаете? — спрашивает она вдруг.

Хороший вопрос.

Слишком прямой.

Я смотрю в темноту перед собой.

— Потому что ты уже вовлечена, — отвечаю я.

Она раздражается снова:

— Я это и без вас поняла.

Да. Поняла. Но не до конца.

— Но ты всё ещё пытаешься жить так, будто это не так, — добавляю я.

Пауза.

— А как мне жить?

Вот здесь главное, что я не могу ей сказать напрямую.

Не сейчас.

— Осторожнее, — говорю я.

Она почти сразу:

— Это не ответ.

И она права.

Это не ответ. Это единственное, что не делает ситуацию хуже.

— Это начало ответа, — уточняю я.

Я слышу, как она двигается, ходит по комнате.

Она не умеет стоять в неопределённости. И это её слабое место сейчас.

— Илья... — её голос тише. — А если я просто перестану отвечать вам?

Нормальный вариант.

Самый безопасный для неё.

— Можешь, — говорю я.

Пауза.

Она явно ждала давления. Указаний. Запрета.

— И всё? — спрашивает она.

— Я не могу тебя заставить.

И это правда.

Она молчит дольше обычного.

— Тогда зачем вы вообще мне пишете?

Вот этот вопрос я ожидал с самого начала.

Но ответ всё равно не становится проще.

— Чтобы ты не осталась в этом одна, — говорю я тише.

И на секунду в трубке тишина становится другой.

Не злой.

Не напряжённой.

Просто... растерянной.

— Я не понимаю вас, — наконец говорит она.

Хорошо.

Это правильно.

— Это нормально, — отвечаю я.

— Ничего в этом не нормально.

Я почти незаметно выдыхаю.

И впервые за разговор позволяю себе короткую мысль:

она ещё держится лучше, чем я ожидал.

— Согласен, — говорю я.

И сам ловлю себя на том, что это звучит почти как слабая усмешка.

Плохо.

Мне не должно становиться легче в этом разговоре.

Но становится.

И это уже проблема другого уровня.

Она всё ещё не кладёт трубку.

Это уже само по себе плохо.

— Вы странный, — снова говорит она.

— Я в курсе, — отвечаю спокойно.

Она выдыхает, будто пытается успокоиться, но у неё плохо получается.

— Ладно... — говорит она. — Тогда давайте по-человечески. Без ваших этих загадок.

Я молчу секунду.

По-человечески у меня давно не выходит.

— Слушаю, — говорю я.

Она сразу цепляется:

— Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

Пауза.

— Вы врёте.

Я чуть приподнимаю бровь, хотя она этого не видит.

— Почему?

— Потому что вы звучите так, будто вам сорок и вы устали от жизни.

Я почти незаметно усмехаюсь.

— Это просто голос.

— Нет, это характер.

Я не спорю.

— Дальше?

Она явно оживляется — уже не так дрожит, как раньше.

— Вы где работаете?

Я сразу делаю паузу.

— Сложный вопрос.

— У вас на всё "сложный вопрос"!

— Потому что у тебя все вопросы сейчас сложные.

Она фыркает.

— Отлично. Я теперь сложный вопрос в человеческой форме.

Я выдыхаю носом — почти смешок.

— Вроде того.

— Это было обидно или комплимент?

— Ни то, ни другое.

— Ужасный вы собеседник, — говорит она.

— Мне говорили.

И тут я впервые ловлю себя на том, что разговор перестал быть только контролем ситуации.

Он стал... странно живым.

Она вдруг замолкает на секунду.

— Слушайте... — уже тише. — А вы вообще нормальный человек?

Я смотрю в темноту комнаты.

— Нет.

— Честный ответ, — она фыркает.

Пауза.

— А вы всегда так с людьми общаетесь?

— Нет.

— А со мной почему так?

Я замираю.

Потому что правда ей не нужна.

И всё равно говорю часть её:

— Потому что ты не делаешь вид, что тебе всё равно.

Тишина.

И я почти слышу, как она перестала ходить по комнате.

— Это странный ответ, — говорит она.

— Знаю.

— Но... — она замолкает на секунду. — Ладно.

И вот это "ладно" звучит опаснее всех её вопросов.

Потому что она не сбросила звонок.

И впервые я понимаю:

я должен был закончить этот разговор минут десять назад.

Но уже не сделал этого.

Она всё ещё на линии.

Говорит быстро, сбивчиво, но уже не так напряжённо, как в начале.

— Вы вообще нормальный человек? — снова спрашивает она.

— Нет, — отвечаю спокойно.

И в этот момент в трубке резко меняется фон.

— Марьяна! — голос её мамы. — Иди сюда, я тебя зову!

Она сразу отвлекается:

— Сейчас!

Слышно, как она встаёт слишком резко.

— Ой—

И тут же короткий шум, как будто она запнулась.

— Ай!

Я сразу напрягаюсь.

— Что случилось? — спрашиваю я быстрее, чем должен был.

Пауза.

— Ничего! — слишком быстро отвечает она. — Я просто... неудачно встала.

Слышу, как она двигается, шуршит одеждой, старается говорить тише.

— Ты упала? — уточняю я.

— Нет, — упрямо.

Потом пауза.

И уже тише, честнее:

— Чуть-чуть.

Я выдыхаю.

— Ты в порядке?

— Да, — отвечает она уже спокойнее. — Всё нормально.

Снова голос мамы на фоне:

— Марьяна!

Она прикрывает трубку рукой, но я всё равно слышу спешку.

— Иду!

Потом возвращается ко мне:

— Мне нужно идти.

Я молчу секунду.

Она явно не хочет заканчивать разговор, но ситуация не даёт выбора.

— Хорошо, — говорю я.

Пауза.

— Вы... точно будете на связи? — спрашивает она быстрее, чем обычно.

Я слегка хмурюсь.

Странный вопрос.

— Да, — отвечаю просто.

Она выдыхает.

— Ладно...

И уже тише:

— Пока.

И сбрасывает.

Я убираю телефон.

И впервые за весь разговор понимаю:

она не просто любопытная.

Она уже начала мне доверять.

И это — самое опасное, что могло произойти.