Глава 31

Прошла неделя. Другая. Третья.

Я перестал считать дни.

Они слились в одну бесконечную, серую полосу. Офис — квартира — офис. Иногда — встречи, переговоры, сделки. Я подписывал документы, смотрел людям в глаза, пожимал руки. Улыбался, когда нужно. Шутил, когда ожидали.

Никто не замечал, что внутри меня пустота.

Никто, кроме Андрея.

— Ты выглядишь как мертвец, — сказал он однажды, закрыв дверь кабинета. — Когда ты в последний раз спал?

— Не помню.

— И ел?

— Не голоден.

— Илья, так нельзя. Ты себя угробишь.

— Может быть, — ответил я. — И что?

Он покачал головой, но ничего не сказал. Потому что знал: меня сейчас не достать. Я в броне. В той самой, которую сам построил. Которая должна была защищать меня от всего мира. Но которая не спасала от одного — от мыслей о ней.

⸻

Детектив звонил раз в три дня.

— Ничего нового, — говорил он. — Она не пользуется картами. Телефон выключен. В соцсетях не появляется. Бабушка никого не впускает.

— Ищи дальше, — приказывал я.

— Я ищу. Но если она не хочет, чтобы её нашли...

— Я заплачу. В два раза больше. В три. Найди мне её.

Он вздыхал, соглашался, продолжал искать.

Я знал, что это бессмысленно. Марьяна — не дура. Если она решила исчезнуть — она исчезнет. У неё была бабушка, у которой нет интернета, нет телефона, нет ничего, что могло бы выдать её след.

Я создал все условия для того, чтобы она могла спрятаться.

Иронично.

Раньше я хотел контролировать её каждый шаг. Знал расписание, друзей, привычки. Теперь я не знал даже, жива ли она.

⸻

Однажды ночью я проснулся от того, что мне показалось — я услышал её голос.

— Илья.

Я вскочил. В комнате никого не было. Только темнота, только тишина, только моё бешено колотящееся сердце.

Я включил свет.

Пустая кровать. Её подушка — я так и не убрал её. Её футболка, в которой она спала. Её кружка на тумбочке.

Всё на месте.

Ничего не изменилось.

Кроме того, что её не было.

Я не лёг обратно. Сел на пол, прислонился к кровати, достал телефон. Открыл её фотографии — те, что не удалил. Смеющаяся. Серьёзная. Спящая. В Париже. Дома. В моей футболке, босиком, с мокрыми волосами.

Она была счастлива тогда.

До меня.

До всего.

Я увеличил фото, коснулся пальцем её лица на экране.

— Где ты, Марьяна? — прошептал я в пустоту. — Что мне сделать, чтобы ты вернулась?

Тишина.

Телефон не ответил. Стены не ответили. Только ветер за окном — холодный, весенний, чужой.

⸻

Андрей предложил мне отпуск.

— Уезжай куда-нибудь. На море. В горы. Отдохни.

— От чего? — спросил я.

— От себя.

Я усмехнулся.

— От себя не уедешь.

— Можно попробовать, — сказал он. — Алкоголь, женщины, новые впечатления...

— Мне не нужно.

— Илья, ты не живёшь. Ты существуешь.

— Это моё дело.

Он замолчал. Потом сказал тихо:

— Она бы не хотела видеть тебя таким.

Я поднял голову.

— Откуда ты знаешь, чего бы она хотела?

— Потому что она любила тебя, — ответил Андрей. — А любящие люди не хотят, чтобы их любимые умирали заживо.

Я не ответил.

Потому что он был прав.

Но правда не делала легче.

⸻

На четвёртую неделю я сдался.

Не в поисках. Я продолжал искать. Но внутри — сдался. Принял, что она может не вернуться. Что я, возможно, никогда не увижу её. Не услышу её голос. Не почувствую её запах.

Я принял, что разрушил единственное, что имело значение.

Бизнес процветал. Деньги текли рекой. Партнёры уважали. Конкуренты боялись.

Я достиг всего, к чему стремился.

И чувствовал себя полным ничтожеством.

Потому что не было её.

Не с кем было разделить этот успех.

Не для кого было просыпаться по утрам.

Не для кого возвращаться домой вечером.

Я сидел в своём кабинете, смотрел на ночной город за окном, и думал: как я докатился до этого? Как я, который мог всё, потерял самое главное?

Ответ был прост.

Я поставил бизнес выше неё.

Я выбрал работу.

Я не сказал правду.

Я надел тот чёртов костюм.

И теперь расплачивался.

Каждой бессонной ночью.

Каждым ударом сердца, которое билось только для неё.

Каждым вдохом, в котором не было её запаха.

Она ушла.

А я остался.

В этой огромной, пустой, дорогой квартире.

С её кольцом на тумбочке.

С её футболкой на подушке.

С её лицом перед глазами — всегда, каждую секунду.

Илья, который ничего не боялся, — боялся, что никогда не увидит её больше.

И это был самый страшный страх в его жизни.

Она была там. В двух шагах. За забором, за дверью, за шторами, которые она сама задёрнула. Я знал адрес. Знал город. Знал даже, в какой комнате она спит — та, что с окнами во двор, где старые яблони весной цветут белым. Детектив нашёл её на пятый день. Бабушкин дом, маленький городок, тишина. — Она там, — сказал он. — Но выходить никуда не выходит. Сидит дома. Телефон выключен. В интернет не заходит. Как в осаде. Я не спал эту ночь. Сидел на кухне, смотрел на карту, на точку, где она была. Тысяча километров. Четырнадцать часов на машине. Я мог быть там утром. Но я не ехал. Боялся.

⸻

Я приехал на восьмой день. Ночью. Дом спал. Окна тёмные. Я стоял у калитки, смотрел на крыльцо, на занавески, и не мог сделать шаг. Не мог постучать. Потому что если она не откроет — я разобью дверь. Если откроет и заплачет — я сломаюсь. Если скажет «уходи» — я не уйду. Я простоял так час. Два. Курил, смотрел на окна, слушал тишину. Утром зажёгся свет. На кухне. Силуэт бабушки. Потом — второй. Тонкий, хрупкий. Марьяна. Она подошла к окну, задернула штору. Не посмотрела в мою сторону. Не знала, что я здесь. Я стоял за забором, смотрел на её тень на занавесках, и чувствовал, как горло сдавливает спазм.

Она не выходила. Ни в первый день. Ни во второй. Ни на третий. Я жил в машине. Спал на заднем сиденье. Просыпался от каждого шороха. Она не выходила.

⸻

На четвёртый день я увидел её мельком. Она вышла во двор — накинув бабушкин платок, в старых джинсах, босиком. Прошла к яблоне, сорвала ветку с набухшими почками. Я смотрел, как заворожённый. Бледная. Худая. Под глазами — тени. Но всё такая же красивая. Моя. Чужая. Недосягаемая. Она не смотрела в мою сторону. Не знала, что я здесь. Повернулась, ушла в дом. Дверь закрылась. Я выдохнул — оказывается, не дышал всё это время.

⸻

Я не мог ей объяснить. Не мог сказать правду. А правда была простая и мерзкая. Та свадьба — не моя. Не её. Ничья. Это был спектакль. Для людей, которые смотрят и верят. Для клана, который я строил годами. Для мафии, где слово «семья» значит больше, чем кровь. Мне нужен был союз. С сильным домом, с деньгами, с влиянием. Без этого меня бы раздавили. Конкуренты, враги, те, кто ждал моего падения. «Ты должен жениться, — сказал старый Волк, глава клана, которому я был должен. — Или хотя бы сделать вид. Мы покажем всем, что ты теперь свой. Что у тебя есть опора. Жена. Семья. Иначе они сожрут тебя, Илья. Ты слишком высоко забрался, а под тобой — тонкий лёд». Я согласился. Не потому, что хотел. А потому, что не мог отказать. Это была не просьба. Это был приказ. Моя свобода стоила этого. Моя жизнь стоила этого. Бизнес, который я строил пятнадцать лет, — стоило этого. Я думал, что справлюсь. Что Марьяна не узнает. Что я успею всё объяснить потом. Но кто-то — теперь я знал, кто — прислал ей конверт. Кто-то хотел, чтобы она увидела. Кто-то хотел разрушить нас. И этот кто-то добился своего.

⸻

Я не мог ей сказать правду. Потому что правда была страшнее лжи. «Марьяна, я женился не по любви. Я женился, чтобы выжить. Чтобы мой бизнес не рухнул. Чтобы меня не убили. Чтобы ты была в безопасности». Она бы спросила: «А я? Где в этой истории я?» Я бы ответил: «Ты — причина, по которой я это делал. Чтобы у тебя всё было. Чтобы никто не посмел тронуть тебя». Она бы не поверила. Или поверила, но простить не смогла бы. Потому что я выбрал не её. Я выбрал бизнес. Власть. Безопасность. А её поставил перед фактом. Она увидела меня под аркой. С чужой женщиной. В чёрном костюме жениха. Она не знала, что та женщина — актриса. Что кольца — бутафория. Что гости — статисты. Что вся эта свадьба — фарс для врагов, которые смотрели и верили. Она видела только меня. И боль. Боль, которую я ей причинил.

⸻

Я простоял под её окнами три дня. Она не вышла. На четвёртый день бабушка вынесла мне кружку чая. Поставила на капот машины, даже не посмотрев в глаза. — Уезжайте, Илья, — сказала она. — Она не выйдет. — Я подожду. — Чего? — бабушка повернулась ко мне. В её глазах была не злость. Усталость. — Она не простит вас. Не сейчас. Может быть, никогда. — Я всё равно буду ждать. — Глупый, — покачала головой бабушка. — Вы оба глупые. Она — что не слушала отца. Вы — что не уберегли её. Она ушла в дом. Я пил чай, смотрел на занавески, за которыми была она, и думал: что мне делать? Как вернуть её? Как объяснить то, что нельзя объяснить словами? Я не знал. Я, который знал всё, — не знал, как заставить одну девушку поверить мне.

⸻

Я уехал на пятый день. Не потому, что сдался. А потому, что понял: сейчас я нужен ей меньше, чем тишина. Бизнес ждал. Враги не дремали. Союз, который я скрепил фальшивой свадьбой, трещал по швам. Волк звонил каждый день: «Ты где? Когда вернёшься? Дела не ждут». Я вернулся. В офис. В квартиру. В жизнь, в которой её не было. И сходил с ума. Потому что знал, где она. Но не мог до неё достучаться. Потому что сам построил стену между нами. Из лжи. Из бизнеса. Из страха потерять её — и потерял.

⸻

Телефон молчал. Детектив докладывал: она всё так же не выходит. Бабушка ходит в магазин, в аптеку, на почту. Марьяна — как тень. Не появляется. Не светится. Не живёт. Я сидел в пустой квартире, сжимал в руке кольцо, которое она оставила, и ненавидел себя. За то, что не сказал правду вовремя. За то, что выбрал бизнес. За то, что поставил её перед фактом. За то, что теперь она там — одна, в маленьком доме, среди яблонь, — и не знает, что я готов сжечь всё. Клан. Власть. Бизнес. Всё, что строил годами. Лишь бы она вернулась. Лишь бы посмотрела на меня. Лишь бы сказала: «Я прощаю тебя». Но она молчала. А я сходил с ума. Потому что знал: она не простит. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я продолжал ждать. Потому что без неё не было смысла. Ни в бизнесе. Ни во власти. Ни в жизни.

Три месяца.

Я прожил их как робот. Подъём, офис, переговоры, сделки, дом. Иногда — встречи с нужными людьми. Иногда — ночные звонки, от которых холодеет кровь. Иногда — тишина. Пустая квартира. Её кольцо на тумбочке. Её футболка, которую я так и не убрал. Запах выветрился давно. Но я всё равно вдыхал подушку по ночам, надеясь, что он вернётся. Не возвращался. Как и она.

Детектив звонил раз в неделю. Коротко, сухо.

— Всё так же. Не выходит. Телефон молчит.

— Продолжай наблюдать.

— Илья, может, хватит? Она не хочет, чтобы её нашли.

— Я плачу не за твоё мнение.

Он вздыхал, соглашался, продолжал. Но я знал — это бессмысленно. Марьяна отгородилась от мира. От меня. От всего, что напоминало о нас.

Волк был доволен. Фальшивая свадьба сделала своё дело — враги отступили, союзники укрепились, бизнес шёл в гору. Я должен был радоваться. Но вместо радости — пустота. Такая огромная, что её не могли заполнить ни деньги, ни власть, ни уважение врагов.

— Ты стал каким-то дерьмовым, — сказал мне Андрей однажды. — Раньше ты был железным. А теперь...

— А теперь что?

— А теперь ты просто существуешь. Как будто тебя выключили.

Я не ответил. Потому что он был прав.

В начале четвёртого месяца я сорвался. Сел в машину и поехал. Только дорога, только мысли, только её лицо перед глазами.

Я приехал ночью. Дом спал. Окна тёмные. Я стоял у калитки, смотрел на крыльцо, на занавески, и не мог сделать шаг. Опять.

А потом свет зажёгся.

В её комнате.

Я замер.

Силуэт за шторами. Она не спала. Стояла у окна. Может быть, смотрела в темноту. Может быть, чувствовала, что я здесь. Я не знал. Не мог знать. Но сердце забилось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку.

— Марьяна, — прошептал я. Ветер унёс голос.

Она не вышла. Но и не ушла от окна. Стояла. Я стоял. Между нами — двор, забор, несколько метров. И пропасть. Которую я создал сам.

Я не знаю, сколько мы простояли так. Час? Два? Потом свет погас. Она легла. А я остался.

Утром бабушка вышла на крыльцо. Увидела меня, покачала головой.

— Опять вы.

— Я не уйду, — сказал я. — Пока не поговорю с ней.

— Она не готова.

— Я подожду.

Бабушка посмотрела на меня долго. Потом вздохнула.

— Письмо ей напишите. Я передам.

Я написал. Стоял у капота, выводил буквы на листке, вырванном из блокнота.

«Марьяна. Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Я знаю, что причинил тебе боль. Я знаю, что ты имеешь полное право ненавидеть меня. Но прошу — прочитай. И потом реши, хочешь ли ты дать мне шанс объясниться. Не ради меня. Ради того, что у нас было. Потому что для меня это было настоящим. Самым настоящим в жизни. Илья».

Бабушка забрала письмо, ушла в дом. Я ждал. Час. Два. Три.

Она не вышла.

Но и не выгнала меня.

Я остался.

На второй день она вышла.

Я увидел её — и забыл, как дышать. В том же старом платке, в джинсах, босиком. Бледная, худая, с глазами, в которых застыла боль.

Она остановилась в двух метрах от меня. Не подошла ближе.

— Зачем ты приехал? — спросила она. Голос тихий, чужой.

— За тобой.

— Я не вернусь.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Сказать правду.

Она молчала. Смотрела на меня — долго, тяжело. Потом сказала:

— Говори.

Я рассказывал. Всё. Про клан, про Волка, про фальшивую свадьбу, про актрису в белом платье, про статистов в роли гостей. Про то, что меня заставили. Про то, что я не мог отказаться. Про то, что думал — успею объяснить. Про то, что кто-то прислал ей конверт, чтобы разрушить нас. Про то, что я искал её. Про то, что сходил с ума. Про то, что люблю. Всё ещё люблю. И буду любить, даже если она прогонит меня.

Она слушала. Не перебивала. Не плакала. Стояла, опустив руки, и смотрела куда-то в сторону.

Когда я замолчал, она спросила:

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Потому что боялся.

— Чего?

— Что ты уйдёшь. Что не поймёшь. Что я втяну тебя в это. И ты пострадаешь.

— Я и так пострадала, — тихо сказала она. — Ты сделал мне больно, Илья. Очень больно.

— Я знаю.

— Ты выбрал не меня.

— Я выбрал тебя. Просто... неправильно.

Она покачала головой.

— Я не могу сейчас вернуться. Не могу сделать вид, что ничего не было.

— Я не прошу возвращаться. Я прошу дать мне шанс. Доказать, что я не тот, кого ты увидела под аркой.

Она молчала долго. Потом повернулась и ушла в дом.

Я остался стоять.

Не знал, выйдет ли ещё. Не знал, простила ли. Не знал, есть ли у нас будущее.

Но знал одно: я не уйду.

Она была здесь. И я был здесь.

Впервые за три месяца — не один.

Я сел в машину. Откинулся на сиденье.

Закрыл глаза.

И впервые за долгое время — улыбнулся.

Она вышла.

Она слушала.

Она не прогнала.

Это был маленький шаг.

Но это был шаг к ней.

А я умел ждать.

Она слушала. Не перебивала. Не плакала. Стояла, опустив руки, и смотрела куда-то в сторону — на яблони, на небо, на что угодно, только не на меня. Когда я замолчал, повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Я ждал. Смотрел на её профиль, на сжатые губы, на дрожащие ресницы. Она не смотрела на меня. Ни разу за всё время, что я говорил.

— Марьяна, — позвал я. — Пожалуйста. Скажи что-нибудь.

Она повернулась. Посмотрела мне в глаза — впервые. И в её взгляде не было боли. Не было слёз. Не было любви. Была пустота. Такая, от которой у меня всё внутри оборвалось.

— Ты закончил? — спросила она.

— Марьяна...

— Я спросила: ты закончил?

Я кивнул.

Она сделала шаг ко мне. Остановилась в метре. Достала из кармана конверт — тот самый, с адресом, который разрушил всё. Потрясла им перед моим лицом.

— Знаешь, что я чувствовала, когда открыла этот конверт? — спросила она. — Любопытство. Я думала, это сюрприз от тебя. Думала, ты хочешь устроить что-то романтичное. Я ехала туда с улыбкой.

Она сжала конверт, смяла его в комок.

— А увидела тебя. В чёрном костюме. Под аркой. С другой. Ты стоял там и смотрел на неё так, как никогда не смотрел на меня.

— Это была не...

— Неважно, — перебила она. — Актриса, не актриса. Статисты, не статисты. Фальшивая свадьба, настоящая — какая разница? Ты стоял под венцом. Ты надел кольцо на палец другой женщины. Ты смотрел на неё. А я сидела в первом ряду и чувствовала, как моё сердце разбивается на куски.

— Я хотел тебе объяснить...

— Объяснить что? — она повысила голос. Я никогда не слышал её такой. — Что ты в опасности? Что ты делаешь это ради меня? Чтобы защитить меня? Илья, я не просила меня защищать. Я просила правду.

— Я не мог...

— Не мог или не хотел? — она шагнула ближе. — Ты боялся, что я не пойму? Или боялся, что пойму и уйду? Так вот, я ухожу. Не потому, что не поняла. А потому, что поняла слишком хорошо.

— Марьяна...

— Твой бизнес, твоя мафия, твои враги, твои фальшивые свадьбы — это твоя жизнь. Не моя. Я не хочу в ней участвовать. Я не хочу быть девушкой, которую прячут. Которой врут. Которую ставят перед фактом.

— Я люблю тебя, — сказал я. Голос сорвался. Я не узнавал себя.

Она посмотрела на меня. Долго. Грустно.

— Любишь? — переспросила она. — А что ты сделал ради этой любви? Выбрал меня? Нет. Ты выбрал бизнес. Ты выбрал безопасность. Ты выбрал чёртову свадьбу с чужой женщиной. А меня ты поставил перед выбором, когда уже было поздно.

— Я не хотел...

— Я знаю, что ты не хотел, — она снова перебила. — Но это не имеет значения. Имеет значение только то, что ты сделал. А ты сделал мне больно. Так больно, что я не могу дышать. И ты хочешь, чтобы я вернулась? Чтобы забыла? Чтобы сделала вид, что ничего не было?

Она покачала головой.

— Не могу. Не хочу. Не буду.

Она развернулась. Сделала шаг к дому.

— Марьяна, стой, — я рванул за ней, схватил за руку.

Она вырвалась. Резко, сильно, так, что я опешил.

— Не трогай меня, — сказала она. Голос ледяной. — Не приезжай больше. Не пиши. Не звони. Всё кончено, Илья. Мы кончились.

— Не говори так, — попросил я. — Пожалуйста.

— Ты не умеешь просить, — она посмотрела на меня с горечью. — И не умеешь любить. Ты умеешь только брать. Контролировать. Забирать себе. А я не вещь. Я человек. И я заслуживаю большего, чем ложь и фальшивые свадьбы.

Она зашла в дом. Дверь закрылась. Я слышал, как щёлкнул замок.

Я стоял во дворе. Смотрел на закрытую дверь. На занавески, за которыми она скрылась.

Она не вышла.

Я ждал. Час. Два. До вечера.

Не вышла.

Я сел в машину. Завёл двигатель. Уехал.

Не потому, что сдался. А потому, что понял: она права. Я не умею любить. Я умею только брать. Контролировать. Требовать. А она хотела просто быть. Рядом. В правде. В тишине. Я не дал ей этого.

Я дал ей ложь. И боль. И фальшивую свадьбу в первом ряду.

Теперь она ушла. И я не знал, смогу ли когда-нибудь вернуть её.

Может быть, не смогу.

Может быть, не заслуживаю.

Но я знал одно: я не перестану любить её. Даже если она никогда не вернётся. Даже если скажет, что мы кончены. Даже если пройдут годы.

Она была моей. А я потерял её.

И это была моя вина. Моя ошибка. Моя расплата.

Я вёл машину в темноту, сжимал руль так, что болели пальцы, и смотрел на дорогу, которая уводила меня от неё. С каждым километром — дальше. С каждым поворотом — безвозвратнее.

Она сказала: «Всё кончено».

Я не хотел в это верить.

Но в глубине души знал: она права.

Мы кончились.

И я не знал, смогу ли начать сначала. С кем-то другим. Или один.

Но пока — пока я ехал в пустоту. Без неё. Без надежды. Без права на второй шанс.

Три месяца.

Марьяна

Я прожила их как в тумане. Бабушкин дом, яблони за окном, тишина. Мама приезжала каждые выходные. Отец — раз в две недели. Они не давили. Не спрашивали. Просто были рядом. Иногда мама плакала по ночам — тихо, в подушку, думая, что я не слышу. Я слышала. Но не подавала вида. Потому что если бы я начала её утешать — я бы сломалась сама. А я не хотела ломаться. Не из-за него. Не из-за любви, которая оказалась ложью.

Бабушка кормила меня пирогами, поила чаем с мятой, рассказывала истории из своего прошлого — про войну, про деда, про то, как она ждала его четыре года. — Любовь — это не только радость, внученька, — говорила она. — Это ещё и боль. И умение прощать. И умение отпускать. — Я не умею ни того, ни другого, — ответила я. — Научишься, — вздохнула бабушка. — Время лечит. Я не верила. Но время шло. И однажды утром я проснулась и поняла: я больше не плачу по ночам. Не проверяю телефон в надежде увидеть его имя. Не вслушиваюсь в шум машин за окном — вдруг это он приехал. Я просто жила. Ела, спала, помогала бабушке в саду, читала книги, смотрела на облака. Пустота внутри никуда не делась. Но она перестала быть острой. Она стала тупой, ноющей — как старая рана, которая болит перед дождём, но уже не кровоточит.

В конце третьего месяца я сказала маме: — Я хочу вернуться в университет. Она посмотрела на меня с надеждой и страхом одновременно. — Ты уверена? — Да, — сказала я. — Нельзя всю жизнь прятаться. — А он? — спросила мама осторожно. — Он в прошлом, — ответила я. — Навсегда.

Я вернулась в город в начале сентября. Осень красила листья в золото, воздух был прозрачным и холодным. Общежитие встретило меня запахом борща и стирального порошка. Алиса ждала в коридоре — с цветами, с объятиями, со слезами. — Ты вернулась, — шептала она. — Наконец-то. — Вернулась, — улыбнулась я. — Постаралась не улыбаться слишком широко — чтобы она не поняла, что улыбка даётся мне через силу.

Комната была моей. Всё, как раньше. Стол у окна, кровать, полка с книгами. Только его вещей не было. Никогда и не было. Он не переступал порог общежития. Не поднимался на третий этаж. Не сидел на этом стуле, не пил чай из этой кружки. Здесь он не существовал. Здесь я могла быть просто Марьяной — студенткой, девушкой, которая учится на третьем курсе и мечтает о чём-то светлом. Я разобрала вещи. Поставила на стол фотографию — мама, папа, бабушка. На неё я смотрела каждый вечер. И благодарила судьбу, что они приняли меня обратно. Не сказали «я же говорила». Не упрекнули. Просто обняли и сказали: «Ты дома».

Учёба затянула. Лекции, семинары, библиотека. Я вгрызалась в предметы, будто от этого зависела моя жизнь. Алиса удивлялась: — Ты стала отличницей! Я отшучивалась: — Всегда была. Но она знала правду. Я просто заполняла пустоту. Времени на то, чтобы думать о нём, не оставалось. Только ночью, в темноте, когда никто не видел, я позволяла себе вспомнить. Его руки. Его голос. Его редкую улыбку. А потом я закрывала глаза и говорила себе: «Стоп. Его нет. Ты одна. И это нормально».

Прошёл месяц. Я завела новых знакомых. Девушка с параллельного потока, Лена, позвала на день рождения. Я согласилась. Впервые за долгое время — на вечеринку, в компанию, где никто не знал Илью. Где я была не «девушкой того опасного типа», а просто Марьяной. Мы танцевали, смеялись, пили вино. Я чувствовала себя почти счастливой. А потом в дверь позвонили.

Я не знала, что он придёт. Не знала, что он дружит с Лениным парнем. Не знала, что наши пути пересекутся снова. Я стояла с бокалом в руке, смотрела на дверь, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он вошёл. Чёрная куртка, усталые глаза, седина на висках — её не было раньше. Он похудел. Стал жёстче. Но я узнала его сразу. Илья. Он увидел меня. Замер. Весь мир замер. Мы смотрели друг на друга — секунду, две, три. Потом я поставила бокал, взяла куртку и вышла. Не побежала. Не заплакала. Просто вышла. Потому что обещала себе: больше никакой боли. Никаких слёз. Никаких «вернись». Я шла по ночному городу, дышала холодным воздухом, сжимала ключи от общежития в кармане. Он не побежал за мной. Или побежал, но не догнал. Я не оборачивалась.

В общежитие я вернулась через час. Алиса ждала, кусая губы. — Ты как? — Нормально, — сказала я. — Он был там? — Был, — кивнула я. — И что? — Ничего, — ответила я. — Я ушла. — Правильно, — выдохнула Алиса. — Он заслужил. Я не ответила. Легла в кровать, укрылась одеялом, закрыла глаза. Внутри всё болело — по-старому, по-новому, по-пустому. Но я не заплакала. Я обещала себе не плакать. Никогда больше.

На следующий день я пошла в университет. Слушала лекции. Общалась с одногруппниками. Улыбалась. Жила. Без него. Потому что я научилась. И это было моей маленькой победой. Не над ним. Над собой.