Глава 25

Мы заканчиваем готовить почти одновременно.

Последняя тарелка становится на стол, и кухня выглядит уже совсем иначе.

Не как раньше — пустая и строгая.

А живая.

Я выдыхаю и опираюсь на столешницу.

— Всё, — говорю я. — Мы справились.

Илья оглядывает кухню.

— Выглядит... непривычно.

— Это называется "нормально", — улыбаюсь я.

Он хмыкает, но не спорит.

Я начинаю собирать лишнее со стола.

— Теперь уборка.

Он смотрит на меня.

— Ты не устаёшь?

— Нет, — качаю головой. — Это приятная усталость.

Пауза.

Он берёт полотенце и молча начинает помогать.

И это почему-то удивляет сильнее, чем всё остальное.

Мы двигаемся по кухне почти синхронно.

Я убираю продукты, он вытирает поверхность.

Я ставлю посуду, он аккуратно раскладывает приборы.

Без лишних слов.

Но в этой тишине нет неловкости.

Когда кухня становится чистой, я оглядываюсь.

— Теперь стол.

Он кивает.

Мы переносим блюда в гостиную.

Я расставляю тарелки, поправляю салфетки, двигаю всё так, как мне кажется правильным.

— Ты всегда так всё контролируешь? — вдруг спрашивает он.

Я не поднимаю взгляд.

— Только когда хочу, чтобы было красиво.

Он наблюдает за мной.

— У тебя получается.

Я на секунду останавливаюсь.

— Спасибо.

Я беру гирлянду из пакета.

— Теперь главное.

Он чуть прищуривается.

— Началось.

Я улыбаюсь.

— Помоги.

Он подходит ближе.

Мы вместе разворачиваем гирлянду.

Она немного путается, я смеюсь, он спокойно распутывает.

— Ты слишком спокойный, — замечаю я.

— Ты слишком хаотичная, — отвечает он.

— Это баланс.

Он смотрит на меня.

— Возможно.

Мы вешаем гирлянду.

Сначала неровно.

Потом лучше.

Я отхожу назад, оцениваю.

— Уже лучше.

Он тоже смотрит.

— Согласен.

Когда всё готово — еда, стол, свет — квартира действительно меняется.

Я медленно провожу взглядом по комнате.

— Вот теперь похоже на Новый год.

Он стоит рядом.

Смотрит не на комнату.

На меня.

— Да, — тихо говорит он.

Я поворачиваюсь к нему.

— Что?

Пауза.

— Теперь похоже.

И я вдруг понимаю:

он говорит не только про квартиру.

Я замираю.

Стою посреди этой уже почти праздничной гостиной, смотрю на Илью — и понимаю, что он не про гирлянды. Не про стол. Не про еду.

Он про меня.

Или про нас. Я не знаю точно. Но что-то в его голосе, в том, как он смотрит, — не так, как раньше, — заставляет моё сердце биться быстрее.

Я отвожу взгляд первой.

— Нужно зажечь свечи, — говорю слишком быстро. — Без них ничего не работает.

Он не отвечает. Просто наблюдает, как я хожу по комнате, зажигаю одну свечу, вторую, третью. Пальцы слегка дрожат — я делаю вид, что это от холода.

Когда комната наполняется мягким тёплым светом, я наконец разрешаю себе выдохнуть.

— Садись, — говорю ему, кивая на диван. — Я сейчас принесу остальное.

— Марьяна.

Я останавливаюсь.

— Ты дрожишь.

— Всё нормально.

— Не похоже.

Он встаёт. Подходит ближе — медленно, осторожно, как будто я могу испугаться и уйти. Но я не ухожу. Стою, сжимая в руке салфетку, и смотрю, как он сокращает расстояние.

— Илья...

— Что?

— Не надо.

— Чего не надо?

Я не знаю, что ответить.

Не надо, чтобы смотрел так. Не надо, чтобы подходил. Не надо, чтобы я чувствовала себя так, будто стою на краю чего-то большого и неизбежного.

— Мы готовим ужин, — говорю я. — Просто ужин.

Он останавливается в шаге от меня.

— Ты правда в это веришь?

Я молчу.

Потому что не верю.

Потому что с того момента, как он меня обнял — по-настоящему, впервые, — всё перестало быть «просто». Я могу притворяться сколько угодно. Могу называть это помощью с ужином, украшением квартиры, обычным вечером.

Но это не обычный вечер.

Я чувствую его кожей.

Он берёт салфетку из моих рук. Его пальцы касаются моих — случайно или нет, я не понимаю. Но я не отдёргиваю руку.

— Марьяна, — тихо говорит он. — Посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд.

И тону.

В его глазах сейчас нет привычной твёрдости. Нет холода. Только что-то тёплое, пугающее, настоящее — то, от чего хочется закрыться и одновременно шагнуть вперёд.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

— Не знаю, — честно отвечает он. — Но остановиться не могу.

Я задерживаю дыхание.

Он поднимает руку — медленно, давая мне время отвести взгляд, отступить, сказать «нет». Но я не говорю. Я смотрю, как его пальцы касаются моего плеча, скользят выше, к шее, останавливаются на щеке.

Он гладит меня большим пальцем — так аккуратно, будто я стеклянная.

— Ты всегда дрожишь, когда нервничаешь? — спрашивает он.

— Ты всегда задаёшь так много вопросов?

Уголок его губ поднимается.

— Только когда хочу понять.

— Что понять?

Он наклоняется ближе. Я чувствую его дыхание — тёплое, с нотками мяты.

— Понять, чувствуешь ли ты то же, что и я.

Сердце пропускает удар.

— А что чувствуешь ты? — шепчу я.

Он не отвечает.

Просто смотрит.

И в этом взгляде — всё.

То, что он не говорит. То, что прячет за молчанием, за холодностью, за своим вечным контролем.

Я кладу ладонь ему на грудь. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы почувствовать, как бьётся его сердце.

Оно колотится так же сильно, как моё.

— Илья, — говорю я почти беззвучно.

— Мм?

— Я боюсь.

— Чего?

— Что это закончится.

Он убирает прядь волос с моего лица.

— А если нет?

Слёзы наворачиваются сами собой — глупо, не вовремя, но я не могу их сдержать.

— Ты не можешь этого обещать.

— Знаю, — тихо говорит он. — Но могу обещать, что не сделаю больно.

— Ты уже делаешь, — выдыхаю я. — Каждый раз, когда смотришь и молчишь.

Он замирает.

Долго смотрит на меня.

А потом — наконец — говорит:

— Прости.

И целует.

Не так, как тогда, в кухне. Не осторожно. Не пробуя.

А так, будто ждал всю жизнь.

И я отвечаю.

Потому что устала бояться.

Потому что хочу — пусть даже это разобьёт мне сердце.

Потому что он — Илья.

И я — его Марьяна.

Даже если он ещё не знает, как сильно это правда.

Он отстраняется первым.

Я чувствую, как его дыхание сбивается, как ладонь на моей щеке замирает, а потом медленно, нехотя опускается.

Мы стоим так близко, что я вижу каждую его ресницу. В глазах — растерянность. Такую я у него ещё не видела.

— Прости, — тихо говорит он. — Я не должен был.

— Почему? — мой голос звучит хрипло.

Он проводит рукой по лицу, отступает на шаг.

— Потому что... я не умею этого. Всего этого.

Я смотрю на него — взлохмаченного, с припухшими от поцелуя губами, такого непривычно растерянного — и вдруг понимаю, что хочу смеяться.

Не потому, что мне смешно.

А потому, что напряжение лопнуло. Как перетянутая струна.

— Илья, — говорю я, пряча улыбку. — Ты сейчас серьёзно?

Он хмурится.

— А что в этом смешного?

— Ты боишься украшать квартиру?

— Я не боюсь, я...

Он замолкает, потому что понимает: я его разыгрываю.

В комнате тишина.

А потом я не выдерживаю и смеюсь — легко, свободно, впервые за этот долгий вечер.

— Господи, какое у тебя лицо, — выдыхаю я сквозь смех.

Илья смотрит на меня секунду. Другую.

А потом уголок его губ дёргается.

— Ты невыносима, — говорит он.

— Это ты меня поцеловал, между прочим.

— И пожалел.

— Неправда.

— Правда.

— Докажи.

Он качает головой, но я вижу, как в его глазах загорается что-то тёплое. Живое.

— Так, — говорю я, хлопая в ладоши. — Хватит отвлекаться. У нас гирлянда не доделана.

— Нана ...

— Работаем, Илья. Без разговоров.

Он вздыхает — тяжело, театрально — но подходит к столу, где лежат остатки украшений.

Я беру ещё одну гирлянду — серебряную, с маленькими звёздами — и протягиваю ему.

— Держи.

— Я не умею это вешать.

— Ты умеешь всё. Просто делай, как я.

Мы начинаем снова. Но теперь — по-другому.

Я смеюсь, когда он вешает звёзды вверх ногами.

Он молча поправляет, но я замечаю, как он прячет улыбку.

— Ты специально, — говорю я.

— Никогда.

— Ты жульничаешь.

— Я просто выполняю твои указания.

Я кидаю в него маленькой игрушкой с ёлки. Он ловит её одной рукой, не глядя.

— Вау, — говорю я. — Супергерой.

— А ты говорила — не умею.

— Не умеешь украшать. Ловить умеешь.

Он кладёт игрушку обратно на ветку — ровно, аккуратно, идеально.

— Я быстрее научусь, чем ты думаешь.

Я замираю.

Смотрю на него.

— Чему?

Он смотрит в ответ.

— Всему.

Сердце снова начинает биться быстрее, но теперь — не от страха. А от чего-то другого. Тёплого. Огромного.

Я отвожу взгляд, беру со стола мишуру.

— Тогда давай, показывай. До Нового года осталось три часа.

— А мы успеем?

Я поворачиваюсь к нему, накидываю мишуру ему на плечи, как шарф.

— С тобой — успею.

Он смотрит на мишуру. На меня. На мишуру снова.

— Я похож на ёлку.

— Немного, — улыбаюсь я. — Красивую.

Он качает головой, но я вижу, как ему приятно.

Мы работаем дальше.

Включаем музыку — я выбираю что-то старое, новогоднее, с джазом и медными.

Илья ворчит, но не выключает.

Я танцую, когда вешаю снежинки на окна. Он смотрит и не смеётся — просто наблюдает, с этим своим внимательным, тёплым взглядом.

— Ты мог бы тоже двигаться, — говорю я.

— Я двигаюсь.

— Ты стоишь.

— Это тоже движение. Просто очень медленное.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

Квартира наполняется.

Светом, блеском, гирляндами — и чем-то ещё. Тем, что нельзя повесить на стены или поставить на стол.

Мы вешаем последнюю звезду на ёлку вместе.

Он держит, я поправляю.

— Идеально, — говорю я.

— Идеально, — повторяет он.

И я не знаю, про звезду он или про всё это.

Но мне всё равно.

Потому что сейчас — в этой комнате, в этом свете, рядом с ним — всё и правда идеально.

Музыка играет тихо, почти фоном. Я поправляю салфетки на столе — в третий раз, просто чтобы что-то делать руками. Илья стоит у ёлки, развешивает последние игрушки, и я ловлю себя на мысли, что смотрю на него слишком долго.

А потом его телефон оживает.

Громко, резко — врывается в наш тёплый полумрак.

Илья достаёт телефон из кармана, смотрит на экран. Доля секунды — но я вижу, как меняется его лицо. Становится жёстче. Спокойнее. Тем привычным «ильинским» выражением, от которого у меня внутри всё сжимается.

— Я возьму, — коротко говорит он и выходит в коридор.

Не в кухню. В коридор.

Подальше от меня.

Я замираю с салфеткой в руке. Слушаю.

Дверь прикрыта неплотно — он не заметил или не подумал. Или ему всё равно.

— Да, — его голос тихий, деловой.

Пауза.

Я не хочу подслушивать. Честно. Но ноги будто приросли к полу.

— Я говорил, что перезвоню, — говорит он. В голосе — усталость. Или раздражение.

Потом снова пауза.

И тогда я слышу её.

Женский голос. Не слова — я не разбираю, слишком тихо. Но тембр. Мягкий, чуть насмешливый, свой.

Так говорят только с теми, кого знают давно.

Я отвожу взгляд. Смотрю на ёлку. На гирлянду, которую мы вешали вместе. На звезду, которую он держал, пока я поправляла.

Смешно.

Мне вдруг становится смешно — той горькой, неуместной смешливостью, когда внутри всё рассыпается, а ты не знаешь, плакать или правда смеяться.

Я кладу салфетку на стол. Аккуратно. Ровно.

— ...да, я помню, — доносится из коридора. — Всё нормально. Я решу.

Он не называет имён. Не говорит «люблю», «целую», ничего такого.

Но мне и не нужно.

Я вижу, как он выходит из коридора. Прячет телефон в карман. На секунду задерживается, смотрит на меня.

— Проблемы, — говорит он. Не вопрос. Не объяснение. Просто констатация.

— Я поняла, — отвечаю я.

Улыбаюсь.

Той самой улыбкой — лёгкой, спокойной, ничего не значащей. Ту, что надеваю, когда не хочу показывать, что внутри что-то болит.

Он хмурится. Смотрит внимательнее.

— Нана...

— Всё хорошо, — перебиваю я. — Правда. Давай доделаем.

Он молчит. Я чувствую его взгляд — тяжёлый, изучающий. Ему что-то не нравится. Но он не спрашивает.

Потому что Илья не спрашивает. Он наблюдает.

— Кто звонил? — спрашиваю я.

Слишком быстро. Слишком безразлично.

Он паузит.

— Работа.

Я киваю.

Улыбаюсь снова.

— Тогда ладно.

Поворачиваюсь к столу, начинаю перекладывать приборы — левая сторона, правая сторона, ровно, симметрично.

Я не оборачиваюсь.

Но чувствую, что он всё ещё смотрит.

— Марьяна.

— Мм?

— Ты злишься?

Я поднимаю взгляд. Смотрю ему в глаза — честно, открыто, как умею только я.

— Нет. Не злюсь.

И это правда.

Я не злюсь.

Мне просто больно.

Но я не скажу. Потому что мы не говорим о таком. Потому что у нас нет прав друг на друга. Потому что поцелуй — это ещё не обещание.

Я беру со стола маленькую фигурку Деда Мороза — смешную, неуклюжую, в синей шубе.

— Куда его? — спрашиваю я.

Илья смотрит на фигурку. Потом на меня.

— К ёлке, — говорит он.

— Хорошо.

Я ставлю фигурку под ёлку. Ровно в центр.

В комнате снова тихо. Но теперь — по-другому.

Не той тёплой тишиной, которая была до звонка.

А той, в которой слишком много недосказанного.

Я выпрямляюсь, отряхиваю руки.

— Что дальше? — спрашиваю я.

Илья смотрит на меня долго. Очень долго.

— Чай, — наконец говорит он. — С мандаринами.

Я киваю.

— Звучит хорошо.

Я иду на кухню. Он идёт за мной.

Между нами — метр. И тысяча несказанных слов.

Я ставлю чайник.

Смотрю на закипающую воду.

И думаю: а что, если он ей перезвонит, когда я уйду?

И понимаю, что это не моё дело.

Но от этого не легче.

Я всё ещё стою у шкафа, достаю заварку и чувствую, как пальцы слегка дрожат. Не от холода. От того, что сказал Илья. От того, как он смотрел.

Я ставлю банку с чаем на стол, хотя сама не помню, как её взяла.

— Нана.

Я слышу его голос — спокойный, ровный, но в нём есть что-то новое. То, чего я раньше не замечала. Или он не позволял себе.

— Мм?

— Повернись.

Я поворачиваюсь.

Он стоит, прислонившись к холодильнику, и смотрит на меня. В одной руке — мандарины, в другой — нож. Но он не двигается. Просто смотрит.

— Ты ревновала, — говорит он. Не спрашивает.

Я открываю рот, чтобы сказать «нет». Чтобы улыбнуться той лёгкой улыбкой, которая всё отрицает. Но он перебивает, даже не давая начать.

— Не ври.

Я закрываю рот.

— Я не...

— Марьяна. — Он делает шаг ко мне. Кладёт мандарины и нож на стол. — Ты побледнела. Ты перестала смотреть мне в глаза. Ты поправила салфетки четыре раза за минуту. Я считал.

— Ты считал салфетки?

— Я считал всё, что ты делаешь, когда нервничаешь.

Я не знаю, что ответить. Потому что он прав. И это пугает — как точно он меня видит.

— Илья, — тихо говорю я. — Я не хотела...

— Я знаю, — перебивает он мягко. — Ты никогда не хочешь мешать. Ты всегда улыбаешься, даже когда внутри всё болит. Ты говоришь «всё нормально», когда нормально ровно ничего.

Я сглатываю.

— Это плохо?

— Это не плохо. Это ты. Но я хочу, чтобы ты кое-что поняла.

Он подходит ближе. Берёт меня за руки — обе мои ладони в свои. Горячие, сухие, уверенные.

— Ты моя девушка, — говорит он тихо, но твёрдо. — Не знаю, что будет завтра. Но сейчас — здесь — ты моя. И я не хочу, чтобы ты скрывала, что чувствуешь. Поняла?

У меня перехватывает дыхание.

— Даже если это глупо?

— Даже если это глупо, — повторяет он. — Даже если это больно. Даже если тебе кажется, что ты не имеешь права. Ты имеешь. Всегда.

— Я не умею, — шепчу я. — Я привыкла справляться сама.

— Теперь не одна.

Слёзы снова подступают к глазам — и я даже не пытаюсь их прятать.

— Мне страшно, — говорю я. — Когда ты смотришь на телефон так, будто там что-то важное. Когда уходишь в коридор. Когда говоришь «работа», а я не знаю, правда это или нет.

Он кивает. Медленно.

— Это нормально — бояться. Но я хочу, чтобы ты спрашивала. Не додумывала. Не молчала. Спрашивала.

— А ты будешь отвечать?

— Не всегда. Но если смогу — да.

Это честнее, чем обещать, что он будет рассказывать всё. Он не умеет обещать лишнего. Но то, что говорит — правда.

Я выдыхаю.

— Кто тебе звонил?

— Мама, — говорит он.

— И что она хотела?

— Позвала в гости. На Новый год. Как каждый год.

— А ты?

— А я, — он делает паузу, — почти никогда не езжу.

— Почему?

Он отпускает мои руки, отворачивается к окну. Я вижу, как напряжены его плечи.

— Потому что я там лишний, — говорит он тихо. — У них своя жизнь. Свои праздники. Свои разговоры, в которые я не вписываюсь.

— Илья...

— Я не жалуюсь, — перебивает он. — Просто факт. Мы не ругаемся. Мы просто... существуем параллельно. Она звонит. Я отвечаю. Она зовёт. Я отказываюсь.

— Она любит тебя, — тихо говорю я.

— Знаю. — Он поворачивается. — Но любви иногда мало, чтобы быть рядом.

Я подхожу к нему. Кладу ладонь на его руку.

— А со мной ты не лишний.

Он смотрит на меня. Долго.

— Я знаю, — наконец говорит он. И улыбается — едва заметно, одними глазами. — Поэтому я здесь.

Мы стоим так несколько секунд. Тихо. Без слов.

Потом он берёт мандарины.

— Чай, — говорит он. — Или мы так и будем стоять, пока Новый год не наступит?

— Чай, — улыбаюсь я. — Но сначала — поцелуй.

Он поднимает бровь.

— Ты стала наглой.

— Ты сам сказал — не скрывать.

Он качает головой, но наклоняется.

Целует — коротко, тепло, будто обещая что-то ещё.

— Теперь чай, — говорит он.

— Теперь чай, — соглашаюсь я.

И мы снова двигаемся по кухне — уже не молча, не напряжённо.

Я завариваю чай. Он чистит мандарины.

И мне кажется — впервые за этот вечер, — что всё будет хорошо.

Не потому, что я знаю.

А потому, что он рядом.

И этого достаточно.

— Почему ты не поехал ?

Я задаю вопрос, и воздух в комнате меняется.

Илья не отвечает сразу. Он смотрит на меня — тяжело, неподвижно. Как будто решает: сказать правду или снова закрыться. Я знаю этот взгляд. Я видела его раньше. Тогда, в коридоре. Тогда, когда он сжимал мои руки слишком сильно, а потом отпускал и молчал.

— Ты правда хочешь знать? — его голос низкий. Опасный.

— Да.

Он усмехается. Невесело.

— Потому что она меня боится.

Я не двигаюсь.

— Я не был хорошим сыном, Марьяна. Я никогда им не был. Я ломал всё, до чего дотрагивался. В школе — драки. Дома — стены в кровь, когда злился. Она вызывала врачей, психологов. Плакала. Кричала. А потом перестала.

— Что значит — перестала?

— Перестала пытаться меня понять. — Он откидывается на спинку стула, смотрит в сторону, на гирлянды, которые мы вешали вместе. — Она решила, что проще делать вид, что всё нормально. Что у неё обычный сын. С хорошей работой. С правильной жизнью. А то, что я могу взорваться из-за одного слова, — это мелочи.

— Ты поэтому не ездишь к ней?

— Я поэтому боюсь к ней ездить, — поправляет он. — Потому что однажды я сорвусь там. Не на ней. При ней. И она снова посмотрит на меня так, как смотрела в детстве. С ужасом.

Он замолкает. Я вижу, как напряжены его челюсти. Как пальцы сжимают кружку — слишком сильно.

— Ты думаешь, я не знаю, какой я? — тихо говорит он. — Я знаю. Я опасен. Я ломаю вещи. Я ломаю людей. Я хочу контролировать всё, что мне дорого, потому что боюсь потерять.

Он поворачивается ко мне.

— И я хочу контролировать тебя.

Моё сердце пропускает удар.

— Илья...

— Не бойся, — перебивает он. — Я не сделаю тебе больно. Физически. Но я буду давить. Я буду проверять границы. Я буду ревновать. Я буду звонить, писать, спрашивать, где ты и с кем. И я не знаю, смогу ли остановиться.

Я смотрю на него. На этого человека, который говорит мне правду — страшную, голую, без прикрас.

— Ты поэтому говоришь мне всё это? — шепчу я. — Чтобы я ушла?

Он качает головой.

— Чтобы ты знала, на что идёшь. Я не стану лучше от того, что ты меня полюбишь. Я не сказка. Я не проект, который можно исправить.

Я делаю глубокий вдох.

— А если я не хочу тебя исправлять?

Он смотрит с недоверием.

— Что?

— Если я не хочу, чтобы ты становился «нормальным»? Если я просто хочу быть рядом. Зная всё это.

Он молчит. Долго.

— Ты сумасшедшая, — наконец говорит он.

— Возможно, — улыбаюсь я дрожащими губами. — Но это моё решение.

Он тянется через стол. Берёт мою руку — крепко, почти больно. Прижимает к своей груди. Я чувствую, как колотится его сердце.

— Я не обещаю, что не причиню тебе боль, — шепчет он.

— А я не обещаю, что останусь, если ты перейдёшь черту, — отвечаю я. — Но сейчас — я здесь.

Он закрывает глаза. Прячет лицо в моей ладони.

И я чувствую, как он дрожит.

Такой сильный. Такой опасный. Такой сломанный.

Мой.

Даже если это сломает меня когда-нибудь.

Сейчас — мой.

Гирлянды мерцают в такт моему сердцу. Я смотрю на часы на стене — без пяти двенадцать. Мы проговорили так долго, что время исчезло. Исчезли все «нельзя», все страхи, все маски.

— Илья, — тихо говорю я. — Осталось пять минут.

Он поднимает голову от моей ладони. Глаза красные — я не знаю, от усталости или от того, что я не видела. Он смотрит на часы. Потом на меня.

— Пять минут, — повторяет он.

— Мы ничего не успеваем, — смеюсь я нервно. — Шампанское не открыто. Речь не заготовлена. Желание не загадано.

— Загадай, — говорит он.

— Прямо сейчас?

— Да.

Я закрываю глаза. Честно пытаюсь придумать что-то правильное. Здоровье. Счастье. Мир во всём мире. Но в голову приходит только одно.

— Хочу, чтобы ты был рядом, — открываю я глаза. — В следующем году. Хотя бы часть его.

Илья смотрит на меня так, будто я сказала что-то невозможное.

— Это желание? — хрипло спрашивает он.

— Это надежда.

Он встаёт. Подходит ко мне. Берёт за плечи — не нежно. Требовательно. Смотрит сверху вниз.

— Слушай меня, Марьяна, — голос низкий, почти злой. — Я не умею быть рядом по чуть-чуть. Я или весь, или никак. Я буду душить. Я буду лезть в твою голову. Я буду звонить в три ночи, если мне покажется, что ты спишь с кем-то другим.

— Я сплю одна, — шепчу я.

— Пока да. — Он усмехается. — Но я буду проверять. Каждый день. Каждый час, если смогу. Ты готова к этому?

— Ты задаёшь этот вопрос каждые десять минут, — отвечаю я. — Ответ не меняется.

— Потому что я не верю, — рычит он почти. — Я не верю, что кто-то может добровольно выбрать такого, как я.

— Выбрать, — твёрдо говорю я. — И выбирать. Каждую секунду.

Часы начинают бить.

Двенадцать.

Медленно. Торжественно. Каждый удар — как глоток воздуха.

Первый удар — я смотрю ему в глаза и не отвожу.

Второй — он притягивает меня ближе.

Третий — я чувствую его дыхание на своих губах.

Четвёртый — его пальцы сжимают мою талию так, что завтра останутся следы.

Пятый — я шепчу: «С Новым годом».

Шестой — он целует меня. Не нежно. Не аккуратно. Так, будто хочет выжечь себя внутри меня. Чтобы я никогда не забыла.

Седьмой — я отвечаю. Так же отчаянно. Так же жадно.

Восьмой — он отрывается, смотрит на меня бешеными глазами.

— Ты моя, — говорит он. Не спрашивает.

Девятый — я киваю.

— Твоя.

Десятый — он целует меня снова.

Одиннадцатый — я смеюсь в его губы, потому что счастье — это не тихо. Оно громкое. Оно пугающее. Оно слишком большое, чтобы поместиться в груди.

Двенадцатый — он шепчет:

— Я никому тебя не отдам.

И я знаю, что это не обещание.

Это угроза.

Мне.

Всем остальным.

Миру.

И почему-то мне не страшно.

Потому что под его руками, под его взглядом, под его одержимостью — я чувствую себя живой.

Впервые за долгое время.

— Шампанское, — выдыхаю я.

— К чёрту шампанское, — говорит он и целует меня в шею.

Гирлянды мигают. Часы замолкают.

Новый год наступил.

И он начался с него.

С Ильи.

С нас.

Даже если это сожжёт меня дотла — сейчас я хочу гореть.

Тишина после боя часов кажется оглушительной.

Я стою, прижатая к стене — когда мы переместились от стола, я не заметила. Илья держит меня так, будто я могу раствориться. Исчезнуть. Испариться вместе с дымом от свечей.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, — говорит он глухо, уткнувшись лбом в моё плечо.

— Что?

— Я не умею праздновать. Я не умею быть лёгким. Не умею дарить подарки, говорить тосты, улыбаться для фото. Всё, что я умею — это брать. Держать. Не отпускать.

Я глажу его по спине — медленно, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью рубашки.

— А ты пробовал просто быть? — тихо спрашиваю я.

— Что значит — просто быть?

— Не делать ничего. Не контролировать. Не думать о том, что будет через минуту. Просто быть здесь. Со мной. Сейчас.

Он поднимает голову. Смотрит так, будто я предложила ему прыгнуть с крыши без парашюта.

— Я не умею, — повторяет он. — Я всегда думаю. Всегда просчитываю. Я не могу просто... отключиться.

— А я могу научить тебя?

Он усмехается — горько, с надрывом.

— Ты слишком хорошая для этого дерьма.

— Илья. — Я беру его лицо в ладони. — Хватит говорить, какая я хорошая. Я выбрала тебя. Не идеального. Не безопасного. Тебя. Со всей твоей тьмой. И если ты сейчас начнёшь меня отталкивать — я всё равно не уйду. Понял?

Он замирает.

Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Ты ненормальная, — шепчет он.

— Ты уже говорил.

— Я повторю. Ты ненормальная. И я, кажется... — Он замолкает. Не договаривает.

— Что? — шепчу я.

— Ничего, — отрезает он. — Не сейчас.

Я не давлю. Потому что знаю: если он скажет это — обратно уже не заберёт. А он не привык говорить слова, от которых нельзя отказаться.

— Пойдём, — зову я его за руку.

— Куда?

— Смотреть на город.

Мы идём к окну. Я раздвигаю шторы — и за стеклом рассыпается тысяча огней. Фейерверки. Салюты. Чужие праздники, чужие радости.

Илья встаёт за моей спиной. Обнимает — медленно, тяжело. Кладёт подбородок мне на макушку. Я чувствую, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как мотор.

— Красиво, — говорю я.

— Не очень, — отвечает он.

— Почему?

— Потому что это всё не моё.

Я поворачиваюсь в его руках. Смотрю снизу вверх.

— А что твоё?

Он молчит. Смотрит на меня. Долго.

— Ты, — наконец говорит он. Глухо. Хрипло. Как признание, которое он сам от себя не ждал. — Ты — моя.

У меня перехватывает дыхание.

— Илья...

— Не надо ничего говорить, — перебивает он. — Просто постой.

Я замолкаю.

Стою.

В его руках.

Среди фейерверков и своей собственной, опасной, невозможной любви.

За окном взлетает новый залп. Кто-то кричит «Ура!». Где-то играет музыка.

А мы молчим.

И в этом молчании — больше, чем в любых словах.

— С Новым годом, Нана, — тихо говорит он.

— С Новым годом, Илья.

Он целует меня в макушку.

И я закрываю глаза.

Потому что если это сон — я не хочу просыпаться.

Если это правда — я не хочу её потерять.

Даже если она сожжёт меня дотла.

Я сгораю.

Счастливая.

Фейерверки за окном постепенно затихают. Одиночные вспышки — там, далеко, где праздник никак не хочет отпускать ночь. А у нас тихо. Только гирлянды мерцают, только свечи догорают, только дыхание — моё и его — смешивается в одном ритме.

— Ты не хочешь есть? — тихо спрашиваю я, уткнувшись носом ему в грудь.

— Нет.

— Шампанское?

— Не хочу.

— Тогда чего ты хочешь?

Он молчит. Я чувствую, как его пальцы вжимаются в мою спину — сильнее, чем нужно. Как дыхание становится глубже.

— Хочу, чтобы ты никуда не уходила, — наконец говорит он. — Сегодня. Не уходи.

Я поднимаю голову.

— Я и не планировала.

— Я серьёзно, Марьяна. — В его голосе появляется та самая жёсткость, от которой у меня мурашки по коже. — Не уходи. Останься.

Он не говорит «переночуй». Не говорит «будет поздно». Он говорит «останься» — как будто от этого зависит что-то важное. Как будто если я уйду, он сломается.

— Останусь, — говорю я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он выдыхает. Прижимает меня к себе так крепко, что на секунду мне становится трудно дышать. Но я не жалуюсь. Потому что понимаю: он не сжимает меня. Он держится за меня. Как за спасательный круг.

— Пойдём, — говорит он.

— Куда?

— Не знаю. Просто пойдём.

Мы идём по комнате. Без цели. Просто движемся вместе — он обнимает меня со спины, я веду. Обхожу диван, прохожу мимо ёлки, останавливаюсь у другого окна. Фейерверков уже почти нет. Город медленно затихает.

— В детстве я любил Новый год, — вдруг говорит Илья тихо. — До определённого момента.

— До какого?

— Пока не понял, что подарки не делают людей счастливыми. Что за столом все улыбаются, а через час расходятся по своим комнатам и делают вид, что друг друга не существует.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

— А ты? — спрашивает он.

— Я любила, — говорю я. — Ждала. Загадывала желания. Писала письма Деду Морозу.

— И что загадывала?

— Разное. Сначала — игрушки. Потом — чтобы мама улыбалась чаще. Потом — чтобы кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо.

Он замирает.

— А сейчас? Что ты загадала сейчас?

Я поворачиваюсь к нему лицом. Смотрю в глаза — тёмные, глубокие, с той искрой, от которой внутри всё переворачивается.

— Я загадала, чтобы ты позволил себе быть счастливым, — тихо говорю я. — Хотя бы иногда.

Он смотрит на меня так, будто я ударила его.

— Ты не можешь загадывать такие вещи за других, — хрипло говорит он.

— А я не загадываю за других. Я загадываю для себя. Чтобы у меня хватило сил сделать тебя хоть чуть-чуть счастливее.

— Нана...

— Я знаю, что ты не просил. Знаю, что не веришь. Знаю, что я для тебя — риск. Но я всё равно здесь. И я не уйду. Не сегодня. Не завтра. Не тогда, когда ты начнёшь меня отталкивать.

Он сжимает челюсти. Отводит взгляд.

— Ты слишком многого хочешь, — глухо говорит он.

— Нет. Я хочу ровно столько, сколько готова дать сама.

— А если я не смогу дать?

— Ты уже даёшь, — я касаюсь его щеки пальцами. — Каждую секунду, что ты рядом. Каждый раз, когда смотришь на меня. Каждый раз, когда не уходишь.

Он перехватывает мою руку. Прижимает её к своим губам — не целует, просто держит. Чувствует.

— Ты сломаешься об меня, — шепчет он.

— Это мой риск.

— Мне страшно, — вдруг говорит он.

Я замираю. Илья — и страшно? Он, который никогда не боится? Который держит всё под контролем? Который давит, ломает, требует?

— Чего тебе страшно? — тихо спрашиваю я.

— Что я тебя сломаю. Что однажды проснусь и пойму — я сделал тебе больно. По-настоящему. Невыносимо.

— Илья...

— Я не умею быть мягким. Я не умею останавливаться, когда надо. Я переступаю границы, даже когда не хочу. Потому что это я.

Я поднимаюсь на цыпочки. Целую его — не страстно, не требовательно. Нежно. Осторожно. Так, как целуют то, что дороже всего.

— Ты не сломаешь меня, — шепчу ему в губы. — Потому что я сама выбираю быть с тобой. И если будет больно — я уйду. Но не сломаюсь.

Он обнимает меня так, будто я — последнее, что у него есть.

— Не уходи, — повторяет он. — Никогда.

Я не отвечаю.

Потому что не могу обещать.

Но сейчас — сейчас я здесь.

И этого достаточно.

Гирлянды мерцают. За окном тишина. Новый год только начался.

А вместе с ним — что-то новое между нами.

То, чему я пока не знаю названия.

Но чувствую кожей.

Опасно. Жарко. Необратимо.

И я лечу.

——-

Утро встречает меня серым светом из окна. Гирлянды погасли — я выключила их под утро, когда Илья наконец уснул. Он спал на диване, я — рядом, укрытые одним пледом. Его рука лежала на моей талии даже во сне — собственнически, крепко.

Я не хотела уходить.

Но телефон разрывался от сообщений. Мама. «Ты где?», «Когда будешь?», «У нас гости, все тебя ждут». Папа скинул голосовое — сухое, как всегда: «Приезжай. Неудобно перед людьми».

Я оделась тихо. Почти не дыша.

Илья проснулся в тот момент, когда я застёгивала пуговицы на пальто.

— Ты уходишь, — не вопрос.

Я обернулась. Он лежал на боку, смотрел на меня тяжёлым, ещё сонным взглядом. И в этом взгляде уже было то самое — требовательное, собственническое, от которого внутри всё сжимается.

— Надо, — тихо сказала я. — Родители. Гости. Новый год не отмечают без дочери.

Он сел. Провёл рукой по лицу.

— Останься.

— Не могу.

— Можешь, — жёстче. — Ты просто не хочешь.

Я подошла к нему. Села на край дивана, взяла его лицо в ладони.

— Хочу. Очень хочу. Но я обещала им. Понимаешь? Это семья.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Я видела, как внутри него борется желание приказать мне остаться — и что-то другое. То, что он прятал. То, что не умел показывать.

— На сколько? — спросил он глухо.

— На пару дней.

— Слишком много.

— Илья...

— Я не хочу, чтобы ты уходила. — Он сказал это просто. Без давления. Почти устало. И от этой простоты у меня защемило сердце. — Вчера было... не как всегда. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Это не заканчивается, — я поцеловала его в лоб. — Я вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он перехватил мою руку. Поцеловал запястье — там, где бьётся пульс. Горячо. Опасное близко.

— Если не вернёшься — найду, — сказал он. Не шутя. — Даже если придётся перевернуть всё.

— Я знаю, — улыбнулась я дрожащими губами. — Поэтому вернусь.

Он не провожал. Стоял у окна, когда я выходила из подъезда. Я чувствовала его взгляд спиной — тяжелый, нервущий.

Домой я ехала в молчаливом такси. Снег падал крупными хлопьями. Город казался чужим.

Квартира родителей встретила меня запахом оливье и мандаринов. Голосами. Смехом. Всем тем, что должно быть «нормально».

— Марьяночка! — мама обняла меня на пороге. — А мы волновались! Где ты была?

— У подруги, — улыбнулась я той самой лёгкой улыбкой. — Встречали Новый год.

— Одета слишком легко, не... — папа окинул меня взглядом и не закончил.

Я прошла в комнату. Гости. Дядя, тётя, двоюродные сёстры. Все смотрят на меня. Улыбаются. Что-то спрашивают.

Я отвечаю.

Я киваю.

Я смеюсь в нужных местах.

Но мыслями я там.

В той квартире. С гирляндами. С погасшими свечами. С ним.

Через час приходит сообщение.

«Ты доехала?»

Я пишу: «Да».

Через минуту: «Скучаю. Это бесит».

Я сжимаю телефон в руке и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и опасное одновременно.

«Я тоже, — отвечаю. — Скоро вернусь».

Он пишет одно слово: «Жду».

Я прячу телефон в карман и снова улыбаюсь гостям.

Но внутри я уже не здесь.

Я там, где он.

И это пугает.

Потому что я никогда ни от кого не зависела так сильно.

А теперь — завишу.

И не хочу от этого избавляться.