Глава 23

Неделя пролетела быстро.

Слишком быстро для человека, который вроде бы должен был успеть всё разложить по полочкам в голове.

Илья писал редко.

Коротко.

Как обычно — без лишних слов.

Но я почему-то каждый раз ждала этих сообщений.

А потом наступили каникулы.

И я уехала домой к родителям.

Дом встретил меня по-другому.

Теплее.

Громче.

Слишком знакомо.

Мама сразу обняла меня у двери.

— Нана, ты похудела, — сразу сказала она, осматривая меня.

— Я просто учусь, — вздохнула я.

Папа стоял рядом, улыбался спокойнее.

— Главное, что приехала, — сказал он.

И на секунду мне стало легче.

Первые дни дома были странными.

Я привыкала к тому, что никто не молчит так, как Илья.

Здесь тишина была другой — не напряжённой, а обычной.

Но в голове всё равно иногда появлялось одно и то же.

Его взгляд.

Его голос.

Его спокойствие.

Я пыталась не думать об этом слишком часто.

Но не очень получалось.

Однажды вечером мама зашла ко мне в комнату.

— Ты какая-то задумчивая, — сказала она, садясь рядом.

Я пожала плечами.

— Просто устала.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Или ты скучаешь по кому-то?

Я резко повернулась к ней.

— Нет.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

Мама чуть улыбнулась.

— Понятно.

Я закатила глаза, но ничего не ответила.

Телефон завибрировал на столе.

Сообщение.

Илья:
Ты доехала?

Я смотрела на экран несколько секунд.

И почему-то сразу стало спокойнее.

Я:
Да. Всё нормально.

Он ответил не сразу.

Потом коротко:

Хорошо.

Я отложила телефон.

И поняла, что каникулы дома — это не только отдых.

Это ещё и время, когда начинаешь понимать, к кому тебя тянет даже на расстоянии.

30 декабря.

Дом уже совсем другой — не просто тёплый, а праздничный.

В воздухе запах мандаринов, хвои и чего-то сладкого, что мама готовит с самого утра.

Я стою на табуретке и вешаю гирлянду.

Отец рядом держит лестницу и иногда ворчит:

— Нана, ровнее вешай, а то у нас ёлка будет как после ветра.

— Она и так как после ветра, — отвечаю я, поправляя огоньки.

Он тихо смеётся.

— Ладно, дизайнер, делай как знаешь.

Внизу мама уже на кухне.

Слышно, как она что-то режет, перемешивает, раскладывает по мискам.

— Не разнесите стол, — кричит она нам. — Я тут на Новый год готовлю , не трогать ничего, это на завтра!

Я улыбаюсь.

— Мы аккуратно!

Отец рядом качает головой.

— Женщины..

Я заканчиваю с гирляндой и спускаюсь.

Ёлка теперь светится.

Кривовато.

Но красиво.

Я смотрю на неё и вдруг думаю, что в этом году всё ощущается немного иначе.

Как будто что-то важное осталось не здесь.

Я беру пару игрушек и начинаю развешивать их ниже.

— Нана, — вдруг говорит отец, — ты в этом году как будто всё время где-то не здесь.

Я замираю на секунду.

— Я здесь, — отвечаю спокойно.

Он смотрит на меня внимательно, но не давит.

— Я вижу, — говорит он мягко.

Я отворачиваюсь к ёлке.

И в этот момент телефон на столе вибрирует.

Я беру его.

Сообщение.

Илья

30-е. После завтра Новый год.

Я смотрю на экран дольше, чем нужно.

Потом быстро отвечаю:

Да.

Секунда.

И снова сообщение:

Ты дома?

Я оглядываюсь на маму, на отца, на кухню, где идёт обычная предновогодняя суета.

И пишу:

Да, украшаем дом.

Он читает почти сразу.

И больше не пишет.

Я кладу телефон обратно.

И вдруг понимаю:

как бы ни было здесь тепло...

мысли всё равно уходят туда, где сейчас другой дом.

От лица Ильи:

30 декабря.

Город живёт предпраздничной суетой, но у меня это всё проходит фоном.

Я сижу в квартире.

Той самой тишине, к которой привык, но сейчас она ощущается иначе.

Слишком пусто.

Телефон лежит рядом.

Я беру его слишком часто для человека, который обычно не реагирует на такие вещи.

Её сообщения короткие.

Слишком спокойные.

И от этого только сильнее ощущение, что она далеко.

«Да, украшаем дом.»

Я смотрю на экран дольше, чем нужно.

Потом откладываю.

Встаю.

Прохожу по комнате.

Останавливаюсь у окна.

Внизу город движется так, будто ничего не меняется.

Как будто у всех есть своё "сейчас", и только у меня оно застряло где-то между сообщениями.

Я провожу рукой по лицу.

Слишком тихо.

Я скучаю.

Это простая мысль.

Но она не становится проще от того, что я её признаю.

И в этом есть проблема.

Потому что я знаю, что она дома.

С семьёй.

В нормальной жизни.

Там, где всё должно быть спокойно и правильно.

А я...

Я не должен становиться частью её "нормально".

Возраст.

Расстояние.

Всё то, что раньше казалось просто фактами, теперь ощущается иначе.

Я опираюсь на стол, смотрю в темноту за окном.

И понимаю, что мне сложно найти границу.

Где заканчивается "я не должен" и начинается "я уже не могу не думать".

Телефон снова вибрирует в голове, хотя он молчит.

Я всё-таки беру его.

Открываю чат.

Пишу и стираю.

Пишу снова.

Как ты?

Стираю.

Слишком просто.

Пауза.

Наконец отправляю:

Ты не замёрзла там?

Секунды тянутся медленно.

Я смотрю на экран, как будто это что-то изменит.

И почти сразу понимаю:
я не контролирую это так, как привык контролировать всё остальное.

Потому что впервые за долгое время дело не в "надо".

А в том, что мне действительно важно, что она ответит.

30 декабря.

Я не люблю такие дни.

Они слишком пустые, даже когда вокруг шум.

Телефон рядом. Экран загорается чаще, чем должен.

И каждый раз — не она.

Я снова открываю переписку.

Её сообщения короткие.

Слишком нормальные.

Слишком далеко от того, что у меня внутри.

«Нет, всё хорошо.»

Я читаю это снова.

И ещё раз.

Пальцы сами сжимаются на корпусе телефона.

Скучаю.

Это слово не подходит.

Оно слишком слабое.

Это больше похоже на постоянный фон в голове, который не выключается.

Я пытаюсь работать.

Открываю ноутбук.

Смотрю на экран.

Не вижу ничего.

Закрываю.

Прохожу по квартире.

Останавливаюсь.

Снова прохожу.

Тишина раздражает.

Раньше она была нормальной.

Теперь — лишней.

Я ловлю себя на том, что проверяю телефон каждые несколько минут.

Даже когда понимаю, что это бессмысленно.

Ты дома?

Я уже отправил это раньше.

Ответ был обычный.

Спокойный.

И от этого только хуже.

Потому что она там.

С семьёй.

В тепле.

В своей жизни.

А я здесь — в своей.

И между ними расстояние, которое почему-то ощущается слишком остро.

Я смотрю в окно.

Город внизу светится, как обычно.

И всё равно ощущение такое, будто чего-то не хватает в каждом кадре.

Её.

Я закрываю глаза на секунду.

И почти физически ловлю себя на мысли:

я слишком часто думаю о ней.

Слишком конкретно.

Слишком постоянно.

Это уже не просто "интерес".

И даже не привычка.

Это становится чем-то, что сложно выключить.

Телефон вибрирует.

Я резко беру его.

Пусто.

Я выдыхаю.

Слишком резко.

— Чёрт... — тихо говорю я сам себе.

И снова смотрю в чат.

Палец зависает над клавиатурой.

Написать ей ещё?

Глупо.

Я всё равно пишу.

Ты точно в порядке?

И сразу же блокирую экран, будто это может остановить меня.

Потому что честно:

я не просто скучаю.

Я привязался сильнее, чем должен был позволить себе.

Продолжение, от лица Марьяны:

Телефон снова вибрирует.

Я как раз помогаю маме переносить миски на кухне и на секунду просто замираю.

Я беру его украдкой.

Смотрю.

Илья:
Ты точно в порядке?

Я невольно выдыхаю.

Слишком серьёзно для "просто сообщения".

Я быстро ухожу в комнату, закрываю дверь и только тогда отвечаю.

Да. Я в порядке. Мы просто весь день украшаем дом и готовим.

Секунда.

Две.

Он читает сразу.

Но не отвечает.

Я смотрю на экран, будто жду продолжения, хотя сама не понимаю, чего именно.

Потом добавляю:

А ты?

Пишу и тут же понимаю, что это звучит странно.

Слишком... лично.

Но уже поздно удалять.

Ответ приходит почти сразу.

Илья:
Нормально.

Я прищуриваюсь.

— "Нормально"... — повторяю тихо вслух.

Как будто это его универсальный ответ на всё.

Я сажусь на край кровати.

И вдруг пишу:

Ты опять не спишь нормально?

Проходит чуть дольше, чем раньше.

И это почему-то заставляет меня напрячься.

Наконец он отвечает:

Сплю.

Я тихо фыркаю.

— Конечно...

И уже почти отправляю что-то вроде "врунишка", но останавливаюсь.

Пальцы зависают.

Потому что почему-то чувствую — он не просто "занят".

Он как будто... слишком там.

Я кусаю губу и всё-таки пишу:

Ты скучаешь?

Сразу после отправки сердце странно ускоряется.

Слишком прямой вопрос.

Слишком честный.

Я кладу телефон на колени и просто смотрю на него.

Проходит несколько секунд.

Потом больше.

И я уже почти думаю, что он не ответит.

Но приходит сообщение.

Илья:
Да.

Одно слово.

И почему-то от него становится тише в комнате.

Я смотрю на экран долго.

Потом медленно печатаю:

Я тоже.

И сразу отправляю, пока не передумала.

За окном идёт снег, хлопает дверь внизу, мама зовёт меня на кухню.

Но я ещё несколько секунд просто сижу.

С телефоном в руках.

И думаю о том, как странно бывает скучать по человеку, который даже не рядом физически... но всё равно будто занимает слишком много места внутри.
———
На следующий день , я стою в коридоре уже одетая. 31 декабря.

Куртка застёгнута не до конца, шарф в руках, телефон постоянно вибрирует.

Ты дома? — снова от него.

Я смотрю на сообщение слишком долго.

И вдруг понимаю, что ждать больше не могу.

— Мам! — кричу я в кухню. — Я к подруге сейчас, потом вернусь!

Мама выглядывает из кухни.

— Прямо сейчас? Ты же сказала вечером...

Я уже натягиваю обувь.

— Я быстро, честно! Напишу потом!

Папа из комнаты добавляет:

— На улице снег и скользко, осторожно!

— Да-да, я знаю!

Я почти не дослушиваю.

И выбегаю.

Дверь закрывается за мной слишком громко.

Снег встречает сразу — холодный, резкий, настоящий.

Я иду быстро, почти не останавливаясь.

И только когда оказываюсь на остановке, понимаю:

я не думаю о "потом".

я думаю только о том, что мне нужно увидеть его сейчас.

Когда я приехала и стояла напротив его двери, я аккуратно нажала на домофон.

Он открывает дверь почти сразу.

Будто ждал.

И я застываю на секунду на пороге, всё ещё с холодом на щеках и сбитым дыханием.

Он смотрит на меня спокойно.

Долго.

— Ты пришла, — говорит он.

И я киваю.

Потому что да.

Я пришла.

И всё остальное вдруг перестаёт иметь значение на какое-то время.

Я только успеваю закрыть за собой дверь, как он уже оказывается рядом.

Слишком быстро.

Слишком близко.

И на секунду я даже не успеваю ничего сказать.

Он просто резко выдыхает, будто всё это время держал воздух внутри.

И вдруг притягивает меня к себе.

Крепко.

Слишком крепко для его обычной сдержанности.

— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?.. — тихо говорит он.

Я замираю в его руках.

— Я просто приехала...

Он не даёт договорить.

Его руки на секунду сильнее сжимаются вокруг меня, как будто он убеждается, что я реальна.

Что я правда здесь.

— Я думал, ты останешься там, — выдыхает он.

И в его голосе нет привычного спокойствия.

Только напряжение, которое он явно долго держал в себе.

Он резко отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

Он не отпускает мою руку.

Только смотрит.

Долго.

Слишком внимательно.

И впервые за всё время он выглядит не контролирующим ситуацию.

А тем, кто просто не верил, что я правда приеду.

— Больше так не делай, — говорит он тихо.

Я моргаю.

— Как?

Он не отвечает сразу.

Только чуть крепче сжимает мою ладонь.

— Не заставляй меня думать, что тебя нет рядом, когда ты мне нужна.

И в квартире становится очень тихо.
Слишком тихо.
Он всё ещё держит меня в объятиях.

Не отпускает сразу, будто боится, что если разожмёт руки — я снова исчезну за дверью.

Я сначала стою неподвижно.

Слушаю его дыхание.

Чувствую, как постепенно он успокаивается рядом со мной.

И только потом сама чуть ближе прижимаюсь к нему.

Он на секунду замирает.

— Ты правда приехала, — тихо говорит он снова, почти как себе.

— Я же сказала, — так же тихо отвечаю я.

Пауза.

Мы просто стоим.

Долго.

Без слов.

И в этом молчании вдруг становится понятно больше, чем в любом разговоре.

Я чуть отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на него.

Он всё ещё держит меня за плечи.

Слишком аккуратно для него, но всё равно крепко.

— Ты всегда так реагируешь? — спрашиваю я тихо.

— Как?

— Как будто я могу не прийти.

Он не отвечает сразу.

Взгляд у него становится темнее, серьёзнее.

— С тобой это не предсказуемо, — говорит он честно.

Я слегка улыбаюсь.

— Я же здесь.

Он смотрит на меня долго.

Так, будто запоминает этот момент.

И потом, не говоря больше ничего, снова притягивает меня в короткое, но очень крепкое объятие.

— Тогда оставайся в этот раз дольше, — тихо говорит он.

Я киваю.

— Останусь.

И только после этого он наконец немного расслабляет руки, но всё ещё не отпускает меня полностью — как будто даёт свободу, но не расстояние.

В её глазах была та самая тишина, от которой у него всегда перехватывало дыхание.

Он обнял её первым — крепко, почти отчаянно. Одну руку положил на талию, другой вжал её затылок в своё плечо, так что она уткнулась носом в изгиб его шеи. Она не сопротивлялась, только выдохнула тепло, от которого по его коже побежали мурашки.

Марьяна была хрупкой в его руках — не той хрупкостью, что ломается, а той, что сжимается в комок, чтобы не развалиться самой.

Он гладил её по спине долго, слишком долго для простого приветствия или утешения.

Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, тяжело, как маятник, который качнули и забыли остановить.

Тогда она осторожно, одними кончиками пальцев, коснулась его лица.

Илья смотрел на неё сверху вниз — уставший, мягкий, с припухшими веками.

Марьяна привстала на цыпочки, и он инстинктивно наклонился, чувствуя, как её ресницы касаются его скулы.

Поцелуй был коротким — сухим, невесомым, как если бы она просто хотела проверить, настоящий ли он.

Губы встретились, замерли и разомкнулись. Она сразу отстранилась, но он не отпустил — только сильнее прижал её к себе, уронив лицо в её волосы. И тогда Марьяна улыбнулась ему в ключицу — тихо, про себя, потому что поняла: он не отпустит ещё очень долго.

Они так и стояли в полумраке комнаты, пока дождь за окном не стал мельче. Илья не разжимал рук, и Марьяна чувствовала, как его дыхание постепенно меняется — становится глубже, сбивчивее, словно он борется с чем-то внутри себя. Она подняла голову первой. Их лица оказались слишком близко — на расстоянии одного несмелого выдоха. В его глазах она увидела не ту привычную усталую нежность, а что-то другое: напряжённое, просящее, почти испуганное своей собственной силы.

— Илья... — тихо позвала она, не вопросом, не утверждением, а просто чтобы услышать его имя в этой тишине.

Вместо ответа он медленно, как будто давая ей возможность отстраниться, провёл большим пальцем по её скуле. От этого прикосновения у неё перехватило дыхание.

Тогда он наклонился сам — уже не ожидая, когда она потянется. Их поцелуй был долгим и осторожным, как обещание.

Он целовал её так, будто боялся сломать, но при этом не мог оторваться — возвращался снова и снова, пока она не приоткрыла губы, отвечая.

Её пальцы скользнули с его плеч на затылок, запутались в волосах, и Илья тихо застонал — глухо, в самый уголок её рта, отчего у Марьяны подкосились колени.

Она подалась вперёд, теряя равновесие, и он подхватил её, прижал к себе так, что между ними не осталось воздуха — только жар, только шум крови в висках и мокрое стекло за спиной.

— Нана, — выдохнул он её имя уже по-другому — не как вопрос, не как мольбу, а как единственное слово, которое имело значение.

Она улыбнулась, запрокинув голову, позволяя ему целовать шею, ключицы, край распахнутого ворота. Всё перестало быть аккуратным. 

Это было уже не объятие, не случайный поцелуй — это было начало чего-то, что они оба слишком долго прятали даже от самих себя.

Он наконец отпускает меня из объятий, но не отходит далеко — как будто ему так проще держать контроль над собой.

Илья закрывает дверь, щёлкает замком и на секунду просто стоит спиной ко мне.

Потом медленно поворачивается.

— Раздевайся, — спокойно говорит он. — Здесь тепло.

Я снимаю куртку, вешаю её и оглядываюсь.

Квартира всё такая же аккуратная, почти строгая. Ничего лишнего. Всё на своих местах.

— У тебя ничего не изменилось, — замечаю я.

Он смотрит на меня через плечо.

— А должно было?

Я пожимаю плечами.

— Обычно у людей что-то меняется.

— Я не "обычно", и ты это знаешь — спокойно отвечает он.

Я тихо улыбаюсь.

Он уходит на кухню, и я иду за ним.

Чайник уже стоит на плите.

Он включает его одним движением, будто это часть какого-то привычного ритуала.

— Будешь чай? — спрашивает он.

— Да.

Я опираюсь на столешницу и наблюдаю за ним.

— Ты знал, что я приеду? — спрашиваю я прямо.

Он не сразу отвечает.

— Да, — говорит он наконец.

Коротко.

Честно.

Я слегка наклоняю голову.

Он поворачивается ко мне.

Просто одно слово.

Без украшений.

Я на секунду теряюсь.

— Ты всегда так... прямо отвечаешь?

— Только когда это правда, — спокойно говорит он.

Чайник щёлкает.

Он разливает воду по кружкам, ставит одну передо мной.

Я беру её, но не сразу пью.

— Ты сегодня другой, — говорю я тише.

Он поднимает взгляд.

— В каком смысле?

Я думаю пару секунд.

— Не такой закрытый.

Он чуть отводит глаза.

— Потому что ты здесь.

Я замираю.

Он говорит это так спокойно, будто это обычный факт.

Но от этого почему-то становится слишком тихо внутри.

Я делаю глоток чая, чтобы скрыть реакцию.

— Это плохо? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня.

— Нет.

Пауза.

— Просто непривычно, — добавляет он.

И в этот момент я понимаю:

он не пытается меня удержать.

он просто не хочет, чтобы я исчезала.

Я делаю ещё один глоток чая и машинально смотрю по сторонам.

И только сейчас замечаю странную вещь.
В квартире нет вообще ничего новогоднего.

Ни гирлянд.
Ни украшений.
Ни даже намёка на праздник.

— У тебя тут... — я обвожу взглядом комнату, — как будто не Новый год скоро.

Илья смотрит на меня поверх кружки.

— Потому что не готовлюсь.

Я моргаю.

— В смысле вообще?

— В прямом.

Он говорит это спокойно, как факт, который не требует объяснений.

Я ставлю кружку на стол.

— Но это же Новый год.

— И?

Я прищуриваюсь.

— И люди обычно что-то украшают. Гирлянды. Ёлка. Хоть что-то.

Он чуть наклоняет голову.

— Мне это не нужно.

Я пару секунд смотрю на него, потом качаю головой.

— Так. Это ненормально.

Он едва заметно усмехается.

— Это просто не имеет смысла.

Я делаю шаг ближе к столу.

— Нет, имеет.

Он смотрит на меня внимательно.

— Объясни.

Я выпрямляюсь.

— Новый год — это не "нужно". Это атмосфера.

— Атмосфера, — повторяет он.

— Да.

Я киваю, уже увереннее.

— У тебя её вообще нет.

Пауза.

Он ставит кружку и скрещивает руки.

— И это проблема?

Я смотрю на него пару секунд.

И вдруг улыбаюсь.

— Теперь — да.

Он приподнимает бровь.

— Почему?

Я делаю ещё шаг ближе к нему.

— Потому что ты не можешь встречать Новый год как будто это обычный день.

Он молчит.

Я продолжаю:
— Это незаконно.

На этот раз он тихо выдыхает — почти как смешок.

— И что ты предлагаешь?

Я оживляюсь.

— Мы это исправим.

— Мы? — уточняет он.

— Да.

Я уверенно киваю.

— Начнём с простого: тебе нужна ёлка.

Он смотрит на меня долго.

— У меня нет ёлки.

— Я заметила.

Пауза.

Я складываю руки на груди.

— Значит, купим.

Он молчит пару секунд.

— Ты серьёзно?

Я улыбаюсь.

— Абсолютно.

И впервые за весь разговор он не спорит сразу.

Просто смотрит на меня так, будто пытается понять, почему это вдруг стало "нашим делом".

— Хорошо, — наконец говорит он. — Поехали.

И я понимаю:

он ещё не знает, что "чуть-чуть украсить" у меня никогда не заканчивается просто гирляндой.