29 глава
Он сказал мне за три дня до отъезда.
Мы сидели на кухне, я пила чай, он листал что-то в телефоне. Обычный вечер. Ничего особенного.
— Мне нужно уехать, — сказал он, не поднимая головы.
— Куда? — спросила я, не придав значения.
— В другой город. На девять дней.
Я замерла с чашкой у губ.
— Девять дней?
— Да.
— Зачем?
Он отложил телефон. Посмотрел на меня — внимательно, изучающе, как всегда, когда хотел понять, что у меня внутри.
— Работа. Не спрашивай подробностей.
Я не спросила. Я знала, что он не ответит. Или ответит так, что лучше бы не спрашивала.
— Когда? — тихо спросила я.
— Послезавтра.
— Так скоро?
Он кивнул.
— Я бы взял тебя с собой, — сказал он. — Но это не тот случай.
— Я понимаю.
Я не понимала. Я вообще ничего не понимала в его работе. Но научилась не задавать вопросов, на которые не получу ответа.
— Ты будешь одна, — продолжал он. — Справишься?
— Илья, мне не пять лет, — улыбнулась я. — Я могу пожить одна девять дней.
— Я не про это.
Он встал, подошёл ко мне, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Ты никуда не ходишь одна поздно вечером. Никого не впускаешь в квартиру. Если что-то случится — звони мне. В любое время. Поняла?
— Поняла, — ответила я.
— Я серьёзно, Марьяна.
— Я тоже серьёзно. Всё будет хорошо.
Он смотрел долго. Потом поцеловал — коротко, жёстко, почти больно. Как будто хотел оставить след. Чтобы я помнила.
⸻
Послезавтра наступило слишком быстро.
Утро было серым, холодным. Я стояла у окна, смотрела, как он собирается. Чёрный дорожный костюм, кожаная куртка, сумка через плечо. Взгляд — сосредоточенный, тяжёлый. Он уже не здесь. Мыслями — там, куда едет.
— Такси? — спросила я.
— Нет, — ответил он, даже не обернувшись. — На машине.
— Один? Девять часов за рулём?
— Бывало и дольше.
Я подошла к нему. Хотела обнять, но он отстранился — мягко, но решительно.
— Не надо, — сказал он. — Я не выношу прощаний.
Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Убрала руки за спину. Сделала шаг назад.
— Тогда... удачи.
Он посмотрел на меня. Внимательно. Так, будто запоминал каждую чёрточку.
— Ты меня проводишь? — спросил он.
— Ты же сказал — не надо.
— Передумал.
Я вышла за ним.
На парковке стоял его чёрный Мерседес — низкий, злой, хищный. Идеально вымытый, блестел под серым небом. Илья бросил сумку на заднее сиденье, сам сел за руль. Не хлопнул дверью — закрыл аккуратно, плотно.
Завёл двигатель.
Мотор зарычал — низко, мощно, как зверь перед прыжком.
Он опустил стекло.
— Иди в дом, — сказал. — На улице холодно.
— Посмотрю, как ты уедешь.
— Упрямая.
— Твоими стараниями.
Он усмехнулся. Коротко. Одними уголками губ.
Потом посмотрел на меня — серьёзно, почти сурово.
— Девять дней, — сказал он. — И я вернусь.
— Я буду ждать.
— Знаю.
Он нажал на газ.
Мерседес сорвался с места — плавно, но быстро. Я смотрела вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом. Слышала, как затихает рёв мотора. Как возвращается тишина.
Холодный ветер дул в лицо. Я стояла босиком на холодном асфальте — выбежала без тапочек, не подумала.
Но не чувствовала холода.
Только пустоту.
Я вернулась в квартиру.
Закрыла дверь.
Прислонилась к ней спиной и сползла на пол.
Девять дней.
Я не знала, как я их переживу.
Но я знала одно: он вернётся. Он обещал.
А Илья не бросает слов на ветер.
⸻
Первый день я продержалась.
Убралась. Сходила в магазин. Приготовила ужин — на одного, но всё равно накрыла на двоих. По привычке.
Ночью лежала на его стороне кровати. Подушка хранила запах его геля для душа и табака. Я зарылась в неё лицом и закрыла глаза.
Телефон пиликнул.
«Доехал. Всё нормально».
Я ответила: «Спокойной ночи».
Через минуту: «Спокойной ночи, Марьяна».
Ни «скучаю», ни «береги себя». Но мне хватило.
⸻
На третий день я поймала себя на том, что смотрю на парковку из окна. Как будто его машина могла появиться там раньше срока.
Дура.
Я знала, что он не вернётся. Но всё равно смотрела.
Алиса позвала гулять. Я отказалась. Сказала, что болею. На самом деле просто не могла выйти из квартиры. Потому что здесь — он. Даже в его отсутствие. Стены помнили его шаги. Кресло помнило его тело. Кухня помнила, как он пил кофе по утрам.
А я помнила всё.
И от этой памяти становилось и больно, и сладко одновременно.
⸻
На пятый день я позвонила ему сама.
Не выдержала.
Он ответил после второго гудка.
— Что-то случилось? — голос напряжённый, быстрый.
— Нет. Просто... хотела услышать твой голос.
Молчание.
— Я скоро вернусь, — сказал он. — Через четыре дня.
— Это вечность.
— Не преувеличивай.
— Я скучаю, Илья.
Пауза стала длиннее.
— Я тоже, — наконец сказал он. — Но я должен закончить здесь.
— Я знаю. Прости, что отвлекаю.
— Ты не отвлекаешь. Ты... — он замолчал, словно подбирал слова. — Ты — причина, по которой я хочу вернуться.
Я замерла.
— Правда?
— Я не говорю того, что не имею в виду.
Я улыбнулась. Впервые за пять дней.
— Тогда возвращайся скорее.
— Постараюсь.
Он повесил трубку.
А я ещё долго сидела с телефоном в руке, смотрела на его имя и улыбалась.
———
Восьмой день. Утро.
Конверт лежал в почтовом ящике — белый, плотный, без обратного адреса. Я открыла его на лестнице, дрожащими пальцами. Внутри — листок бумаги и маленькая веточка сухоцвета. Адрес. И несколько слов, напечатанных на принтере: «Приезжай. Тебе нужно это увидеть».
Я перечитала раз пять. Адрес вёл за город. К реке. Я никогда там не была. Илья никогда не говорил об этом месте.
Я набрала его номер. Тишина. Не берёт. Написала: «Что происходит?». Прочитала — и не отправила. Потому что вдруг испугалась ответа.
Собралась за десять минут. На такси доехала до указанного места. Дорога заняла около часа. За окном проплывали серые дома, потом поля, потом лес. Я сжимала в руке листок и чувствовала, как внутри разрастается странное, липкое беспокойство.
— Дальше только пешком, — сказал водитель, останавливаясь у лесополосы.
Я вышла. Пошла по тропинке, петляющей между сосен. Пахло хвоей и влажной землёй. Где-то вдалеке слышались голоса — не разобрать, чьи.
Я вышла на поляну и замерла.
Река. Широкая, спокойная, серебристая под апрельским солнцем. На берегу — арка. Свадебная арка. Увитая белыми цветами и лёгкой тканью, которая колыхалась от ветра. Ряды стульев с белыми бантами. Музыканты настраивают инструменты. Люди — много людей — в светлых нарядах, с цветами, с улыбками.
Я не понимала.
Свадьба? Здесь? Сегодня?
Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Кто-то из гостей обернулся, посмотрел на меня с любопытством. Я не знала этих лиц. Ни одного.
— Марьяна? — ко мне подошла женщина в бейджике — организатор. — Вы гостья?
— Я... — я не знала, что ответить. — Меня пригласили.
Она улыбнулась, кивнула на свободные места в первом ряду.
— Тогда проходите. Скоро начнётся.
Я села. Стул был холодным. Руки дрожали. Я оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, где я, что здесь происходит, зачем меня позвали.
А потом я увидела его.
Илья.
Он стоял у арки. В чёрном костюме — идеально сидящем, дорогом. Волосы уложены назад. Лицо — напряжённое, бледное. Таким я его никогда не видела.
Он посмотрел в зал.
Наши глаза встретились.
Я видела, как он изменился в лице. Как расширились зрачки. Как дёрнулась его рука — будто он хотел сделать шаг ко мне.
— Нана, — его голос — я услышала, хотя между нами были ряды стульев, музыка, чужие люди. — Подожди.
Я не двигалась.
Из леса выходила она.
Белое платье, длинная фата, цветы в руках. Блондинка. Красивая. Чужая.
Она улыбалась. Шла к арке. К нему.
Но Илья не смотрел на неё.
Он смотрел на меня.
— Нет, — сказал он. Громко. Так, что музыка дрогнула.
Невеста замерла. Гости затихли.
— Илья? — её голос растерянный, испуганный.
Он сделал шаг от арки. Ко мне.
— Марьяна, это не то, что ты думаешь, — сказал он. Голос — хриплый, сломанный. Я никогда не слышала его таким.
Я встала.
— Не надо, — прошептала я.
— Выслушай меня.
— Не надо, Илья.
Я попятилась. Стул упал. Кто-то охнул.
— Марьяна, — он двинулся ко мне. Быстро. Решительно. — Пожалуйста. Дай мне объяснить.
— Что тут объяснять? — мой голос сорвался. — Ты женишься. На другой. А я... я даже не знала.
— Это не свадьба, — сказал он. — Это...
— Илья! — крикнула невеста. — Ты что делаешь?
Он не обернулся.
— Подожди, — бросил он ей. И снова ко мне: — Это не свадьба. Это спектакль. Представление. Для... для людей, которым нужно это видеть.
Я не верила.
Не могла верить.
— Ты врёшь, — сказала я. — Я видела кольца. Видела арку. Видела её в платье.
— Всё ненастоящее, — он почти кричал. — Марьяна, клянусь. Это часть работы. Это... чёрт, я не могу сейчас всё объяснить. Но это не то, что ты думаешь.
— А что я должна думать? — слёзы текли по щекам, я не вытирала. — Что ты решил поиграть в жениха? Что я должна сидеть в первом ряду и хлопать?
— Нет. Ты должна верить мне.
Он протянул руку.
Я смотрела на его ладонь — широкую, сильную, ту, которая гладила меня по лицу, сжимала мои пальцы, держала, когда мне было страшно.
— Пожалуйста, — сказал он. — Не уходи.
Я сделала шаг назад.
— Марьяна.
Ещё шаг.
— Я не могу, — прошептала я.
И побежала.
Я слышала, как он кричит моё имя. Как топают по траве его ботинки. Как гости ахают, как музыка замолкает, как кто-то плачет — может быть, та девушка в белом платье.
Но я не оборачивалась.
Я бежала по тропинке, по которой пришла. Мимо сосен, мимо мокрой земли, мимо всего, что было между нами.
Слёзы застилали глаза. Я спотыкалась, падала, вставала, бежала дальше.
— Марьяна, стой! — его голос сзади. Близко. Слишком близко.
Я выбежала на дорогу. Рукой остановила первую машину.
— Пожалуйста, — задыхаясь, — увезите меня отсюда.
Водитель — мужчина лет сорока — открыл дверь, не задавая вопросов.
Я прыгнула на сиденье.
— Марьяна! — Илья выбежал из леса. Растрёпанный, в чёрном костюме, который был безупречным ещё пять минут назад. — Не уезжай! Дай мне всё объяснить!
Я закрыла дверь.
— Поехали, — сказала водителю.
Машина тронулась.
Я смотрела в зеркало заднего вида. Илья бежал за нами. Кричал что-то — ветер уносил слова.
Потом он остановился.
Схватился за голову.
Упал на колени прямо на дорогу.
Я отвернулась.
Закрыла лицо руками.
И завыла — громко, страшно, как раненый зверь.
Потому что внутри меня разрывалось что-то главное.
То, что я называла любовью.
То, во что верила.
То, ради чего потеряла всё.
Он говорил, что это ненастоящее.
Но боль была настоящей.
Самой настоящей в моей жизни.
Я не помнила, как доехала до города. Как зашла в квартиру. Как разулась, прошла на кухню.
Просто в какой-то момент я уже сидела на полу, прислонившись спиной к холодильнику, и смотрела в одну точку.
Телефон разрывался.
Илья звонил. Снова. Снова. Снова.
Экран загорался, я смотрела на его имя, на фотографию, где он улыбается — я сделала её в Париже, — и не отвечала.
Не потому, что не хотела. А потому, что не знала, что сказать.
Что я скажу? «Ты меня предал»? Он скажет: «Это ненастоящее». «Ты сделал мне больно»? Он скажет: «Я хотел объяснить». «Я не верю тебе»? А если он говорит правду?
Я закрыла лицо руками.
В голове было пусто. И одновременно — слишком много всего.
Я вспоминала его лицо, когда он увидел меня у арки. Испуг. Не холодность. Не безразличие. Испуг.
Он не ждал меня там.
Или ждал? Конверт... кто прислал конверт? Если не он, то кто? Зачем?
Вопросов было больше, чем ответов.
Я подняла трубку только на двадцатый звонок. Не потому, что решила. Просто пальцы сами нажали «ответить».
— Марьяна, — его голос. Хриплый, сломанный. Я никогда не слышала Илью таким. — Ты где?
— Дома, — сказала я. Голос был чужим. Будто говорил кто-то другой.
— Не уходи. Пожалуйста. Я еду.
— Не надо.
— Марьяна...
— Не надо, Илья. Я не хочу тебя видеть.
— Выслушай меня. Хотя бы дай объяснить.
— Что объяснять? — я сжала телефон так, что пальцы побелели. — Ты стоял под венцом. С другой. В костюме жениха. Что бы это ни было — это уже сказало всё.
— Это не то, что ты думаешь, — повторил он. Как заклинание. — Это работа. Операция. Я не могу рассказать детали, но клянусь тебе...
— Не клянись, — перебила я. — Пожалуйста. Не сейчас.
Он замолчал.
Я слышала его дыхание. Тяжёлое, прерывистое.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Только тебя. Это никогда не было по-настоящему.
— Тогда почему ты не сказал мне? — спросила я. И голос дрогнул. — Почему ты уехал, ничего не объяснив? Почему я узнаю о твоей «работе» из конверта, который мне кто-то подсунул?
— Потому что я не мог, — ответил он. — Это опасно. Если бы они узнали, что у меня есть кто-то...
— Кто — они?
— Не спрашивай.
— Илья, я имею право знать!
— Не сейчас, — сказал он. — Пожалуйста. Дай мне приехать. Я всё расскажу. Всё, что смогу.
Я молчала.
Смотрела на стену. На гирлянды, которые так и висели с Нового года. На его кружку на столе. На плед, которым мы укрывались вместе.
— Марьяна, — позвал он. — Ты здесь?
— Я не знаю, — честно сказала я. — Я не знаю, что мне теперь делать.
— Доверься мне.
— Я доверяла. А ты уехал. И устроил... это.
— Это не моя идея, — сказал он глухо. — Меня заставили.
— Кто?
Снова молчание.
— Я не могу ответить на этот вопрос, — наконец сказал он. — Но я отвечу на другие. Когда приеду.
— Не приезжай сегодня, — попросила я.
— Марьяна...
— Я не готова. Просто... дай мне время.
Он долго молчал.
— Сколько? — спросил он.
— Не знаю.
— Я не могу ждать. Я сойду с ума.
— А я уже сошла, — ответила я. — Когда увидела тебя с ней. В белом платье. Под аркой.
— Это была не она, — сказал он. — Это была ты. В моей голове. Всегда ты.
Я зажмурилась.
Слёзы снова потекли по щекам.
— Не говори так, — прошептала я. — Это делает только больнее.
— Я не хочу делать больно. Я хочу быть с тобой.
— Тогда почему ты не со мной сейчас?
— Потому что я не могу. Потому что если я приеду сейчас — я разрушу всё, что строил. И тебя втяну в это. А я не хочу, чтобы ты пострадала.
— Я уже страдаю, Илья.
— Знаю, — ответил он. — Прости.
Я повесила трубку.
Потому что если бы я слушала ещё секунду — я бы сдалась. Попросила приехать. Забыла про всё. Прижалась к нему и поверила, поверила, поверила.
Но я не могла.
Не сейчас.
Я сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в окно.
Солнце садилось. В комнате становилось темно.
Я не включала свет.
Не ела. Не пила.
Просто сидела.
Думала.
Что мне теперь делать?
Вернуться к родителям? Сказать: «Вы были правы, он опасен, он сделал мне больно»? Услышать от отца «я же говорил»? Увидеть мамины слёзы?
Остаться здесь? Ждать его объяснений? Поверить, что это была работа? А если нет? Если завтра он снова уедет? Если эти «командировки» — на самом деле другая жизнь? Жена? Дети?
Мысли разрывали голову.
Опять звонит.
Я сбросила звонок. Не потому, что хотела сделать больно. А потому, что если бы я услышала его голос ещё раз — я бы сдалась. А сдаваться было нельзя. Не после того, что я видела.
Телефон снова засветился. Илья. Я нажала «отклонить». Потом ещё раз. И ещё. Через минуту пришло сообщение: «Марьяна, пожалуйста, ответь. Я сейчас приеду».
Я не ответила.
Встала с пола. Ноги затекли, но я не чувствовала боли. Только пустоту. Огромную, высасывающую пустоту внутри.
Я прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала свою сумку — ту, с которой приехала сюда полгода назад. Маленькую, чёрную, почти пустую тогда. Теперь она была полна вещами, которые стали моими. Но не моими. Нашими.
Я складывала молча. Джинсы, свитера, бельё, зарядка. Паспорт — дрожащими руками нашла в ящике стола. Карточки. Деньги — немного, но хватит на первое время.
Не брала подарки. Не брала платье, которое он купил в Париже. Не брала кольцо с маленьким камнем. Оставила на тумбочке. Рядом с его часами.
Я не писала записку. Что писать? «Прости»? За что? «Я люблю тебя»? Уже нет. Не знаю. «Не ищи меня»? Он всё равно будет искать.
В прихожей я надела пальто, завязала волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, распухший нос, трясущиеся губы. Я не узнавала себя.
Ключи от квартиры положила на полку. Туда, где они лежали раньше, когда я была гостьей. Теперь я снова гостья. Или уже никто.
Я вышла.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.
Я не обернулась.
На улице было холодно. Вечерний ветер бросал в лицо мелкий дождь со снегом. Я подняла воротник, зашагала к остановке.
Не к метро. Не к такси. Туда, где меня не найдут сразу.
Автобус пришёл через пять минут. Я села у окна, положила сумку на колени, сжала лямку так, что побелели костяшки.
Город проплывал за стеклом. Знакомые улицы, знакомые дома. Тот самый магазин, где мы покупали продукты. Та самая кофейня, где он впервые взял меня за руку. Тот самый парк, где мы гуляли весной.
Я смотрела и не плакала.
Слёзы кончились. Осталась только тупая, ноющая боль в груди.
На вокзале я купила билет. Ближайший поезд. Не важно куда. Главное — подальше.
В кассе спросили: «До какого города?»
Я назвала первый, который пришёл в голову. Тот, где жила бабушка. Маленький городок за тысячу километров отсюда. Туда, где меня никто не найдёт. Даже Илья.
Поезд отправлялся через час.
Я сидела в зале ожидания, сжимая в руке билет, и смотрела на экран телефона. Сорок семь пропущенных. Тридцать два сообщения.
«Марьяна, ответь».
«Я приехал. Тебя нет дома. Где ты?»
«Пожалуйста, не делай этого».
«Я всё объясню».
«Марьяна».
«МАРЬЯНА».
Последнее: «Ты нужна мне. Я не выживу без тебя».
Я выключила телефон.
Сунула его в карман пальто.
И пошла на перрон.
Поезд тронулся. Я смотрела на проплывающие за окном огни города, который стал моим домом. Который перестал им быть за один день. За один час. За одно мгновение у реки, под свадебной аркой.
Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, что будет завтра. Не знала, смогу ли когда-нибудь простить его. Или хотя бы понять.
Но знала одно: сейчас я не могу быть рядом с ним. Потому что если останусь — сломаюсь. А я не хочу ломаться. Не из-за него. Не из-за любви, которая оказалась слишком сложной. Слишком болезненной. Слишком чужой.
Вагон покачивало. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялась компания. А я сидела у окна, смотрела в темноту и чувствовала, как с каждым километром между нами становится больше.
Илья остался там.
А я ехала в никуда.
Без него. Без дома. Без надежды.
Просто ехала.
Потому что не знала, что ещё делать.
Я сидела в купе одна. Повезло — соседка вышла на какой-то станции, и теперь я была предоставлена самой себе. Ночь. За окном темнота, редкие огни проплывающих мимо деревень. Поезд мерно стучал колёсами, укачивая, усыпляя. Но я не спала.
Телефон я включила только через три часа после отправления.
Экран загорелся, и я увидела цифру: 112 пропущенных. 67 сообщений. Ещё несколько — в мессенджерах, которых я не открывала.
Я зашла в чат с Ильёй.
Последнее сообщение: «Я сойду с ума, Марьяна. Пожалуйста, дай мне шанс объяснить».
Я смотрела на эти слова. На его имя. На фотографию, где он улыбается — я сама её поставила, когда мы были счастливы. Когда я верила, что он мой. Что мы — навсегда.
Я нажала «заблокировать».
Система спросила: «Вы уверены?»
Я нажала «да».
Потом удалила чат. Потом удалила его из контактов. Потом зашла в социальные сети — удалила отовсюду. Из друзей. Из подписчиков. Из закладок.
Чисто.
Как будто его не существовало.
Как будто этих полугода никогда не было.
Как будто я не просыпалась в его руках, не пила его кофе, не слушала его дыхание ночью.
Телефон стал тихим. Никаких уведомлений. Никаких «Марьяна, ответь». Никаких пропущенных.
Я смотрела на чистый экран и чувствовала, как внутри разрывается что-то живое.
Но я не заплакала.
Я не могла больше плакать.
Слёзы кончились там, на вокзале.
А может, ещё раньше — на берегу реки, когда он стоял под аркой в чёрном костюме и смотрел на меня чужими глазами.
Я убрала телефон в карман. Легла, свернувшись калачиком, укрылась своим пальто.
Поезд вёз меня в другой город.
В другую жизнь.
Туда, где его нет.
⸻
На станции меня встретила бабушка.
Я не предупреждала — просто позвонила из такси, когда до города оставалось полчаса.
— Марьяночка, внученька, — она обняла меня, прижала к себе. Пахло пирогами и старостью. — Какая же ты бледная. Нездоровится?
— Немного, — соврала я. — Устала с дороги.
— Пойдём, я тебя накормлю.
Бабушкин дом был тёплым, пахнущим деревом и травами, а главное чем то родным и забытым. Я выросла здесь каждое лето до шестнадцати лет. Каждый уголок был знакомым. Каждая трещинка на потолке.
Я чувствовала себя ребёнком.
И одновременно — столетней старухой.
Бабушка не задавала лишних вопросов. Она вообще никогда не лезла в душу. Покормила, уложила спать, поцеловала в лоб.
— Отдыхай, — сказала. — Поговорим завтра.
Я лежала в своей старой кровати, смотрела на знакомый потолок и слушала, как за окном шумит ветер.
Телефон был выключен.
Я не включала его уже несколько часов.
Илья не мог до меня дозвониться. Не мог написать. Не мог найти.
Я исчезла.
Как будто меня не существовало.
Как будто я была сном.
Может быть, так и есть.
Может быть, вся эта любовь — просто сон, который закончился самым страшным образом.
Я закрыла глаза.
И провалилась в темноту.
Без снов. Без мыслей. Без него.
⸻
Утром я проснулась от запаха блинов.
Бабушка хлопотала у плиты, напевала что-то старое, довоенное.
— Доброе утро, внученька, — улыбнулась она. — Выспалась?
— Доброе, — ответила я.
Я села за стол. Ела блины со сметаной. Пили чай с мятой. Разговаривала о погоде, о соседях, о том, что в этом году вишни будет много.
Ни слова об Илье.
Ни слова о том, почему я приехала без предупреждения.
Ни слова о следах от слёз на моём лице.
Бабушка была мудрой. Она знала: когда я буду готова — расскажу сама.
Я не была готова.
Может быть, не буду никогда.
После завтрака я вышла во двор.
Маленький сад, яблони, старая скамейка под рябиной. Я села, подставила лицо солнцу.
В кармане — телефон.
Я достала его. Включила.
Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного.
Потому что я заблокировала его. Потому что он не мог до меня достучаться.
Я сама отрезала все нити.
Сама закрыла все двери.
Сама уничтожила мост между нами.
И теперь сидела здесь, в тишине, и чувствовала, как боль потихоньку превращается в камень.
Тяжёлый. Холодный. Неподъёмный.
Но хотя бы не такой острой.
Я убрала телефон.
Закинула ногу на ногу.
И стала смотреть, как ветер качает ветки яблонь.
Он искал бы меня. Я знала.
Илья — не из тех, кто сдаётся.
Но я была далеко.
В городе, которого нет на картах, которые он знает.
У бабушки, которой нет в интернете.
Без следов. Без зацепок. Без права быть найденной.
Я исчезла.
И не хотела возвращаться.
Не сейчас.
Может быть, никогда.
Но пока — я просто сидела на скамейке, смотрела на яблони и училась дышать без него.