Глава 26

Квартира без неё — как выпотрошенная.

Я стою у окна, смотрю на серое утро, и чувствую, как внутри разрастается пустота. Такого не было никогда. Я привык быть один. Мне нравилось быть одному. Никто не трогает, не лезет в голову, не требует внимания.

Но сейчас я смотрю на диван, где мы лежали вместе, на плед, который хранит её запах, на чашку, из которой она пила чай — и меня накрывает.

Я хочу, чтобы она вернулась.

Сейчас.

Немедленно.

Телефон в руке. Я смотрю на наш чат. Последнее сообщение от неё: «Скоро вернусь».

Что значит «скоро»? Через час? Через два? Через день?

Я набираю: «Когда именно?».

Стираю. Не надо её душить. Сама сказала — на пару дней.

Я перечитываю наши сообщения. Её «Я тоже». «Скучаю». Мой «Жду».

Жду.

Я никогда никого не ждал. Всегда или забирал, или забывал. А теперь стою у окна, как пёс, и считаю минуты до её возвращения.

Это бесит.

Это пугает.

Я не хочу так зависеть. Но я не могу иначе.

Проходит час. Я выкуриваю три сигареты, хотя бросил год назад. Вкус мерзкий. Но руки заняты. Мысли не такие острые.

«Ты как?» — пишу я.

Она отвечает через пять минут. «Нормально. Гости. Мама накрывает стол».

«А ты?»

«А что я?»

«Ты скучаешь?»

Пауза. Длинная. Я смотрю на экран, как на бомбу замедленного действия.

«Очень», — наконец приходит.

Я выдыхаю. Сам не заметил, что задерживал дыхание.

«Я тоже. Невыносимо».

«Потерпи», — пишет она со смайликом.

Потерпи. Она просит терпеть. Как будто я могу.

Я звоню.

— Илья? — её голос тихий, она отошла от гостей, я слышу это по фону. — Всё нормально?

— Нет, — говорю я. — Не нормально. Ты далеко.

— Я у родителей...

— Ты далеко, — повторяю я. — Я хочу, чтобы ты была здесь.

— Илья, мы говорили...

— Я знаю, что мы говорили. — Я сжимаю телефон так, что трещит чехол. — Но я не умею ждать. Я не умею терпеть. Я хочу, чтобы ты вернулась. Сейчас.

— Не могу, — она вздыхает. — Не дави.

— А если я давлю? Что тогда?

— Тогда я повешу трубку.

— Не повесишь.

— Илья...

— Не повесишь, — повторяю я тише. Потому что знаю. Она не повесит. Она слишком мягкая. Слишком добрая. Слишком моя.

В трубке тишина.

— Я вернусь завтра, — говорит она. — Обещаю.

— Сегодня.

— Илья.

— Сегодня вечером.

— Я не могу. У нас ужин.

— Плевать на ужин.

— Не плевать. Это моя семья.

Я молчу. Потому что не могу спорить с этим. У меня нет права отбирать у неё семью. Даже если я хочу, чтобы она принадлежала только мне.

— Хорошо, — выдавливаю я. — Завтра.

— Спасибо, — шепчет она. — Ты молодец.

— Не надо меня хвалить, как ребёнка.

— А как надо?

— Просто вернись.

— Вернусь.

— Если не вернёшься...

— Знаю, — перебивает она. — Найдёшь.

Я закрываю глаза. Представляю её лицо. Улыбку. Глаза, которые смотрят на меня без страха. Как она гладила меня по лицу. Как шептала «останься».

— Марьяна, — говорю я.

— Мм?

— Ты моя.

— Твоя, — тихо отвечает она.

Я кладу трубку. Потому что если услышу ещё одно слово — сорвусь, сяду в машину, приеду к её родителям и заберу её. Прямо из-за стола. Прямо при всех.

Я не сделаю этого.

Но хочу.

И от этого желания у меня темнеет в глазах.

Я иду на кухню. Вижу мандарины, которые мы чистили вместе. Её чашку, которую она не помыла. Записку, которую я не заметил вчера — маленький листок на столе.

«С Новым годом, Илья. Спасибо, что ты есть».

Я сжимаю листок в кулаке.

Она не понимает, что делает со мной. Не понимает, какая сила просыпается во мне, когда я думаю о ней. Не понимает, что я готов сжечь всё — её семью, её прошлое, её сомнения — только чтобы она осталась.

Я не показываю это.

Но она чувствует.

Она всегда чувствует.

И всё равно возвращается.

Дура.

Моя дура.

Я убираю записку в ящик стола. Туда, где храню важное. Туда, куда никто не заглядывает.

И сажусь ждать.

Смотреть на дверь.

Считать часы.

Сходить с ума.

Потому что без неё — я не я.

И мне это не нравится.

Но изменить я ничего не могу.

Я ждал у окна.

С самого утра. С того момента, как она написала: «Я выезжаю». Это было в десять. Сейчас почти двенадцать. Дорога от её родителей — час, не больше. Значит, она задерживается.

Или передумала.

Или что-то случилось.

Или кто-то её уговорил остаться.

Мыслей — как осколков в голове. Каждая режет. Я сжимаю подоконник так, что пальцы белеют.

Телефон молчит.

Я не звоню. Не пишу. Я уже сказал всё вчера. Если она не приедет — я поеду сам. Но хочу верить, что не придётся.

Хочу верить ей.

Двенадцать ноль пять.

Я вижу её.

Она выходит из такси — в том самом пальто, в котором ушла вчера. С маленькой сумкой через плечо. Останавливается на минуту, смотрит на мой подъезд. Я знаю, что она не видит меня — я на третьем этаже, шторы приспущены. Но мне кажется, она смотрит прямо на меня.

Я отступаю от окна.

Не хочу, чтобы видела, как я ждал. Как стоял здесь почти два часа. Как чуть не сжёг всю кухню, когда решил приготовить кофе и забыл про него.

Дверной звонок.

Я открываю не сразу. Считаю до пяти. Делаю лицо — спокойное, равнодушное. То, которое умею.

Открываю.

Она стоит на пороге. Румяная с мороза. Снежинка тает на реснице. Смотрит на меня — и улыбается.

— Здравствуй, — говорит.

— Привет, — отвечаю я.

— Я скучала.

— Я заметил.

Она закатывает глаза — как всегда, когда я включаю режим «ледяной король». Переступает порог, снимает пальто, вешает на крючок. Всё медленно. Нарочито спокойно.

А у меня руки трясутся.

Я не трогаю её. Не бросаюсь обнимать. Стою и смотрю. Как она проходит в комнату, как оглядывается — квартира та же, но без неё была другой. Как подходит к ёлке, поправляет игрушку.

— А ты убирался, — замечает она.

— Нет.

— Посуда чистая.

— Это я помыл.

— Ну вот, — улыбается. — Значит, убирался.

Она поворачивается ко мне. Делает шаг. Ещё один. Останавливается в шаге.

— Илья, — тихо говорит. — Ты меня не обнимешь?

Я молчу.

— Я приехала. Как обещала.

— С опозданием, — хрипло говорю я.

— На двадцать минут. Потому что мама просила остаться на обед. Я отказалась. Сказала, что у меня дела.

— Какие дела?

— Ты, — просто отвечает она.

Я ломаюсь.

Не выдерживаю.

Шаг вперёд — и я прижимаю её к себе так, что она охает. Вжимаю лицо в её волосы. Вдыхаю — пахнет снегом, мандаринами, домом. Не моим. Но теперь — нашим.

— Я с ума схожу, — шепчу я ей в макушку. — По-настоящему.

— Знаю, — её голос приглушён моей грудью. — Я тоже.

— Не уезжай больше.

— Илья...

— Никогда, — я сжимаю её сильнее. — Я не могу без тебя. Не хочу.

Она молчит. А потом её руки поднимаются, обнимают меня в ответ — крепко, уверенно.

— Я не буду, — тихо говорит она. — Обещаю.

Я не верю в обещания. Я знаю, что жизнь — это не сказка. Что она уйдёт, когда увидит меня настоящим — не тем, кто ждёт у окна, а тем, кто ломает двери, когда не открывают.

Но сейчас — сейчас я верю.

Потому что хочу верить.

— Иди сюда, — говорю я и тяну её к дивану.

— Ты меня завалишь? — смеётся она.

— Возможно.

— Илья!

— Я соскучился, — рычу я. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда тебя не было?

— Расскажи.

— Нет. Покажу.

Я укладываю её на диван, накрываю собой. Целую — жадно, голодно, так, чтобы запомнила. Чтобы знала, что за двадцать минут опоздания она будет расплачиваться поцелуями, объятиями, словами «я здесь, я никуда не ушла».

Она смеётся мне в губы.

— Ты сумасшедший.

— Твоими стараниями.

— Я тебя такой сделала?

— Ты меня сломала, — поправляю я. — И теперь собирай обратно. Если сможешь.

Она смотрит мне в глаза. Серьёзно. Спокойно.

— Не буду собирать. Мне нравится таким.

— Сумасшедшим?

— Моим, — говорит она. — Сумасшедшим, но моим.

Я замираю.

Смотрю на неё — самую важную, самую опасную для меня.

— Твоим, — повторяю я. И чувствую, как это слово заполняет пустоту, которая была внутри всегда.

Мы лежим на диване. За окном — снег. Гирлянды не горят — сейчас день, они не нужны.

Я обнимаю её и чувствую, как моя одержимость становится не проклятием, а единственным смыслом.

Она вернулась.

И теперь я никогда её не отпущу.

Переезд не был её решением.

Я просто сказал: «Ты будешь жить у меня». Не спросил. Не предложил. Поставил перед фактом. Марьяна тогда долго молчала — смотрела на меня своими большими глазами, в которых читалось всё: страх, сомнение, желание согласиться и желание возразить одновременно.

— А если родители узнают? — тихо спросила она.

— Не узнают.

— Илья, мой отец...

— Я знаю, что твой отец, — перебил я жёстче, чем планировал. — Он считает меня опасным. Он прав. Но это не значит, что я позволю ему решать, где тебе жить.

Она тогда сжала губы, отвела взгляд. Я видел, как она борется сама с собой. И знал, что она скажет «да». Потому что она всегда говорит «да». Потому что не может отказать. Потому что боится меня — не физически, а тем, как сильно я влияю на её жизнь.

— Хорошо, — прошептала она. — Я перееду.

Я не сказал «спасибо». Я просто обнял её. Крепко. Так, чтобы поняла: это не вопрос выбора. Это необходимость. Я не мог больше ждать, пока она будет возвращаться в общежитие, где у неё своя жизнь, свои подруги, свои секреты от меня.

Она должна быть здесь.

Под моим контролем.

Под моими руками.

⸻

Первые дни после переезда были странными.

Марьяна ходила по квартире на цыпочках, будто боялась, что я передумаю. Складывала свои вещи в шкаф — аккуратно, почти незаметно. Я смотрел на её платья рядом со своими рубашками и чувствовал удовлетворение. Глубокое, животное.

— Ты звонила родителям? — спросил я однажды вечером.

Она сидела на диване с телефоном в руках. Бледная.

— Мама звонила. Я сказала, что в общаге. Что всё хорошо.

— А отец?

— Ещё не звонил, — она сглотнула. — Но он может приехать. Иногда приезжает без предупреждения.

— И что ты скажешь, если приедет?

— Не знаю, — честно ответила она. — Скажу, что ушла в библиотеку. Или к подруге.

Я подошёл к ней. Взял телефон из её рук, отложил в сторону.

— Ты боишься его?

— Он мой отец, — тихо сказала она. — Он хочет как лучше.

— Он хочет, чтобы ты была подальше от меня, — поправил я. — Он прав. Но это не изменит того факта, что ты здесь.

Она посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах — страх пополам с чем-то тёплым.

— Ты не отпустишь меня?

— Нет, — ответил я. — Никогда.

Она кивнула. Как будто ждала этого ответа. Как будто он её успокоил.

⸻

Мы живём вместе почти месяц.

Она уже не ходит на цыпочках. Оставляет свои книги на журнальном столике. Занимает ванную на час. Смеётся, когда я ворчу.

Но каждый звонок родителей превращает её в прежнюю Марьяну — напряжённую, испуганную, готовую врать.

Вчера вечером она разговаривала с мамой. Я сидел рядом, слышал голос в трубке — тёплый, обеспокоенный.

«Ты похудела, дочка», — сказала мать.

«Это я спортом занимаюсь», — ответила Марьяна и посмотрела на меня. Я усмехнулся. Спортом. Можно и так назвать.

«Приезжай в выходные, — продолжала мать. — Отец спрашивает. Скучает».

Она замерла. Потом тихо сказала: «Хорошо, приеду».

Положила трубку и долго сидела неподвижно.

— Я не хочу туда ехать, — прошептала она.

— Не езди.

— Не могу. Он обидится.

— Илья, ты не понимаешь... — Она замолчала, подбирая слова. — Он чувствует. Он всегда чувствует, когда я вру. Если я не приеду — он поймёт, что что-то не так. Приедет сам. И найдёт меня.

Я сжал челюсть.

— Пусть найдёт.

— Илья, пожалуйста, — она взяла меня за руку. — Не надо конфликтов. Дай мне самой.

— Я не даю тебе врать, — жёстко сказал я. — Я даю тебе выбирать. Хочешь ехать — поезжай. Но знай: я тебя не отпускаю. Ты возвращаешься.

— Я вернусь, — пообещала она. — Всегда возвращаюсь.

Я поцеловал её. Грубо. Собственнически. Так, чтобы помнила, чья она. Даже там, в родительском доме. Даже под взглядом отца, который ненавидит меня, даже не зная лично.

Она уезжает завтра утром.

На два дня.

Я уже считаю часы до её возвращения.

И знаю: если она не вернётся — я приеду сам.

И мне плевать, что подумает её отец.

Плевать, что он обо мне знает.

Она моя.

И никто — слышишь, никто — не заберёт её у меня.

Я возвращалась домой с тяжёлым сердцем. Илья не хотел меня отпускать — я чувствовала это по тому, как он сжал мою руку на прощание, как долго смотрел вслед, когда такси отъезжало. «Возвращайся», — сказал он. Не спросил. Потребовал.

Я кивнула и уехала.

Родительский дом встретил меня запахом пирогов и маминым волнением. Она суетилась вокруг, накладывала еду, расспрашивала про учёбу, про здоровье. Я отвечала односложно, боясь сказать лишнее. Отец сидел в кресле, листал газету — не поднял головы, когда я вошла. Только бросил короткое: «Приехала».

— Приехала, — ответила я.

Он знал. Я поняла это не сразу. Сначала — только напряжение в воздухе, тяжёлое, как перед грозой. Потом — мамин взгляд, испуганный, виноватый. Она что-то сказала. Или он сам догадался. Не знаю. Но к вечеру грянул гром.

— Где ты живёшь на самом деле? — спросил он. Без предисловий. Холодно. Так, что у меня кровь застыла в жилах.

Я замерла с чашкой в руках.

— В общежитии, — ответила я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Врёшь, — отец отложил газету. Встал. Он крупный, тяжёлый — когда поднимается, земля под ним будто прогибается. — Я звонил в деканат. Ты там не появляешься уже месяц. Где ты живёшь, Марьяна?

Мама стояла в дверях, прижимала руки к груди. Её лицо было белым.

— Папа, я...

— С этим? — перебил он. — С Ильёй? Ты живёшь с ним?

Я не знала, как он узнал имя. Может быть, искал. Может быть, кто-то сказал. Может быть, просто чувствовал — отцовское чутьё, которое нельзя обмануть.

— Да, — выдохнула я. — С ним.

Всё, что было дальше — как в кошмаре.

Он кричал. Я никогда не видела отца таким. Он всегда был сдержанным, холодным, рассудительным. Но сейчас его трясло. Кулаки сжимались. Голос поднимался так, что, наверное, слышали соседи.

— Ты понимаешь, с кем связалась?! — он почти рычал. — Я навёл справки! Этот человек — не для тебя! Он опасен! У него криминальное прошлое, он связан с такими людьми, что ты даже представить не можешь!

— Откуда ты знаешь? — прошептала я.

— Я отец, — он ударил кулаком по столу, чашки подпрыгнули. — Я обязан знать, с кем моя дочь делит постель!

Я заплакала. Не от страха. От бессилия. От того, что он прав — я и сама знала, что Илья не святой. Но он не понимал другого. Он не видел того, что видела я.

— Он не такой, — попыталась я.

— Какой? — отец наклонился ко мне. — Объясни. Какой он? Заботливый? Нежный? Ты думаешь, он тебя любит? Он не умеет любить, Марьяна. Он умеет брать. Контролировать. Забирать себе. И ты — очередная его игрушка.

— Неправда, — мои слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. — Он изменился...

— Люди не меняются, — отрезал отец. — Он останется таким же. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что потеряла себя. Что у тебя нет ни друзей, ни семьи, ни будущего. Только он. И его стены.

Мама заплакала. Тихо, всхлипывая в ладони.

— Доченька, — прошептала она. — Мы боимся за тебя.

Я смотрела на них. На отца — красного от гнева, на мать — сломленную горем. И чувствовала, как внутри меня разрывается что-то важное.

— Ты должна выбрать, — сказал отец. Голос осел, но сталь в нём не исчезла. — Или он. Или мы. Середины нет.

— Папа...

— Я не позволю ему разрушить нашу семью. Если ты уйдёшь к нему — не возвращайся. Поняла? Не возвращайся.

Я стояла посреди кухни, смотрела на них и не узнавала себя. Внутри — пустота. И одновременно — крик, который никто не слышал.

— Я люблю его, — сказала я. Голос дрожал, но слова были твёрдыми.

Отец отвернулся.

— Тогда уходи.

Я не помню, как собрала вещи. Не помню, как вышла из дома. Мама пыталась остановить — отец схватил её за руку, не пустил.

— Не смей, — сказал он ей. — Пусть идёт. Пусть узнает, чего стоит её любовь.

Я бежала. Не оглядываясь.

Слёзы душили меня.

Но в голове было только одно:

«Илья. Я еду к тебе. Только к тебе. И никуда больше».

Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, права ли.

Но выбора у меня не было.

Отец заставил выбирать.

И я выбрала.

Даже если это разобьёт мне сердце.