ГЛАВА 29.

28 февраля 1987 года. Брукфилд. Штаб, крыльцо. 6 часов 30 минут утра.

Февраль заканчивался, но не думал уступать. Снег лежал на крышах, на деревьях, на машинах — серый, плотный, пропитанный выхлопами и угольной пылью. Ночью подморозило, и к утру наст стал твёрдым, как бетон. Следы на снегу были чёткими, глубокими — каждое движение оставляло свой отпечаток, и эти отпечатки тянулись от крыльца к фургону, от фургона к калитке, от калитки к пустой улице.

Мотор фургона работал уже пятнадцать минут. Лиам прогревал двигатель тщательно — в такой мороз машина могла заглохнуть через полчаса пути, если не дать ей как следует протопиться. Из выхлопной трубы шёл густой белый пар, оседал на снегу, смешивался с утренним туманом. В салоне пахло бензином, прогретым пластиком и кожей — старыми сиденьями, которые помнили не одного пассажира. Из динамиков едва слышно играло радио, кто-то говорил о погоде, и голос диктора был таким же серым, как утро.

Эмма вышла на крыльцо первой.

Она была в той же куртке, что и осенью — потёртой, с оторванным карманом, который она так и не зашила. Левое плечо больше не болело. Оно ныло — глухо, на границе сна и яви, когда не поймёшь, то ли болит, то ли просто помнишь, что должно было болеть. Она поправила лямку рюкзака, и плечо отозвалось тупым, ноющим толчком. Эмма поморщилась и переложила рюкзак на правое плечо.

На крыльце было холодно. Она не замерзала — привыкла. Стояла, опершись плечом о перила, и смотрела на улицу. Фонари уже погасли, но солнце ещё не встало — только серая полоса на востоке, которая обещала день, но не обещала тепла. Дышать было трудно — мороз щипал ноздри, и каждый вдох отдавался в груди колючей болью. Она дышала через раз.

— Все в сборе? — спросил Артур, выходя следом. Он был в той же куртке, что и всегда — чёрной, с оторванным капюшоном, который так и не пришил. Рюкзак висел на одном плече, и он перекинул его на другое, проверяя баланс.

— Почти.

— Кого не хватает?

— Лизы.

Она задержалась в доме дольше всех. Стояла в своей комнате, смотрела на пустую кровать. Простыни сняли вчера, одеяло свернули и убрали в шкаф. На стене остались следы от скотча — там, где висели рисунки. Прямоугольники на выцветших обоях, как следы от картин, которые сняли и больше не повесят. Лиза не знала, вернётся ли. Не знала, застанет ли их на месте.

Она взяла блокнот — тот самый, с потрёпанной обложкой и выпадающими страницами. Проверила, на месте ли мелки. Белый, жёлтый, красный. Красный она берегла — осталось меньше половины, и она провела пальцем по его грани, чувствуя, как мел крошится под ногтем. Запасных не было.

— Лиза, — позвал Артур из коридора. — Пора.

— Иду.

Она вышла.

В прихожей стояли рюкзаки. Семь штук — чёрные, серые, один синий, Лизы. Она взяла свой, закинула на плечо. Правая рука — та, что была в гипсе — слушалась, но не полностью. Врачи сказали: полгода разработки, потом посмотрим. Лиза не ждала. Она просто делала то, что должна. Пальцы правой руки дрожали, когда она застёгивала лямку, и она сжала их в кулак, чтобы унять дрожь.

На крыльце собрались все. Артур, Макс, Дженни, Эмма, Лиам, Саша. И Лиза.

— По машинам, — сказал Артур.

Никто не двинулся.

— Что? — спросил он.

— Джек, — ответила Лиза.

— Он знает.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом развернулась и пошла к площади.

Джек сидел на скамейке у старого клёна. Той самой, где они встречались год назад, когда ещё не знали, кто такой Кроули, а особняк «Генезис» был просто заброшенным домом на холме. Скамейка была старой, с облупившейся краской, и снег лежал на ней неровным слоем, не тронутый ничьими руками. Он не спал — Джек никогда не спал. Смотрел на пустую улицу, на редкие окна, в которых загорался свет. Люди просыпались. Начинали свой день. Не знали, что где-то на краю города семеро подростков собираются на войну.

— Джек.

Он повернул голову. Его лицо было серым, как асфальт, глаза — почти белыми, с голубоватым оттенком, как у новорождённого. Кожа на руках потрескалась — не от мороза, от времени. Он не замечал. Снежинки падали на его волосы, на плечи, на колени, и не таяли. Он был холоднее снега.

— Мы уезжаем.

— Я знаю.

— Ты не пойдёшь.

— Не могу.

Она стояла перед ним, сжимая в левой руке блокнот. Снег скрипел под её ногами. Она хотела сказать что-то ещё — что он должен помнить, что она вернётся, что он не один. Но слова застряли в горле. Потому что он был один. И они все были одни.

— Я оставлю тебе рисунок.

— Какой?

— Наш. На холме.

— Зачем?

— Чтобы помнил.

Он не ответил. Она достала блокнот, вырвала страницу — ту, с семью фигурами и восьмым контуром. Бумага была тёплой от её пальцев, и на ней остались следы от карандаша — глубокие, вдавленные. Она положила ему на колени. Снег падал на бумагу, но не таял — Джек держал её, не глядя. Его пальцы легли на край листа, и бумага под ними стала холодной.

— До свидания, — сказала Лиза.

— До свидания.

Она не обняла его. Не могла. Он был слишком холодным. И слишком хрупким — как лёд, который треснет от прикосновения. Она повернулась и пошла обратно.

Не оглядывалась. Снег скрипел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Она считала шаги. Один, два, три. На десятом она остановилась. Хотела обернуться. Не обернулась. Пошла дальше.

На крыльце её ждали. Эмма курила — бросила в Лондоне, сорвалась вчера. Сигарета дрожала в пальцах, и дым поднимался вверх, смешиваясь с утренним туманом. Она затянулась глубоко, выпустила дым через нос.

— Всё? — спросил Лиам.

— Всё.

— Ты не попрощалась.

— Попрощалась.

— Он ответил?

— Он всегда отвечает.

Фургон стоял у крыльца, дверцы открыты. Внутри пахло бензином, кожей и холодом — тем самым, который не выветривается даже через час езды. Эмма села на переднее сиденье — ей было неудобно на втором ряду из-за плеча. Лиам за руль. Артур рядом — на пассажирское место не сел, остался сзади, с остальными.

— Ты чего? — спросил Макс.

— Так надо.

Он не объяснил. Просто сидел, сжимая в кармане железную монету, и смотрел в окно.

Дженни устроилась у окна, поджала ноги. Рюкзак поставила на колени, обняла. Бинты на ладонях были свежими — она перевязалась утром, хотя раны почти зажили. Привычка. Белый бинт ложился туго, ровно, и она чувствовала, как ткань стягивает кожу — успокаивающее давление. Пальцы правой руки чуть подрагивали, и она сжала их в кулак.

Саша села последней. Закрыла дверцу. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел. Она положила рюкзак на колени, застегнула куртку до подбородка.

— Все? — спросил Лиам.

— Все, — ответил Макс.

— Тогда поехали.

Фургон тронулся. Медленно, по заснеженной дороге, мимо дома, мимо гаража, мимо штаба, который уже не был штабом — просто домом, где жили чужие люди до них и будут жить после. Снег хрустел под колёсами, и этот звук был громким в утренней тишине.

Лиза смотрела в окно.

Улица пустая. Люди ещё спали. Только дворник скрёб лопатой асфальт у магазина на углу — старый, в телогрейке, не глядя на проезжающие машины. Он двигался медленно, размеренно, как будто делал это всю жизнь и не собирался останавливаться.

— Дворник, — сказала Лиза.

— Что? — спросил Макс.

— Ничего. Просто дворник.

— Он работает в воскресенье?

— В воскресенье не работают.

— Значит, он не дворник.

Лиза не ответила. Она смотрела на старика, на его лопату, на снег, который он сгребал в кучу. Он не поднял головы, когда фургон проезжал мимо. Может, не слышал. Может, не хотел слышать.

Фургон свернул на главную улицу. Там было больше машин — редких, но были. Молочный фургон, газель с овощами, такси, которое везло кого-то на вокзал. Обычное утро. Нормальное.

Эмма смотрела на дорогу. Снег по краям, колея, редкие лужицы, которые не замёрзли — соль, наверное, разбросали вчера. На обочине стоял человек с собакой — пёс нюхал сугроб, хозяин ждал. Они не смотрели на фургон.

— Нам нужно на трассу, — сказала она.

— Знаю, — ответил Лиам.

— Ты не туда свернул.

— Я знаю дорогу.

— Она короче?

— Она безопаснее.

— Кого ты боишься?

— Никого. Просто привык.

Она не спросила, к чему. Отвернулась к окну. За стеклом проплывали дома — серые, деревянные, с почерневшими от времени крышами. Кто-то уже топил печь — из трубы шёл дым, и он смешивался с туманом, делая утро ещё более серым.

Макс смотрел на свои руки. На нож в кармане — он положил его туда утром, когда собирался. Проверил, на месте ли. На месте. Он сжал рукоять через ткань куртки — холодный металл, привычный вес. Он вспомнил мать. Как она стояла у плиты, когда он уходил — не сказала ни слова, только кивнула. Она не просила его остаться. Не плакала. Она давно научилась не просить.

— Ты звонил ей? — спросила Дженни, будто прочитав мысли. Её голос был тихим, почти шёпотом.

— Вчера.

— Что сказала?

— Сказала, чтобы я вернулся.

— И ты?

— Сказал, что постараюсь.

— Этого достаточно.

— Не для неё.

Он отвернулся к окну. За стеклом тянулись поля — белые, пустые, с редкими деревьями, которые стояли как часовые, охраняющие пустоту.

Дженни смотрела на его затылок. Хотела сказать что-то ещё. Не нашла слов. Просто положила руку на его плечо — легко, почти невесомо. Он не отодвинулся.

Лиам вёл машину ровно, без рывков. Не гнал — спешить было некуда. Самолёт через четыре часа, аэропорт в сорока минутах. Он рассчитал время. На приборной панели мигала лампочка — бензин на исходе, но до заправки ещё было десять минут. Он не сбавлял скорость.

Артур сидел на заднем сиденье, сжимая в кармане железную монету. Металл нагрелся от тела — или от нервов. Он не знал. Он думал об отце. О том, что не увидит его. Может, никогда. Может, завтра. Он не знал. Он сжал монету сильнее — края впились в ладонь, и боль была почти приятной. Она напоминала, что он ещё жив.

— Артур, — позвала Лиза.

— М?

— Ты взял билет?

— Какой?

— Тот. Жёлтый.

— Взял.

— Зачем?

— На память.

— Он не для памяти.

— А для чего?

— Для напоминания.

Он не ответил. Она отвернулась к окну.

Фургон выехал на трассу. Дорога была пустой — только редкие фуры, которые шли в сторону города, и одна легковушка, обогнавшая их на опасной скорости. Она пронеслась мимо, оставляя за собой облако снежной пыли, и скрылась за поворотом.

— Лихач, — сказал Лиам.

— Догони, — ответила Эмма.

— Не надо.

— Почему?

— Не наша война.

Она усмехнулась.

— Скоро наша.

Он не ответил.

Через полчаса они были в аэропорту. Маленькое здание из стекла и бетона, построенное в шестидесятых и не ремонтированное с тех пор. Внутри пахло кофе, дешёвым освежителем и чужими чемоданами. Пол был выложен плиткой, которая потрескалась у входа, и на ней лежали мокрые следы от обуви. Пластиковые стулья у выхода были потёртыми, с царапинами и надписями, которые кто-то оставил годами раньше.

— Выходим, — сказал Артур.

Они вышли. Семь человек, семь рюкзаков. У стойки регистрации никого не было — рейс через три часа, пассажиры ещё не подъехали. Только девушка за стойкой, которая листала журнал и зевала, прикрывая рот ладонью.

— Рано, — сказал Макс.

— Лучше рано, чем поздно.

Они сели на пластиковые стулья у выхода. Ждали. Стулья были холодными, и холод пробирался сквозь джинсы. Лиза открыла блокнот. Нарисовала фургон. Серый, с потёками грязи на боках, с тёмными стёклами. И отпечаток ладони на заднем стекле — тот, что оставил Джек, когда они уезжали. На инее. Который растаял через минуту, но она запомнила. Она рисовала быстро, левой рукой, и линии были резкими, угловатыми — как будто она торопилась запомнить.

— Что это? — спросил Макс, заглядывая через плечо.

— Память.

— О чём?

— О том, что кто-то остался.

Она закрыла блокнот.

Объявили посадку. Голос диктора был равнодушным, как у робота. Он повторил объявление дважды, и эхо от его голоса разнеслось по пустому залу.

— Рейс 784 до Праги, регистрация заканчивается через тридцать минут. Пассажиров просим пройти к выходу номер пять.

Артур встал. За ним — остальные. Стулья скрипнули, когда они поднялись.

— Пошли, — сказал он.

Они пошли.

У выхода на посадку Лиза обернулась. Посмотрела на зал ожидания. Пустые кресла, автомат с газировкой, старая карта мира на стене — на ней уже не было СССР, но её не сняли. И человек в углу.

Высокий, в длинном пальто, с тростью. Он сидел на стуле, положив трость поперёк колен, и смотрел на них. От него пахло старым сукном и нафталином.

— Элиас? — спросила Дженни.

— Он, — ответила Саша.

Элиас не встал. Не помахал. Просто смотрел. Его глаза были светлыми, почти прозрачными, и в них не было ни тепла, ни холода.

— Он пришёл проводить? — спросил Макс.

— Он пришёл убедиться, что мы едем, — ответил Артур.

Он поднял руку. Элиас кивнул — один раз, коротко.

Они вышли в коридор.

Лиза последней. Она посмотрела на Элиаса ещё раз.

Он сидел неподвижно.

Она отвернулась и пошла за остальными.

Самолёт был маленьким, тесным, с потрёпанными креслами и запахом пережаренной еды. Они заняли места в хвосте — последние три ряда. Обивка кресел была вытертой, и на подлокотниках виднелись пятна от кофе. Иллюминаторы были запотевшими, и за ними ничего не было видно — только серый свет.

Эмма у окна, Лиам рядом. Артур через проход. Макс и Дженни позади. Лиза и Саша — в самом конце.

— Держитесь, — сказал стюард, проходя по проходу. — Взлёт через пять минут.

Лиза смотрела в иллюминатор. За окном было серо, снег, редкие огни аэропорта. Самолёт вырулил на взлётную полосу. Двигатели загудели громче, и вибрация прошла по всему телу.

— Боишься? — спросила Саша.

— Нет, — ответила Лиза. — Жду.

— Чего?

— Когда закончится.

Самолёт взлетел.

Лиза смотрела, как Брукфилд становится маленьким — сначала кварталы, потом улицы, потом просто пятно на белом фоне. Город, который они покидали.

Она не знала, вернутся ли. Не знала, будет ли куда возвращаться.

Но знала, что кто-то остался.

На холме, в особняке, в котором давно никто не жил. Серый, неподвижный, как камень.

Он ждал.

Самолёт набрал высоту. Облака скрыли землю.

Лиза закрыла глаза.

Она не спала — просто не хотела смотреть.

Где-то там, внизу, Джек сидел на скамейке у старого клёна. Снег падал на его серые волосы, на серое лицо, на серые руки.

Он не стряхивал.

Смотрел на небо, где исчез самолёт.

— До свидания, — прошептал он.

И прижал ладонь к стеклу — того, что было в его памяти. Стекло было холодным. Отпечатка не осталось. Только иней, который сразу растаял.

Джек убрал руку.

И продолжал ждать.