ГЛАВА 3.

1 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Макса. Ночь.

Макс не спал. Он лежал на кровати, сжимая в кулаке край одеяла, и слушал тишину. Тишина была не пустой — она гудела, как струна, которую натянули до предела и вот-вот отпустят. За окном стояла темень — уличные фонари перегорели ещё в прошлом месяце, и никто не удосужился их заменить. Двор был чёрным, как колодец.

В коридоре скрипнула половица.

Макс замер. Сердце ударило рёбра — раз, другой. Он слышал, как кровь шумит в ушах, как воздух входит в лёгкие медленно, осторожно, чтобы не выдать себя.

Шаги. Медленные, тяжёлые. Половица скрипнула ещё раз — ближе. На ступеньку. На две. Макс сел, выдернул из-под подушки нож. Лезвие поймало лунный свет, и на стене зажглась узкая, дрожащая полоса.

— Кто там?

Шаги оборвались. Резко, как будто их отрубили. Тишина стала плотнее, тяжелее. Макс мысленно выругал себя — дурак. Если там кто-то настоящий, он теперь знает, что его ждут. Если там кто-то не настоящий — он тоже знает.

Макс встал. Пол под ногами был холодным, ноги босые. Он подошёл к двери, прижался ухом к дереву — шершавому, пахнущему старой краской.

Ничего. Только сердце колотилось в груди, как пойманная птица, и где-то внизу, в гостиной, тикали часы.

Он открыл дверь. Ручка была ледяной.

Коридор пуст. Тусклый свет из окна на лестнице падал на старые фотографии на стенах — чёрно-белые лица, застывшие улыбки. Тень от вешалки качалась, будто кто-то только что толкнул её и отошёл. Макс перевёл дыхание. Прошёл до лестницы, глянул вниз. В гостиной горел ночник — слабый жёлтый свет, он ложился на ковёр и диван, делая их мягкими, как звери.

— Мам?

Тишина. Только холодильник гудел на кухне — низко, монотонно.

Он вернулся в комнату, закрыл дверь, задвинул задвижку. Металлический язычок вошёл в паз с сухим щелчком. Нож положил на тумбочку — лезвие блеснуло и погасло. Лёг.

Сон не шёл. Макс смотрел в потолок и считал трещины. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать — трещина ветвилась, как река. И вдруг понял: за стеной кто-то дышит.

Его комната граничила с ванной — там никого не должно быть. Родители спали внизу. Дыхание было тихим, ровным — как у человека, который стоит неподвижно и просто дышит. Не его. Не мамино. Не папино.

Макс медленно повернул голову к стене. Обои в цветочек — мелкие бледные розы на сером фоне. Ничего. Только тень от лампы ползла по стене, искажая рисунок.

Он закрыл глаза.

Дыхание приблизилось. Теперь оно звучало прямо над ухом — тёплое, влажное, с запахом гнили. Как будто кто-то стоял над ним и дышал, пока он лежал с закрытыми глазами. Макс вскочил, схватил нож, выставил перед собой. Лезвие дрожало в руке.

В комнате никого. Только на подушке — мокрое пятно. Тёмное, влажное, насквозь пропитавшее наволочку. Он потрогал пальцем — влага была тёплой, чуть маслянистой. Пахло железом.

До утра он не лёг. Сидел на кровати, сжав нож в руке, и смотрел на дверь. Глаза слипались, но он не давал себе закрыть их. Каждый раз, когда веки тяжелели, он встряхивал головой и сжимал рукоятку крепче.

Под утро, когда за окном начало сереть, он услышал шаги — на этот раз лёгкие, быстрые. Дверь скрипнула, и в комнату заглянула мать.

Она была в халате, волосы растрёпаны. Увидела его с ножом в руке и остановилась.

2 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Макса. Утро.

— Ты чего не спишь? — спросила она. Голос был тихим, но в нём слышалась тревога — та, которую она пыталась спрятать.

Макс опустил руку, задвинул нож под одеяло. Лезвие скользнуло по простыне, и он почувствовал, как край коснулся колена — холодный, как лёд.

— Забыл убрать, — сказал он. Голос сел, слова вышли хриплыми.

Мать опустилась на край кровати. Матрас прогнулся под её весом. От неё пахло стиральным порошком и кофе — запах был таким родным, что у Макса защипало в носу.

— Макс, что происходит? Ты сам не свой уже год. — Она взяла его за руку, перевернула ладонью вверх. На пальцах — обкусанная кожа, царапины, заусенцы. Он грыз пальцы, когда нервничал, и даже не замечал этого. Кожа на подушечках была красной, воспалённой.

— Всё нормально, мам.

— Не ври. — Она сжала его пальцы, и он почувствовал, как её ладонь дрожит. — Ты ходишь во сне? Отец говорит, слышал шаги ночью. Тяжёлые, медленные. Он думал, это я. Но это была не я.

Макс осёкся. Поздно. Он хотел сказать «это не я», но слова застряли в горле.

— Это не я, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо.

— А кто?

Он молчал. Мать посмотрела ему в глаза — долго, пристально. Не поверила — он видел это по тому, как дрогнули её губы. Но дальше расспрашивать не стала. Просто вздохнула — тяжело, как будто выдыхала весь воздух из лёгких.

— Сегодня после школы зайдёшь к психологу. Я записала. На три часа.

— Я не псих.

— Я знаю. Но тебе нужно с кем-то поговорить. Ты не говоришь с нами. — Она провела ладонью по его волосам — жёстко, как в детстве, когда он ушиб коленку — и встала. — Завтракать через десять минут.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Макс остался один. Нож блестел на тумбочке — лезвие отражало утренний свет, и на стене появилась золотая полоса. Он спрятал его под подушку, натянул джинсы, футболку. Одежда пахла шкафом — старым деревом и нафталином.

Спустился вниз. На кухне отец пил кофе и листал газету. Газета была вчерашней — он всегда читал её на завтрак, перечитывая одни и те же заметки.

— Выспался? — спросил отец, не поднимая головы.

— Ага.

— Врёшь.

Макс сел за стол, взял бутерброд. Хлеб был сухим, сыр пресным — жевал и не чувствовал вкуса. Только текстура — крошки на языке, маслянистая плёнка.

Он смотрел в окно. На газоне, прямо под его окном, лежал красный шарик. Бечёвка была привязана к кусту — тонкая, белая, она чуть шевелилась на ветру.

— Пап, ты видел шарик?

— Какой шарик?

— Там, на газоне. Красный.

Отец поднял голову, глянул в окно. На его лице мелькнуло раздражение — складка между бровей углубилась.

— Ничего там нет. Показалось.

Макс повернулся. Шарик исчез. Газон был пуст — только мокрая трава и жёлтые листья.

Он доел бутерброд. Вышел на крыльцо. Трава была мокрой от росы, и ступеньки скользили под ногами. Ни шарика, ни бечёвки. Только красная нитка, привязанная к перилам — тонкая, шершавая, завязанная бантиком. Она была холодной, как металл.

Макс сорвал её. Нитка оставила красный след на пальцах — не кровь, просто краска. Он сунул её в карман и пошёл в школу, не оглядываясь.

У входа ждали Артур и Лиза. Они стояли плечом к плечу, и ветер трепал их волосы. Артур держал руки в карманах, Лиза — прижимала к груди блокнот.

— Ты какой-то бледный, — сказал Артур.

— Не спал.

— Мы тоже. — Лиза вытащила из кармана красную нитку. Такую же. — Сегодня ночью пришла. Я не завязывала.

Макс достал свою, показал. Нитка вилась на ладони, как змея.

— У меня тоже.

— Он не забыл про нас, — тихо сказал Артур. — Про Джека.

Макс хотел сказать, что уже начал забывать лицо Джека, — но промолчал. Он сунул нитку обратно и шагнул в дверь.

После уроков Макс не пошёл к психологу. Он пошёл в подвал бабушки Дженни. Там уже собрались все: Артур, Лиза, Дженни, Эмма. В подвале пахло углём, вареньем и сыростью. Лампа на проводе раскачивалась, и тени ползли по стенам.

— Опоздал, — сказала Эмма. Она не курила, хотя пальцы подрагивали, сжимая авторучку.

— Психолог.

— И как он? — спросила Дженни.

— Не пошёл.

— Правильно. — Эмма постучала ручкой по столу. — Они только таблетки пихают. От таблеток монстры не уходят.

Макс опустился на ящик. Дерево было холодным и шершавым. Он вытащил из кармана красную нитку и положил на стол. Она свернулась в кружок, как засохший червь.

— У всех есть?

Артур и Лиза кивнули. Дженни достала свою — тонкую, завязанную бантиком. Эмма молча выложила такую же. Пять красных ниток лежали на столе — пять одинаковых петель.

— Он нас не отпустил, — сказал Артур. — Кроули. Или что от него осталось.

— Или не он. — Лиза вертела нитку в пальцах. — Может, другой. Тот, про которого Клэр говорила. Человек в сером пальто.

— Или Пустота из Детройта, — добавила Эмма. — Она тоже оставляет следы. Маркус писал про нитки.

Макс посмотрел на свои руки. На пальцах царапины. Он не помнил, когда ободрал кожу. Только что она была целой, а теперь — красные полосы, как от ногтей.

— Что будем делать?

— Ехать в Детройт. — Артур обвёл всех взглядом. — Поговорить с Маркусом. Узнать, что он знает про нитки.

— А Чикаго? — тихо спросила Дженни.

— Потом. Сначала Детройт. Клэр подождёт.

Эмма прищурилась. Её глаза сузились, и в них мелькнула жёсткая искра.

— Она сказала, что человек в сером пальто ходит по улицам. Может, не стоит заставлять её ждать.

— Мы не можем разорваться. Нас пятеро. Городов — десятки. Придётся выбирать.

— Тогда давайте голосовать.

Голосовали. Четверо за Детройт. Эмма — одна за Чикаго. Она скрестила руки на груди, откинулась назад.

— Ладно. Детройт. Но если Клэр позвонит и скажет, что тот тип влез в её окно, — я поеду одна.

— Не поедешь. — Артур посмотрел на неё в упор. — Мы поедем все.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Эмма выдержала его взгляд. Потом кивнула — один раз, коротко. Макс достал блокнот, записал: «Детройт. Маркус. Нитки. Пустота. Решение — ехать». Буквы вышли дрожащими. Он отложил ручку.

— Когда?

— Через три дня. Я позвоню Маркусу, договорюсь о встрече.

— А деньги? — спросила Дженни.

— Эмма копила. Хватит на автобус и на еду.

— А на обратную дорогу?

— Занять у родителей. Скажем — экскурсия.

— Они не поверят, — сказала Лиза.

— А мы и не просим верить. Просим дать денег.

Все замолчали. В подвале было холодно и сыро — воздух стоял в горле комком ваты. Печка потрескивала, угли оседали. Наверху бабушка Дженни тяжело ходила по комнатам — половицы поскрипывали в такт её шагам.

— Я домой, — Макс поднялся. Он чувствовал, как затекли ноги — от сидения на ящике.

— Проводить? — Артур привстал.

— Не надо. Я сам.

Он вышел на улицу. Темно. Фонари не горели. Только луна висела низко — жёлтая, круглая, как старый билет. Макс вытащил из кармана красную нитку, поднёс ближе к глазам — в лунном свете она казалась чёрной. Холодная. Сухая. Он сунул её обратно и пошёл.

В кармане лежал нож. Он шагал быстро, не оглядываясь, но слышал шаги за спиной. Они не приближались и не отставали. Просто звучали — в том же ритме, что и его собственные, как эхо в пустом коридоре. Макс вытащил нож, сжал рукоятку, ускорил шаг. Шаги стихли, когда он вошёл в калитку.

Закрыл дверь, запер на замок, привалился спиной к стене. Дерево было холодным, и он чувствовал его через куртку. Нож дрожал в руке. Он спрятал его под подушку, лёг не раздеваясь и закрыл глаза.

В темноте под веками висел красный шарик. Он висел прямо над кроватью и покачивался — медленно, плавно, как маятник.

Макс открыл глаза.

Шарика не было. Только красная нитка лежала на подушке. Он не помнил, как достал её из кармана.

2 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Вечер.

Артур вернулся домой затемно. Улицы были пустыми, только где-то вдалеке лаяла собака. Луна висела всё так же низко, и её свет ложился на асфальт белыми пятнами. Он зашёл в дом, снял ботинки. В прихожей пахло ужином — жареным луком и картошкой.

Лиза уже сидела на кухне. Перед ней был раскрыт блокнот — на страницах мелькали карандашные линии, лица, тени. Она рисовала быстро, почти не глядя на бумагу. Мать гремела крышками у плиты, отец читал газету в гостиной — шорох страниц и скрип кресла доносились оттуда, как далёкий шум прибоя.

— Ну что, нагулялись? — спросила София, не оборачиваясь. Голос она держала ровно, слишком ровно — Артур расслышал это напряжение, которое появлялось, когда она хотела спросить о чём-то важном, но не решалась.

— Да, мам.

— А толку? Вы всё равно ничего не рассказываете.

Артур промолчал. Лиза подняла голову от блокнота и посмотрела на брата.

— Мы едем в Детройт. Через три дня.

София замерла. Её рука с половником застыла над сковородой. Медленно, словно в замедленной съёмке, она повернулась к детям. В гостиной перестали шуршать газетой — тишина стала густой, как масло.

— Зачем? — мать вытерла руки о фартук. Движение было механическим, как у человека, который пытается успокоиться.

— По школьному обмену, — влез Артур. — Конкурс рисунков. Лизу пригласили. Я с ней как сопровождающий.

— В Детройт? — Марк возник в дверях. Газета была свёрнута в трубку, и он сжимал её так, что побелели костяшки. — И Макс с вами?

— Да.

— И Дженни с Эммой?

Артур понял: отец уже обзвонил их родителей, или те сами набрали. Он попытался сочинить новую ложь, но Лиза опередила.

— Мы все едем. Это групповая поездка. Так положено.

Марк поджал губы. Он перевёл взгляд на жену. София опустила половник в раковину, вытерла руки о фартук — теперь уже медленно, будто тянула время — и села напротив детей. Стул скрипнул по линолеуму.

— Вы говорили с бабушкой Дженни. — Она не спрашивала, утверждала. — Я видела, как ты заходил к ней вчера, Артур. Зачем?

— Ключи от подвала брали. Удобное место для встреч.

— Врёте. — София произнесла это почти шёпотом. — Я не знаю, что вы ищете или от кого прячетесь, но я вижу, что вы сами себя не помните. Ты, — она посмотрела на Артура, — встаёшь по ночам, стоишь у окна. Ты, — взгляд на Лизу, — рисуешь лица, которых я не знаю. А сегодня Макс пришёл с ножом в кармане. Мне его мать звонила, вся в слезах.

Артур не нашёлся, что ответить. Лиза молчала, глядя в стол. Она провела пальцем по деревянной столешнице, и на ней остался тонкий след. Повисла тишина — только часы тикали на стене, громко, как метроном.

— Мы не хотим вас терять. — Марк шагнул вперёд, остановился за спиной Софии. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова. — Вы — самое дорогое, что у нас есть. Если в Детройте опасно — не ездите. Мы не хотим потом искать вас по больницам... или хуже.

— Пап...

— Выслушай. — Марк поднял ладонь. — Я не знаю, что случилось с Джеком. Никто не знает. Полиция закрыла дело. Но вы — вы что-то знаете. И вы туда, в тот особняк, ходили. Я нашёл в гараже карту с точками. Красными точками. Объясните мне.

Артур замер. Сказать правду? Что они запечатали древнюю сущность в облике клоуна, что Джек пожертвовал собой, что теперь просыпаются другие, что на карте — адреса монстров, что красные нитки приходят по ночам, что их преследуют? Мать рухнет в обморок, отец вызовет психиатров, и это будет конец. Но врать больше нечем.

— Мы едем в Детройт, потому что там один мальчик. — Артур заставил себя смотреть отцу в глаза. — Он видел то же, что и мы. Мы хотим помочь. И нам нужно съездить в Чикаго, потом в Нью-Йорк, потом в Лондон. Это не конкурс рисунков. Это... другое.

София закрыла лицо руками. Её плечи дрожали, но она не плакала — просто сидела, прижимая ладони к лицу. Марк положил ладонь ей на плечо, но взгляд не отводил от сына.

— Другое — это опасное?

— Да.

— Связанное с пропажами детей?

— Да.

— С клоуном?

Артур кивнул.

София подняла голову. Глаза красные, но сухие — только под веками блестела влага.

— Я не хочу, чтобы вы ехали. Но я чувствую, что не смогу вас остановить. — Она перевела дыхание, и её голос дрогнул. — Поэтому обещайте: будете звонить каждый день. И если что-то пойдёт не так — сразу вернётесь.

— Обещаем. — Голос Лизы прозвучал тихо, но твёрдо.

— И ещё. — Марк обвёл их обоих взглядом. — Мы не станем вас задерживать. Но знайте: если вы не вернётесь, я сяду в машину и поеду искать вас сам. И полицию подключу. И всех, кого смогу.

— Мы вернёмся. — Артур сказал это, глядя на обоих. — Все.

Мать встала, обняла его — сначала Артура, потом Лизу. От неё пахло кофе и усталостью — запах, который он помнил с детства. Отец молча кивнул и ушёл обратно в гостиную.

Позже, когда София и Марк легли спать, дверь комнаты Артура скрипнула. Лиза просунулась внутрь. В одной руке она держала карандаш, в другой — лист бумаги.

— Я нарисовала его. — Она положила лист на кровать. — Того, из Чикаго. Не Пожирателя. А того, кто будет нам мешать.

Артур поднёс рисунок к лампе. Парень примерно их возраста, холёное лицо, дорогая куртка, прилизанные волосы. Он смотрел с бумаги надменно, чуть прищурившись. Внизу стояла подпись: «Кристиан».

— Откуда ты знаешь имя?

— Клэр прислала письмо сегодня вечером, пока тебя не было. Писала про какого-то Кристиана — сына владельца театра «Палас». Он всем мешает, считает себя главным. Клэр просит быть с ним осторожными, когда приедем.

Артур повертел рисунок в пальцах. Бумага была тёплой от руки Лизы.

— Красивое лицо. Таких он ищет.

— Кто?

— Маэстро. — Он вспомнил заметки Клэр. — Так его называют. Пожиратель из театра.

Лиза кивнула.

— Кристиан думает, что он неприкасаемый. А он просто будущий экспонат. — Она забрала рисунок, убрала в блокнот. — Доброй ночи.

— Доброй.

Лиза вышла. Артур остался один. Он посмотрел в окно — за стеклом снова висел красный шарик. Он покачивался на ветру, и бечёвка мерцала в свете луны. Артур не стал его снимать. Просто отвернулся и лёг.

Ему приснился театр. Пустые кресла, сцена в огне — языки пламени ползли по бархатному занавесу. На сцене стоял человек в шёлковом плаще, дирижирующий невидимым оркестром. В партере сидели фигуры с белыми лицами — без глаз, без ртов — и хлопали. В такт.

3 октября 1986 года. Автобус Брукфилд — Детройт. Утро.

Автобус тронулся в семь. В салоне пахло бензином, старыми сиденьями и чужим потом — запах въелся в обивку так, что не выветривался годами. Окна запотели сразу — снаружи было сыро, и холодный воздух оседал на стекле каплями. Артур сидел у прохода. Лиза — у окна, прижавшись виском к холодному стеклу. Через ряд — Макс и Дженни. Эмма устроилась в конце салона, закинув ноги на соседнее кресло. Она смотрела в потолок и жевала жвачку.

— Девять часов, — Артур глянул на часы. — Приедем к вечеру.

— Если не сломаемся. — Макс вцепился в подлокотники. На каждой кочке автобус шатался, как пьяный, и его руки сжимались сильнее.

— Ты боишься автобусов? — спросила Дженни.

— Нет. Я просто не люблю тряску.

Эмма хмыкнула с заднего ряда.

— Врёт. Он боится.

— Отвали.

Лиза раскрыла блокнот, начала рисовать. Карандаш оставлял на бумаге резкие, быстрые линии. Автобус выехал на трассу. Спальные районы остались позади, потом поля, потом лес — серый, голый, с редкими соснами, а за лесом — бесконечные серые поля, утыканные редкими фермами. Где-то вдалеке дымила труба завода.

— Позвони Маркусу, — сказала Лиза, не поднимая головы от рисунка.

Артур вытащил из рюкзака клочок бумаги с телефоном. В автобусе автомата не было, но через час, на первой остановке, они заехали на заправку. Он вышел под ледяной ветер — тот резал лицо, забирался под куртку, заставлял ёжиться. Сунул монету в щель. Трубка была холодной, чужой.

Гудки. Один. Два. Три.

— Алло? — Голос хриплый, с кашлем, будто человек только проснулся или не спал вовсе. — Кто это?

— Маркус? Это Артур. Из Брукфилда. Мы едем к тебе.

Пауза. Он молчал так долго, что Артур уже решил — повесил трубку. Слышно было только дыхание — тяжёлое, прерывистое.

— Ты один?

— Нас пятеро.

— Приезжайте. Встретимся у фабрики. — Он назвал адрес, отрывисто, без единого лишнего слова. Голос дрогнул на последней букве. — Только без полиции. И без взрослых.

— Мы поняли.

Короткие гудки. Артур повесил трубку. Она звякнула о металл, и звук утонул в шуме проезжающих машин.

Он вернулся в автобус. Заправка пахла горелым кофе и дешёвым табаком. Эмма купила пачку печенья, раздала всем. Печенье было сухим, крошилось в пальцах.

— Он странный? — спросил Макс, разламывая печенье пополам.

— Усталый, — сказал Артур. — Очень усталый.

Автобус поехал дальше. Лиза рисовала. Через час она задремала, уронив голову на рюкзак.

Ей приснился особняк. Она стояла у калитки и смотрела на окна. На втором этаже горел серый свет — не жёлтый, не белый, а именно серый, как пасмурный день, разлитый по небу. В окне стоял Джек. Он не смотрел на неё — он смотрел на стекло, на своё отражение. Потом поднял палец и начал рисовать на запотевшей поверхности. Линия. Ещё линия. Проступило лицо. Не клоуна. Мужчина с глубокими морщинами, с уставшими глазами — чёрными, как угли. Он смотрел прямо на неё, и от его взгляда по спине побежал холод.

Лиза проснулась. Автобус как раз проезжал мимо старой остановки. На покосившемся столбе висела красная нитка, завязанная бантиком — точь-в-точь как у них. Она трепетала на ветру, как тонкая струна. Лиза глянула на своё запястье — нитка была на месте, туго затянутая на коже. Она хотела сказать Артуру, но передумала. Сжала блокнот. Остановка исчезла за поворотом.

— Ты что? — Артур заметил, как она дёрнулась.

— Ничего. Сон. — Она взяла карандаш, заточенный почти в иголку, и нарисовала лицо. Получилось чётко — мужчина с глубокими морщинами, с чёрными глазами. Только глаза на бумаге вышли пустыми — как две чёрные дыры.

— Кто это?

— Не знаю. Но он был в особняке. В окне.

Артур взял рисунок, посмотрел, вернул. Убрал в блокнот.

Дженни проснулась через час. Она спала плохо — мерещилась лестница, уходящая вниз, в темноту, бесконечная, каменная. И женская рука с кольцом на пальце — чёрный камень, буква «Б» на печатке. Тонкая, бледная, с длинными ногтями. Голос шептал что-то, она не могла разобрать. Только одно слово: «ключ».

Дженни открыла глаза. Автобус трясся, за окном уже темнело. Пальцы дрожали. Она взяла ручку и на полях блокнота механически вывела контур кольца — чёрный круг, букву внутри. Буква вышла чёткой, как будто её кто-то водил её рукой.

— Что это? — спросил Артур, заглянув через плечо.

— Не знаю. Само получилось.

— Приснилось что-то? — Эмма перегнулась через проход.

— Ерунда.

— Не ври. — Эмма прищурилась. — Я вижу, как ты побледнела.

Дженни посмотрела на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали — мелко, как в лихорадке.

— Мне снилось, что кто-то говорит: «кровь — ключ». И кольцо. С буквой «Б». Я не знаю, что это значит.

Эмма нахмурилась.

— Может, Элиас? Он любит загадки.

— Не похоже. Голос был женский.

Замолчали. Дженни сжала ладони в кулаки, почувствовала пульс в пальцах. Провела ногтем по ладони — осталась красная полоса. Не больно. Только тепло.

Эмма отвернулась к окну. За стеклом тянулись поля — серые, бесконечные, с редкими деревьями, вышки ЛЭП. Где-то впереди был Детройт.

Макс не спал. Он смотрел на своё отражение в тёмном окне — бледное, с тёмными кругами под глазами — и считал минуты. С каждым часом его пальцы сжимались на подлокотнике сильнее.

Артур заснул под вечер, уронив голову на плечо Лизы. Ему приснилась серая стена. Он стоял перед ней и не мог сделать шаг. Стена была гладкой, влажной, как бетон в подвале. На ней была вырезана дата — «Октябрь 1986». Он провёл по ней пальцем, и буквы потекли, превратившись в красную нитку.

Автобус въехал в Детройт в половине седьмого. Город встретил их пустыми улицами — битые окна, горелые дома, запах заводов, густой и кисловатый, он лез в горло и оседал на языке. Света было мало — уличные фонари горели через один, и тени от них были длинными, рваными.

— Как в Брукфилде, только больше, — сказал Макс.

— Брукфилд хотя бы не воняет, — отозвалась Эмма.

Они вышли на автовокзале. Вокзал был старым, с облупившейся краской и мокрым полом. Лиза развернула карту, провела пальцем по маршруту до фабрики.

— Завтра утром. Сейчас ищем мотель.

Нашли дешёвый, сразу за вокзалом. Две комнаты — грязные простыни, запах сигарет, въевшийся в занавески. На подушках — серые пятна. Девушки в одну, парни в другую.

— Я не усну, — сказал Макс, плюхаясь на кровать. Матрас жалобно скрипнул.

— Уснёшь. — Артур стянул ботинки. — Вымотался же.

Он выключил свет. В темноте — только дыхание, далёкие гудки машин, редкий скрип половиц.

Макс не спал. Лежал и смотрел в потолок. Там была трещина, похожая на ту, что у него дома. Он считал её изгибы, и пальцы сжимали край одеяла.

Дженни тоже не спала. Она сидела на кровати, слушала, как дышит Эмма — ровно, глубоко. Потом вытащила из кармана складной нож — маленький, с потёртой рукояткой — и сделала надрез на ладони. Кровь выступила каплями — тёмными, густыми. Боли не было. Страха тоже. Только странное тепло, разливающееся по пальцам.

Она зажала руку платком и легла.

Утром, когда они вышли из мотеля, на пороге висел красный шарик. Он качался на ветру, и бечёвка была привязана к дверной ручке. Артур протянул руку — шарик лопнул сам, с громким хлопком, как выстрел. Изнутри высыпалась горстка серого пепла. Запахло горелым деревом и сладковатой гнилью — он ударил в нос, и Дженни закашлялась.

Артур потрогал пепел пальцем — он был холодным, как зола в давно потухшем костре. И вдруг вспыхнула синяя искра — мгновенная, острая. Пепел рассыпался, оставив на его коже тонкую полосу сажи, похожую на шрам.

Он вытер руку о джинсы. Ничего не сказал остальным. Только сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки.

— Пошли, — сказал он. — Нас ждут.

Они зашагали по пустой улице Детройта. Ветер гнал перед ними сухие листья, и где-то вдалеке — или совсем рядом — слышался смех. Тонкий, детский, слишком громкий для этого серого утра.