ГЛАВА 16.

15 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», большой зал. За полночь.

Артур думал, что большой зал будет пустым.

Так сказала Изабель: после полуночи театр затихает, даже слуги-тени уходят в подвал, даже зеркала перестают кривляться. «У вас будет час, — прошептала она, вжимая ключ от боковой двери в ладонь Дженни. — Не больше. Найдите алтарь, найдите кулон, сделайте что должны. Я задержу мать, если она проснётся». Ключ был холодным и липким от её вспотевшей ладони, на металле остались тёмные следы от пальцев.

Зал действительно был пуст. Но не тих.

Тишина здесь была не отсутствием звука, а чем-то иным — плотным, вязким, как вода на глубине. Артур чувствовал её кожей. Она давила на уши, на грудь, на затылок, заставляла каждый шаг по ковровой дорожке отдаваться в висках глухим эхом. Ему казалось, что он идёт не по проходу между креслами, а по дну огромного аквариума, где вместо воды — тьма. Собственное дыхание звучало слишком громко, и он старался дышать через раз, чтобы не выдать себя.

Ряды кресел уходили вверх амфитеатром, теряясь в тенях. Бархатная обивка была тёмно-красной, почти чёрной в тусклом свете дежурных ламп, и кое-где на ней темнели пятна — то ли от влаги, то ли от чего-то другого, что Артур предпочёл не рассматривать. Ложи по бокам сцены темнели пустыми глазницами, и оттуда, казалось, тянуло холодом. Над ними, под самым потолком, висела гигантская люстра — хрустальная, многорожковая, — но она не горела. Только несколько лампочек по бокам сцены тлели вполнакала, как угли в остывшем костре, и их света едва хватало, чтобы разглядеть первые ряды. Всё остальное тонуло в густой, почти осязаемой темноте.

Пахло пылью, старым бархатом и тем же сладковатым запахом, который преследовал их с момента приезда в Чикаго. Запахом Маэстро. Здесь он был гуще всего — оседал на языке, лип к нёбу, проникал в лёгкие, и от него хотелось кашлять, но горло сжималось.

— Где алтарь? — прошептал Макс. Его голос прозвучал слишком громко, и эхо подхватило слово, размножило, унесло под потолок: алтарь... алтарь... алтарь... Звук возвращался с разных сторон, как будто его повторяли десятки невидимых ртов.

— Не знаю, — ответила Изабель. Она стояла у боковой двери, через которую они вошли, и её лицо было бледным, как бумага, а пальцы сжимали дверную ручку так, что побелели костяшки. — Я думала, он на сцене. Но сцена пуста.

Сцена действительно была пуста. Огромная, с высокими кулисами из тяжёлого бархата, с нарисованным задником — какой-то пасторальный пейзаж: деревья, озеро, далёкие горы, — она выглядела заброшенной. Как будто здесь не играли сто лет. Но Артур знал, что это иллюзия. Как всё в этом театре. Краски на заднике чуть мерцали, и казалось, что деревья шевелятся, хотя ветра не было.

— Рассредоточьтесь, — тихо сказала Саша. Она вытащила пистолет, хотя все знали, что против Маэстро пули бесполезны. Металл щёлкнул, и звук этот резанул по нервам, как нож по стеклу. — Ищите алтарь, кулон, что угодно. У нас час.

Дженни шагнула к сцене. Артур двинулся за ней. Он держал в руке бейсбольную биту — старую, с обмотанной изолентой рукоятью, которую взял ещё в Брукфилде и таскал с собой как талисман. Сейчас она казалась ему детской игрушкой, но другой не было. Дерево под пальцами было шершавым и тёплым от ладони, и он сжимал его так, что изолента скользила.

— Дженни, — позвал он. — Подожди.

Она не остановилась. Её спина была прямой, плечи развёрнуты, и со стороны она выглядела так, будто идёт на обычную прогулку. Но Артур знал её достаточно, чтобы видеть: пальцы правой руки сжаты в кулак, а костяшки побелели. Она была в ярости. В той холодной, смертельной ярости, которая заставляет людей бросаться на амбразуру, не думая о последствиях.

— Дженни!

— Я чувствую его, — сказала она, не оборачиваясь. — Он здесь. Он смотрит.

Артур остановился. Он тоже это чувствовал. Не взгляд — присутствие. Как будто за ними наблюдали из каждого тёмного угла, из каждой складки занавеса, из каждого пустого кресла. Зал был полон невидимых глаз, и они скользили по спинам, по затылкам, по рукам, оставляя на коже мурашки.

И тут свет погас.

Не моргнул, не замигал — просто исчез, как будто кто-то выключил весь мир. Артур замер на месте, сжимая биту, и на секунду ему показалось, что он ослеп. В темноте он слышал дыхание — своё, частое, и чужое: Макс чертыхнулся где-то справа, его голос был сдавленным; Лиза вскрикнула и замолкла; Саша щёлкнула предохранителем, и звук был резким, как удар. Изабель тихо, почти беззвучно заплакала.

— Не двигайтесь, — скомандовала Саша. — Держитесь вместе.

Но держаться вместе было невозможно. Тьма разъединяла, растаскивала, как вода растаскивает обломки корабля, и каждый чувствовал себя одиноким в этой черноте. Артур больше не чувствовал пола под ногами — только холод, поднимающийся откуда-то снизу, и запах, ставший вдруг невыносимо сильным. Сладкий, приторный, как гниющие лилии, смешанные с железом.

А потом зажёгся свет.

Одна-единственная лампа над сценой. Она не осветила зал — только вырезала из темноты круг на дощатом полу, и пылинки закружились в этом луче, как мотыльки вокруг свечи. И в этом круге стоял человек.

Сначала Артуру показалось, что это человек. Высокий, худой, в длинном шёлковом плаще, который струился до самого пола, хотя ветра не было. Плащ был тёмно-бордовым, почти чёрным, и на нём не было ни складки, ни пятна. В правой руке он держал дирижёрскую палочку — тонкую, чёрную, с серебряным наконечником, который тускло блестел. Волосы его были тёмными и гладко зачёсанными назад, и ни одна прядь не выбивалась. А лицо — лицо было красивым. Слишком красивым. Как у статуи, которую создал скульптор, никогда не видевший живых людей, но много о них читавший. Черты правильные, но неподвижные, как у маски. Кожа белая, как фарфор, без единой поры, без намёка на румянец. Глаза — чёрные, без белков, без зрачков, две капли нефти на белом лице, и они не отражали свет.

И он улыбался.

Не угрожающе. Не зло. Скорее — как улыбается коллекционер, увидевший редкий экземпляр. С интересом. С предвкушением.

— Добрый вечер, — произнёс Маэстро.

Голос его был негромким, но эхо разнесло его по всему залу, и каждое кресло, каждая стена, каждая складка занавеса повторили эти слова — шёпотом, стоном, вздохом. «Добрый вечер... добрый вечер... добрый вечер...» Звук накладывался на звук, создавая какофонию, от которой закладывало уши.

— Я ждал вас, — продолжил он, и его чёрные глаза остановились на Дженни. — Особенно тебя. Наследница Бруксов. Последняя из рода, который когда-то поклялся уничтожить мой вид. Ирония судьбы, не правда ли? Твой прадед служил Кроули. Твоя мать пыталась разрушить этот театр. А теперь ты стоишь здесь. Какое упорство. Какая... вкусная кровь.

Дженни шагнула вперёд. Артур попытался схватить её за руку, но она вырвалась — резко, почти грубо, и её пальцы были горячими, как у человека в лихорадке.

— Ты убил мою мать, — сказала она. Голос её был ровным, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Я? — Маэстро наклонил голову, изображая удивление, и его улыбка стала чуть шире. — Твоя мать убила себя сама. Она пришла в мой театр с ножом и с верой, что её кровь сильнее меня. Она ошиблась. Её кровь была сильной. Но недостаточно. — Он помолчал, и его чёрные глаза блеснули. — Твоя, кажется, сильнее.

— Проверь.

Дженни вскинула руку. Артур увидел, как в её ладони блеснуло что-то тёмное — она сжимала осколок стекла, который подобрала ещё днём, в квартире Клэр, когда разбилась чашка. Она резанула по своей ладони — глубоко, не задумываясь, — и кровь брызнула на пол. Тёплая, густая, она пахла железом и чем-то ещё, чем-то древним.

Маэстро перестал улыбаться.

Кровь Дженни не просто текла — она светилась. Слабое, алое свечение исходило от каждой капли, и там, где кровь касалась деревянных досок, доски начинали дымиться, шипеть, прожигаться до черноты. Дженни сжала окровавленный кулак, и кровь стала гуще, плотнее, собираясь в неровный, пульсирующий сгусток. Она подняла его над головой, как факел, и свет залил её лицо, делая его бледным и одновременно живым.

— Ты хочешь мою кровь? — крикнула она. — Получай!

Она швырнула сгусток вперёд. Кровавый шар полетел через сцену, оставляя за собой светящийся след, — и ударил Маэстро в грудь.

Взрыв. Не оглушительный — глухой, как удар в огромный барабан. Ткань плаща Маэстро вспыхнула алым, и на секунду Артуру показалось, что он видит сквозь неё — не тело, а что-то другое, клубящееся, маслянисто-чёрное, как рой насекомых, спрессованных в человеческую форму. Запахло горелым шёлком и чем-то кислым, уксусным.

Но плащ сомкнулся, и алое свечение погасло. Маэстро стоял на том же месте, даже не пошатнувшись. Его улыбка вернулась — на этот раз холодная, как лезвие, и в ней было что-то новое: удовольствие.

— Вкусно, — сказал он. — Очень вкусно. Но мало.

Он взмахнул дирижёрской палочкой — небрежно, как отмахиваются от мухи. И тень метнулась вперёд.

Артур не успел заметить, как это произошло. Только что Дженни стояла посреди сцены, сжимая окровавленный кулак, — и вот уже летит через весь зал, как тряпичная кукла, и врезается спиной в кресла партера. Раздался треск — ломающееся дерево, рвущаяся обивка. Дженни упала между рядами и осталась лежать, не шевелясь. Одна рука откинута в сторону, кровь капает на ковровую дорожку. Её голова безвольно свесилась, и из-под губ вырвался тихий стон.

— Дженни! — Лиза рванулась к ней, но Саша перехватила её за плечо, сжала так, что пальцы побелели, и Лиза замерла, задыхаясь от рыданий.

— Не двигайся!

— Она ранена!

— Если ты побежишь, ты тоже будешь ранена. Или хуже.

Артур стоял, сжимая биту. Его пальцы онемели. Он смотрел на Дженни, на её неподвижное тело, на тёмное пятно, расползающееся по обивке кресла, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то чёрное и холодное. Не страх. Бессилие. Ему хотелось закричать, но горло сжалось, и он не мог издать ни звука.

Маэстро медленно повернул голову к нему. Чёрные глаза блеснули, как полированный обсидиан, и в них отразился свет лампы.

— Ты, — сказал он. — Тот, кто носит кинжал. Я чувствую его. Он пахнет кровью и старой сталью. Дай мне его, и я, возможно, оставлю тебе что-нибудь. Какое-нибудь маленькое воспоминание. Например, как ты впервые увидел отца. Ты ведь уже начал его забывать, не так ли? Лицо стирается, правда? Остаётся только контур...

Артур сглотнул. В горле было сухо, как в песке, и язык прилип к нёбу.

— Нет, — сказал он.

— «Нет»? — Маэстро приподнял бровь, и на его лице появилось выражение лёгкого удивления. — Ты отказываешь мне? Здесь? Сейчас? Когда твоя подруга истекает кровью в третьем ряду, а ты стоишь с деревянной палкой?

— Не палкой. Битой.

Он не знал, зачем это сказал. Наверное, потому что больше сказать было нечего. Макс за его спиной тихо, нервно рассмеялся — короткий, лающий смешок, похожий на кашель.

Маэстро вздохнул — театрально, как актёр, разочарованный реакцией публики, и опустил палочку.

— Что ж. Я предлагал. Вы отказались. Теперь будет скучнее.

Он снова взмахнул палочкой — на этот раз медленнее, как дирижёр, начинающий симфонию. И тени в зале зашевелились. Они поползли из углов, из-под кресел, из складок занавеса — длинные, извивающиеся, как щупальца, они тянулись к ним, обволакивали пол, поднимались по стенам.

Артур выставил биту перед собой. Дерево дрожало в его руках. Он знал, что это бесполезно. Знал, что Маэстро не остановить битой, ножом, пистолетом, даже кинжалом — пока Дженни не встанет, пока кулон не будет уничтожен, пока не случится чудо. Но он стоял. Потому что больше ничего не оставалось.

— Дженни, — прошептал он, не отводя глаз от Маэстро. — Пожалуйста, вставай.

Она не шевелилась. Только кровь всё ещё капала с её пальцев на ковёр, и капли эти слабо светились в темноте, как звёзды, падающие в бездну.

15 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. День.

Макс не спал вторые сутки.

Он сидел на подоконнике в квартире Клэр, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на серую улицу. За окном моросил дождь — мелкий, противный, октябрьский, он стекал по стеклу, искажая очертания домов напротив, и мир снаружи казался размытым, не совсем настоящим. Капли собирались в ручейки, и он следил за ними, как за движениями часовой стрелки. Рука всё ещё болела после ожога, и Макс время от времени машинально поглаживал бинт, проверяя, не просочилась ли кровь. Не просочилась. Но боль напоминала о вчерашнем ужине, об ухмылке Кристиана и о том, как соусник опрокинулся на его запястье, оставляя красные волдыри.

Он думал о другом. Он думал о том, как всаживал нож в бедро Рейчел. Это ещё не случилось — но случится. Он знал это, хотя откуда — не понимал. Может, от того, как горела его рука. Может, от того, как дрожали пальцы, когда он касался рукояти. Ему снилось, что он бьёт человека — живого, тёплого, — и чувствует, как лезвие входит в плоть. Во сне это ощущалось... правильно. И от этого было ещё страшнее.

Он отогнал мысль и повернулся к комнате.

Дженни лежала на диване. Клэр перебинтовывала ей ладонь — ту самую, которую она вскрыла стеклом в театре. Порез был глубоким, но чистым; крови натекло много, но вены не задеты. Дженни была бледна, однако глаза оставались ясными. Она не жаловалась. Она вообще редко жаловалась.

— Ты могла истечь кровью, — сказала Клэр, затягивая бинт. Белая ткань сразу пропиталась розовым, и на ней проступили тонкие красные линии.

— Могла. Не истекла.

— В следующий раз предупреди, прежде чем резать себя.

— В следующий раз я резану глубже.

Клэр покачала головой, но ничего не сказала. Артур стоял у стола, разложив перед собой карту театра, которую дала Изабель. Его лицо было серым от усталости, но он упорно водил пальцем по линиям коридоров, повторяя маршрут. Лиза сидела в углу и рисовала круги — один за другим, тренируя левую руку, потому что правая дрожала. Карандаш скрипел по бумаге. Саша чистила пистолет, хотя все знали, что пули против Маэстро бесполезны, но ритуал успокаивал её, давал ощущение контроля.

В дверь забарабанили.

Не постучали — именно забарабанили, громко, отчаянно, так что задребезжала цепочка и звякнули ключи на крючке. Саша вскинула пистолет. Макс спрыгнул с подоконника, сжав рукоять ножа. Артур шагнул к двери и посмотрел в глазок.

— Изабель.

Он открыл дверь, и Изабель буквально ввалилась внутрь. Её лицо было белым как мел, волосы растрёпаны, глаза — дикие, расширенные, красные от слёз. Она хватала ртом воздух, как будто бежала всю дорогу от особняка, и на её щеке алела свежая ссадина. От неё пахло дождём и потом.

— Он... он... — она не могла говорить, только хваталась за горло, и слова застревали в глотке.

— Кто? — спросила Дженни, садясь на диване и прижимая перебинтованную руку к груди.

— Кристиан! Он взял нож... он сказал, что не будет ждать представления. Что Маэстро зовёт его сейчас. Он пошёл в театр. Он хочет отдать себя сегодня. Сейчас!

— Где он? — Артур уже натягивал куртку, и молния заела, но он дёрнул её с такой силой, что та поддалась.

— За кулисами. Я пыталась его остановить, но он... он ударил меня. — Изабель коснулась щеки, и только теперь Макс заметил красный след от пощёчины, который начинал наливаться синяком. — Он сказал, что я предательница. Что я заслуживаю того же, что и отец.

Макс уже был на ногах. Нож сам лёг в ладонь — привычно, удобно, как продолжение руки. Он провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту, и почувствовал, как металл холодит кожу.

— Идём, — сказал он. — Быстро.

15 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», за кулисами. День.

Они добежали до театра за пятнадцать минут.

Днём здание выглядело иначе — менее зловеще, но не менее чуждо. Мраморные колонны блестели от дождя, и на них стекали капли, оставляя тёмные разводы. Афиши на стенах обвисли, намокшие, и краска с них потекла, смешиваясь с грязью на тротуаре. Главный вход был закрыт, но Изабель провела их через служебный — ту же боковую дверь, что и вчера. Внутри пахло сыростью и старым деревом, и этот запах был гуще, чем снаружи, смешанный с запахом пыли и чего-то кисловатого.

За кулисами было темно. Театральный лабиринт из гримёрок, кладовых с реквизитом, штабелей декораций. Пыльные бархатные портьеры свисали с потолка, как мёртвые птицы, и в их складках шевелились тени. В углах громоздились сломанные кресла, старые софиты, бутафорские колонны из папье-маше, расколотые и забытые. Под ногами хрустели опилки и битое стекло, и каждый шаг отдавался эхом. Макс шёл первым — он вызвался, потому что знал: если там Кристиан, то Макс — единственный, кто не колеблясь ударит.

Они нашли его у задней стены сцены, возле выхода на алтарную площадку — ту самую, где вчера стоял Маэстро. Кристиан был один. Он стоял на коленях перед грубо сложенным каменным постаментом, на котором лежали увядшие цветы и оплывший свечной огарок, оставляющий следы воска на тёмном камне. В руке он сжимал нож — длинный, узкий, с серебряной рукоятью, на которой были выгравированы какие-то символы. Его лицо было мокрым от слёз, но он улыбался — той самой безумной улыбкой, которую Макс видел на ужине.

— Кристиан! — крикнула Изабель. — Остановись!

Он повернул голову. Улыбка стала шире, обнажая зубы.

— Сестра. Ты пришла попрощаться?

— Ты не должен этого делать. Это не честь. Это смерть.

— Смерть? — Кристиан засмеялся — коротко, лающе, и смех его был сухим, как треск ломающейся древесины. — Ты ничего не понимаешь. Маэстро дарует бессмертие. Я стану частью его коллекции. Мой портрет будет висеть в галерее вечно. Мной будут восхищаться. Меня будут помнить.

— Тебя будут помнить как дурака, — сказал Макс.

Кристиан перевёл взгляд на него. Улыбка дрогнула, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение.

— Деревенщина с ножом. Ты думаешь, что можешь мне указывать? Ты — никто. Твоя семья — никто. Твоя жизнь — пыль. А я — Фэрфакс. Моя кровь — наследие.

— Твоя кровь — корм, — сказала Дженни, выступая вперёд. Она всё ещё была бледна, но держалась прямо, и её голос звенел, как натянутая струна. — Ты не Хранитель, Кристиан. Ты не Брукс. Ты просто пешка, которую мать скормит Маэстро.

— Лжёшь!

— Посмотри на отца. Посмотри, что Маэстро сделал с ним. Ты хочешь такой же судьбы?

Кристиан замер. На секунду Максу показалось, что он колеблется — его пальцы ослабили хватку на ноже, и плечи опустились. Но затем его лицо исказилось яростью, и он заорал, как раненый зверь.

— Отец был слаб! — заорал он. — А я — нет! Я докажу! Я докажу всем!

Он вскочил на ноги и бросился вперёд — не к алтарю, а к Изабель. Нож сверкнул в его руке, и в тусклом свете лезвие казалось почти прозрачным.

Макс среагировал раньше, чем подумал.

Он метнулся наперерез, пригнулся и ударил Кристиана ногой под колени — жёстко, как учил Такер. Кристиан вскрикнул, потерял равновесие и рухнул на пол с глухим стуком, ударившись головой о доски. Нож вылетел из его руки и зазвенел по деревянным доскам, отскочил и закатился под декорации. Макс пнул его в сторону, подальше, и он исчез в темноте.

— Не трогай её, — сказал он. Голос его был чужим — низким, холодным, как сталь.

Кристиан лежал на полу, тяжело дыша. Он не пытался встать. Он смотрел на Макса снизу вверх, и в его глазах горела чистая, незамутнённая ненависть, которая не оставляла места ни страху, ни сомнению.

— Ты... ты... — он не находил слов, только хватал ртом воздух.

— Я предупреждал.

Но Кристиан уже не слушал. Он перевернулся на четвереньки и пополз — не к ножу, а к алтарю. Его пальцы царапали доски, колени скользили по пыльному полу, оставляя мокрые следы от слёз. Он полз, как раздавленное насекомое, и с каждым движением из его горла вырывался то ли смех, то ли всхлип.

— Маэстро! — закричал он. — Прими меня! Я готов! Я отдаю себя!

Воздух сгустился. Сладковатый запах стал невыносимым, заполнил лёгкие, и Лиза закашлялась, прикрывая рот рукавом. И в дальнем конце зала, у выхода на сцену, появилась тень.

Маэстро вышел из темноты бесшумно, как всегда. Его плащ струился по полу, дирижёрская палочка мерно покачивалась в такт неслышной музыке. Чёрные глаза блестели, и он смотрел на Кристиана с лёгким, почти брезгливым интересом — как гурман, которому подали блюдо, заказанное кем-то другим.

— Ты звал меня, — произнёс он. Не спросил — констатировал.

— Да! — Кристиан подполз ближе, протянул руки, и пальцы его дрожали, как листья на ветру. — Я хочу быть с тобой. Я хочу быть частью тебя. Возьми меня. Возьми!

Маэстро наклонил голову. Его лицо оставалось непроницаемым, но в голосе послышалась нотка усталости.

— Твоя мать говорила, что ты созреешь к представлению. Но раз ты так настаиваешь...

— Пожалуйста!

Маэстро вздохнул — почти по-человечески, как взрослый, которому надоели капризы ребёнка. Потом протянул руку и коснулся лица Кристиана.

Макс ожидал крика. Ожидал крови, дыма, вспышки. Но не было ничего. Только тишина.

Кристиан замер.

Краски начали покидать его с волос — они становились серыми, как пепел, потом белыми, как снег, и пряди сыпались на плечи, теряя жизнь. Кожа теряла оттенок, становясь сначала бледной, потом серой, потом — цвета мокрого цемента, безжизненной, как у статуи. Глаза, всё ещё открытые, стекленели, теряя зрачки, и в них гас последний отблеск. Рот приоткрылся, но звука не вышло — только беззвучный крик, застывший на губах.

Маэстро убрал руку. Кристиан остался стоять на коленях, как статуя. Его лицо застыло в выражении экстатического восторга — губы растянуты в улыбке, брови приподняты, глаза широко открыты. Но в этих глазах больше не было ничего. Ни мысли, ни чувства, ни души.

— Готово, — сказал Маэстро. Он говорил буднично, как мастер, закончивший работу. — Ещё один экспонат.

Сверху, с балкона, раздался звук. Один-единственный хлопок. Медленный, ленивый, как аплодисменты в пустом зале. Макс поднял голову.

Сесилия стояла на балконе, опершись на перила. Она смотрела на застывшего сына, и её лицо было холодным, как мрамор. Ни слезинки. Ни дрожи в губах. Только лёгкое, едва заметное разочарование — как у покупателя, которому доставили товар с дефектом. Её пальцы сжимали перила, и бриллианты на её руке блестели в тусклом свете.

— Он поторопился, — произнесла она тихо. — Я же говорила: жди представления.

Она повернулась и ушла в тень балкона, не сказав больше ни слова. Её шаги затихли, и наступила тишина.

Изабель стояла, прижав руки ко рту. По её щекам текли слёзы, но она не издала ни звука, только плечи вздрагивали. Дженни обняла её за плечи, прижала к себе, и Изабель уткнулась лицом в её куртку, беззвучно рыдая.

Макс смотрел на серую статую Кристиана и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не жалость. Не гнев. Что-то другое — осознание. Вот так это работает. Вот что делает Маэстро. Не убивает — забирает. И никто, даже мать, не проронит слезы.

— Уходим, — тихо сказал Артур. — Сейчас.

Они попятились к выходу. Маэстро не преследовал их. Он стоял над своей новой статуей, и его чёрные глаза провожали группу с выражением сытого удовлетворения. Его плащ медленно колыхался, хотя ветра не было.

Когда они вышли на улицу, дождь всё ещё шёл. Макс подставил лицо под холодные капли и впервые за день глубоко вдохнул. Воздух был чистым. Но в голове всё ещё звучал голос Кристиана: «Я докажу». И тишина, которая пришла после.

— Он сам выбрал, — сказал Артур, будто отвечая на незаданный вопрос.

— Он был дураком, — сказал Макс. — Но он не заслужил такого.

— Никто не заслуживает. Но это не значит, что мы можем их спасти.

Макс ничего не ответил. Он сунул руку в карман, туда, где лежал нож, и сжал рукоять. Металл был холодным. Настоящим. Единственным, что он мог контролировать.

16 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. Утро.

Артур проснулся от запаха крови.

Он сел на матрасе раньше, чем понял, что происходит. Рука сама метнулась к рюкзаку, где лежал кинжал, и пальцы коснулись ткани. Но это была не та кровь. Не сладковатая, не гнилая — обычная. Железо. Соль. Чья-то рана. Запах ударил в ноздри, и желудок сжался.

В дверях стояла Рейчел.

Она была бледна, как старая бумага, и её лицо казалось серым в утреннем свете. Её тёмный костюм — тот самый, в котором она пришла в поезде, — был разорван на плече, и из-под ткани сочилась кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом утреннем свете. Она опиралась на дверной косяк, вцепившись в него побелевшими пальцами, и тяжело дышала. Каждый вдох вырывался с присвистом, и на губах выступила пена.

— Они нашли меня, — выдохнула она. — Красный круг. Я едва ушла.

Артур вскочил. В голове билась одна мысль: «Она в списке. Она агент. Ей можно верить». Он сам не заметил, как эта мысль стала рефлексом — как рука, сжимающая биту, как дыхание перед ударом. Список Такера лежал в кармане куртки, и он ни разу не показал его Саше.

— Саша! — крикнул он. — Аптечку!

Через минуту все были на ногах. Рейчел сидела на стуле, пока Саша разрезала рукав её пиджака. Ножницы вспороли ткань с треском, и под ними открылась рана — длинная, но неглубокая, ножевое ранение, чистое, без признаков заражения. Кровь уже начала сворачиваться тёмными сгустками.

— Кто это сделал? — спросила Саша, накладывая повязку. Бинт сразу пропитался алым, и она затянула его туже.

— Люди Кейна, — ответила Рейчел. Голос у неё был слабым, но ровным. — Они знают, что вы в Чикаго. Знают про представление. У них есть план — они хотят перехватить кинжал до того, как вы используете его против Маэстро.

— Почему? — спросил Макс. — Маэстро — их враг. Мы — их враги. Почему они не дадут нам убить друг друга?

— Потому что Маэстро нужен Кейну живым. Ослабленным, но живым. В нём заперты сотни воспоминаний. Если Кейн получит их, он станет сильнее всех Пожирателей восточного побережья.

Артур смотрел на Рейчел. Что-то было не так. Что-то неуловимое — может, то, как она держала плечо, может, слишком ровный голос для человека, который только что избежал смерти. Может, то, что кровь на её рукаве была уже слишком тёмной, слишком засохшей для свежей раны, как будто она ждала, пока он проснётся. Но список Такера перевешивал. «Она в списке. Чистый агент».

— Тебе нужно отлежаться, — сказала Саша.

— Нет. — Рейчел покачала головой, и в этом движении была решимость. — Я должна быть с вами. Завтра представление. Если Кейн нанесёт удар, вам понадобится каждый ствол.

— Ты ранена.

— Я стреляю левой рукой не хуже, чем правой.

Артур переглянулся с Сашей. Та едва заметно пожала плечами — «решай сам». И он решил. «Она в списке. Она агент».

— Хорошо, — сказал он. — Оставайся.

День прошёл в подготовке. Лиза разложила на полу план театра и дорисовывала круги — она переносила их на отдельные листы, чтобы взять с собой и активировать на месте. Дженни сидела у окна, перечитывая последние страницы дневника Марты, и её губы беззвучно шевелились, водя пальцем по строчкам. Макс точил нож — методично, раз за разом проводя лезвием по оселку, хотя оно давно было острым как бритва. Звук был медитативным — вжжик-вжжик-вжжик.

Рейчел сидела в углу. Она не участвовала в разговорах, но слушала. И Артур, поглощённый планом, не замечал, как её холодные глаза фиксируют каждое слово, каждый жест, каждый вздох.

— Кулон, — сказала Дженни, откладывая дневник. — Изабель сказала, что Сесилия носит его постоянно. Даже спит с ним. Если мы уничтожим кулон до того, как Маэстро выйдет на сцену, он будет дезориентирован.

— А как мы его уничтожим? — спросил Макс.

— Разбить недостаточно. Нужна кровь. Моя кровь.

— Ты и так потеряла слишком много.

— У меня хватит. — Дженни сжала перебинтованную ладонь, и на белом бинте проступило розовое пятно. — Я — Брукс. Это моя работа.

Артур записывал каждое слово в блокнот — не для памяти, а чтобы занять руки. Он боялся, что если остановится, то начнёт думать. О Кристиане. О том, как его лицо серело на глазах. О Сесилии, которая ушла, не проронив слезы. О том, что завтра они могут оказаться на его месте.

— А что насчёт зеркал? — спросила Лиза. Она сидела на полу, скрестив ноги, и её левая рука чиркала карандашом по бумаге. — В фойе. Они живые. Если Маэстро использует их против нас...

— Зеркала отражают страх, — сказала Рейчел.

Все обернулись к ней. Она говорила тихо, но уверенно, и её голос был ровным, как у лектора.

— Я читала архивы «Круга». Маэстро питается эмоциями. Но его самая большая сила — страх перед самим собой. Если человек видит в зеркале свой страх, Маэстро получает доступ к его разуму.

— Значит, нужно не смотреть в зеркала, — сказал Макс.

— Не получится. Их там десятки. Вы войдёте в фойе — и они будут повсюду.

Дженни побледнела. Артур заметил это — заметил, как её пальцы, сжимавшие дневник, побелели, и как она прикусила губу.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Дженни.

Она помолчала. Потом закрыла дневник и подняла глаза. В них была та же усталость, что и у всех, но ещё и что-то другое — страх, который она прятала.

— Я боюсь зеркал. С детства. Когда я была маленькой, мне казалось, что отражение смотрит на меня иначе, чем я на него. Что оно хочет поменяться местами. Глупость, да?

— Не глупость, — сказала Лиза. — В этом театре — нет.

— Но это мой страх. Если Маэстро использует его...

— Мы будем рядом, — сказал Артур. — Мы не дадим тебе остаться одной перед зеркалом.

Дженни слабо улыбнулась. Но страх в её глазах не исчез.

Они провели за обсуждением ещё час. Потом Клэр принесла обед — макароны с сыром, простая еда, которая казалась безвкусной, но горячей. Ели молча, глядя в тарелки. Когда стемнело, все начали расходиться по углам — кто спать, кто продолжать подготовку.

Артур сидел у стола, глядя на разложенные листы с планом. Завтра. Всё решится завтра.

Скрипнула дверь. Он поднял голову. Никого.

Он не знал, что в этот самый момент Рейчел, выскользнувшая из квартиры полчаса назад, сидела в гостиной особняка Фэрфаксов. Перед ней стоял бокал виски, который она не трогала. Напротив, в кресле с высокой спинкой, сидела Сесилия. Пламя камина отражалось в её бриллиантах и делало глаза похожими на два холодных угля. Над камином висел портрет Маэстро, и его нарисованные глаза следили за ними обеими с холодным интересом.

— Они идут через подземный ход, — говорила Рейчел. Голос её был сухим и деловым — ни следа недавней слабости. — У них карта. Ключ от угольного подвала. Кинжал у Волкера.

— Кинжал не страшен, — ответила Сесилия. — Маэстро выдержит. Что ещё?

— Брукс. Она боится зеркал. Панически. Если вы расставите зеркала в зале...

— Уже расставлены. Дальше.

— Они собираются уничтожить кулон. Дженни сказала, что её кровь может его разрушить.

Сесилия коснулась медальона на груди — того самого, который Изабель подменила. Она не знала, что это пустышка, и её губы тронула холодная усмешка.

— Пусть попробуют.

— Ещё одно. — Рейчел подалась вперёд. — Артур Волкер. Он доверяет мне. Я дала ему список «чистых» агентов. Он думает, что я — его союзник.

— И что это даёт?

— Если Маэстро захочет, я могу подвести Волкера к нему. Без кинжала. Без защиты. Мальчик потеряет всё.

Сесилия отпила виски, и янтарная жидкость блеснула в свете камина.

— Завтра, — сказала она. — Всё случится завтра.

Рейчел кивнула. В камине треснуло полено, и искры взвились вверх, к портрету Маэстро.

16 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. Вечер.

Ночь перед представлением наступила бесшумно.

Лиза сидела на полу в углу комнаты, скрестив ноги. Перед ней лежали карандаши — все, что у неё были. Она точила их один за другим, методично, почти маниакально. Грифели ломались с тихим хрустом, и она точила снова, пока пальцы не начали болеть. Руки были перепачканы графитом, но она не замечала.

— Ты сломаешь последний, — тихо сказал Макс. Он сидел на подоконнике, сжимая в руке кружку с остывшим чаем, и смотрел на неё поверх ободка.

— У меня есть запасные, — ответила Лиза, не поднимая головы.

— Это не карандаши. Это ты.

Она остановилась. Карандаш в её пальцах дрожал — тонкая деревянная палочка, готовая треснуть. Лиза положила его на пол и подняла глаза на Макса.

— Мне страшно, — сказала она.

— Мне тоже.

— Но ты не подаёшь виду.

— Я просто не кричу. Это не значит, что мне не страшно. — Он помолчал, глядя в кружку. — Когда я всадил нож в Рейчел... тогда, в партере... я почувствовал...

— Что?

— Облегчение. Не стыд. Не ужас. Облегчение. Как будто я сделал то, что должен был. И это меня пугает больше, чем Маэстро.

Лиза смотрела на него и видела не параноика с ножом, каким он казался ей раньше, а уставшего мальчика, который слишком рано стал солдатом.

— Ты не плохой, — сказала она. — Ты просто устал.

— Мы все устали.

Дженни лежала на диване, отвернувшись к стене. Она не спала — просто лежала с открытыми глазами, перебирая в уме слова матери, лица на портретах, слезу на щеке Джулиана. Её пальцы сжимали кулон с буквой «Б», и она чувствовала его холод сквозь ткань. Артур сидел у стола и смотрел на кинжал, который лежал перед ним. Он не трогал его — просто смотрел на смазанную гравировку, на тонкий парок, поднимающийся от лезвия, и слушал, как тикают часы на стене.

Потом, когда молчание стало невыносимым, Макс сполз с подоконника и сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Лиза придвинулась ближе. Дженни повернулась и свесила руку, касаясь его плеча. Артур подошёл и сел рядом, не говоря ни слова.

Они сидели вповалку — пятеро подростков в чужой квартире, посреди чужого города, за ночь до битвы, в которой могли погибнуть. Они не говорили. Они просто прижимались друг к другу спинами, плечами, локтями, пытаясь найти хоть кроху безопасности в тепле чужого тела. От Лизы пахло графитом, от Макса — металлом, от Дженни — бинтами и кровью, от Артура — усталостью и старой курткой.

У Лизы закрылись глаза первой. Потом Дженни провалилась в сон, и её дыхание стало ровным. Макс держался дольше всех, но и он в конце концов уронил голову на плечо Артура, и его пальцы разжались, выпуская невидимый нож.

Артур не спал. Он смотрел в окно, на серый рассвет, который ещё не наступил, но уже обещал наступить. Кинжал лежал рядом, и он чувствовал его тепло сквозь ткань рюкзака. Завтра.

Завтра всё закончится. Так или иначе.

Он прикрыл глаза и позволил себе на мгновение почувствовать тепло их тел, их дыхание, их присутствие. Пять сердец бились в такт, и это был единственный ритм, который имел значение.

Завтра они выйдут на бой. Но сегодня — только сегодня — они были просто детьми, которые пытались не уснуть в объятиях друг друга.