ГЛАВА 9.

8 октября 1986 года. Нью-Йорк. Крыша соседнего с цирком здания. Вечер.

Саша ждала их у выхода из цирка уже третий час.

Она сидела на корточках за ржавым контейнером, спиной к кирпичной кладке, и считала секунды по внутренним часам — навык, вбитый сержантом Такером в первый год подготовки. Холодный ветер с реки задувал в переулок, нёс запах соли, гнили и старых опилок, смешанный с запахом мокрого бетона и мазута. Саша не мёрзла. Она давно привыкла не замечать холод — как и голод, как и усталость. Всё, что не касалось задания, отсекалось, уходило на периферию сознания, где и должно было оставаться. Она сидела неподвижно, только глаза следили за дверью цирка, и дыхание было ровным, почти незаметным.

Задание было простым: отследить группу подростков, которые вторую неделю светятся на карте Пожирателей, как маяк в тумане. «Круг» засёк их ещё в Детройте, когда они запечатали Пустоту. Потом — Нью-Йорк. Цирк Барнума. Кинжал. Саша знала, что они внутри. Знала, что они выйдут — или не выйдут. Если не выйдут, ей предстояло зайти и забрать то, что останется. Если выйдут — перехватить. Простые варианты, простые решения. Она не любила сложных.

Дверь скрипнула.

Саша подалась вперёд и опустила ладонь на рифлёную рукоять пистолета. Не вынимая. Пока. Большой палец привычно скользнул по предохранителю, проверяя, на месте ли. Металл был холодным, как и всё вокруг, и она чувствовала его через ткань перчатки — тонкой, кожаной, с прорезями на костяшках.

Они выходили по одному. Первым — парень с зелёными глазами, чёрные волосы, рюкзак на одном плече. Артур Волкер. Лидер. Саша читала досье: пятнадцать лет, Брукфилд, потерял воспоминание об отце в цирке. За ним — Макс Робинсон, параноик с ножом, руку в кармане держит так, словно прирос к рукояти. Потом две девушки: Лиза Волкер, художница, и Дженни Брукс, потомок Хранителей, с забинтованной ладонью, на которой проступило свежее красное пятно. Последней — Эмма Свон, скептик с красными глазами от недосыпа, жетон на шее поблёскивает в уличном свете, отражая далёкие огни.

Пятеро. Все живы. И у одного из них в рюкзаке лежал кинжал.

Саша вышла из-за контейнера. Шагнула в полосу тусклого фонарного света.

— Стоять.

Она не крикнула. Сказала тихо, но металл в голосе сработал лучше любого крика — он резал воздух, как нож, и заставлял замирать на месте. Группа замерла разом, будто наткнувшись на невидимую стену. Макс дёрнулся к карману — к ножу, поняла Саша, и её пальцы чуть сильнее сжали рукоять пистолета. Артур положил ладонь ему на плечо, сжал, и движение остановилось.

— Кто ты? — спросил он, и голос его не дрогнул.

Саша не ответила. Медленно, плавно — чтобы они видели каждое движение — она положила ладонь на рукоять пистолета. Не достала. Просто показала. Жест, который читается без перевода, на любом языке. Она смотрела им в глаза по очереди, задерживаясь на каждом на долю секунды, и видела, как они оценивают её — так же, как она оценивает их.

— Кинжал. Отдайте.

— С какой стати? — Эмма шагнула вперёд, и её голос был резким, как битое стекло, с хрипотцой от долгого молчания.

Саша закатала левый рукав куртки — ткань шуршала по нейлону, — открывая запястье. Под красной ниткой, такой же, как у них, чернела татуировка уробороса. Змея, кусающая хвост. Та самая, которую они видели у человека в автобусе, — только та была ярче, новее, с чёткими контурами, а эта сидела в коже давно, слегка расплывшись по краям, как старая фотография, которую много раз переснимали.

— Вы светитесь, — сказала Саша и опустила руку. — На карте Пожирателей вы видны уже неделю. Как факел в ночи. Любая тварь в радиусе ста миль знает, где вы. Знает, что у вас артефакт. И знает, что вы не умеете им пользоваться.

— Мы умеем, — сказал Артур.

— Вы даже не знаете, что он делает.

Она сделала шаг вперёд. Макс всё-таки выхватил нож — быстрее, чем она ожидала, лезвие вылетело из кармана и блеснуло в свете фонаря, отражая жёлтый свет. Хороший рефлекс. Плохое решение.

— Убери, — сказала Саша и посмотрела ему прямо в глаза. Её голос не стал громче, но в нём появилась та стальная нота, которую она обычно приберегала для новобранцев. — Я не враг.

— Докажи, — потребовал Артур.

— Я не обязана доказывать. Я могу забрать кинжал силой, и вы ничего не сделаете.

— Тогда почему не забираешь?

Саша помолчала. Этот вопрос был правильным, и он заслуживал честного ответа. Она могла бы — но не делала. Потому что Такер сказал ей перед вылетом: «Они дети. Не солдаты. Если выйдут из цирка живыми — значит, стоят больше, чем половина наших оперативников». Она посмотрела на их лица — уставшие, но не сломленные. И внутри что-то дрогнуло, что-то, что она давно прятала под слоем дисциплины и приказов.

— Потому что вы вышли, — сказала она наконец. — Из цирка Барнума не выходят. А вы вышли. Это значит, что вы либо очень везучие, либо очень глупые. Я хочу понять, кто вы.

— Мы не отдадим кинжал. — Дженни выступила из-за спины Артура. Её голос был тихим, но твёрдым, как дерево, которое гнётся, но не ломается. — Мы заплатили за него.

— Чем?

— Воспоминаниями.

Саша прищурилась, и в её глазах что-то переменилось — тень интереса, которую она не смогла скрыть.

— Какими?

— По одному с каждого. Неважными.

— Врёте.

— Почему? — Лиза подняла голову, и в её взгляде была та особенная внимательность, которую Саша видела только у художников и снайперов.

— Потому что Шёпот не берёт неважное. Он берёт то, за что вы держитесь. Даже если вы сами этого не понимаете. — Она перевела взгляд на Артура. — Он взял у тебя самое тёплое. То, что ты берёг.

В воздухе повисла тишина — густая, вязкая, как сироп, который стекает с ложки. Саша видела, как дрогнуло лицо Артура: едва заметно, на долю секунды, только уголок рта дёрнулся, и тень прошла по глазам. Он не знал, что именно потерял. Но теперь начинал догадываться. Пальцы его сжали лямку рюкзака.

— Ты из «Круга»? — спросила Лиза и чиркнула карандашом по бумаге — звук был резким, как царапина по стеклу.

Саша перевела взгляд на неё. Девочка с блокнотом. Художница. Она не боялась — смотрела внимательно, изучающе, будто видела что-то, скрытое от остальных. И её карандаш не останавливался.

— Откуда ты знаешь про «Круг»?

— Элиас рассказывал. И человек в автобусе. У него была такая же татуировка.

— Человек в автобусе мёртв. — Саша произнесла это ровно, как прогноз погоды, как говорят о том, что дождь будет завтра. — Его нашли в Кливленде три дня назад. Без лица.

Она ждала реакции. Группа переглянулась. Эмма сжала зубы так, что желваки проступили на скулах. Макс выругался сквозь зубы — коротко, зло. А Лиза открыла блокнот, и её карандаш зачиркал по бумаге — быстро, зло, с нажимом, ломая грифель.

— Что ты делаешь? — спросила Саша.

— Рисую.

— Я вижу. Зачем?

— Хочу увидеть, кто ты.

Саша хотела сказать что-то резкое, но не успела. Лиза перевернула блокнот и показала ей рисунок.

Это была она. Не просто портрет — что-то другое. Контур фигуры, а внутри — цвета. Серый, стальной, немного синего у сердца. Краски ложились странно, будто светились изнутри, хотя Лиза рисовала простым карандашом. И — ни капли чёрного. Ни единой тени. Только светлые, холодные оттенки, которые переливались, как вода на солнце.

— Ты не врёшь, — сказала Лиза. — Там, где тьма, у меня карандаш ломается. А здесь — нет.

Саша долго смотрела на рисунок. Ветер трепал страницы блокнота, и Лизе приходилось придерживать их пальцами, чтобы они не перелистывались. Саша знала, что у некоторых Хранителей были особые дары. Кровь, как у Бруксов. Видение, как у Элиаса. Но такое она видела впервые — способность видеть суть человека через линии на бумаге. Она перевела взгляд на Лизу и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то, похожее на уважение.

— Убери нож, — сказала она Максу, не оборачиваясь.

— С чего?

— С того, что если бы я хотела вас убить, вы бы уже лежали. — Она сказала это буднично, как о чём-то само собой разумеющемся, и в её голосе не было угрозы — только факт.

Макс поколебался, потом сунул нож в карман, но руку не вынул. Саша убрала ладонь с пистолета.

— Разговор не здесь. Слишком открыто. За мной.

— Куда? — Артур не двинулся с места.

— На крышу. Там нас никто не услышит.

— Почему мы должны тебе доверять?

Саша повернулась к Лизе.

— Потому что твоя сестра уже проверила.

Она пошла к пожарной лестнице, не оборачиваясь. Подошвы её армейских ботинок глухо стучали по асфальту, и звук этот разносился по пустому переулку. Через секунду за спиной послышались шаги — сначала одни, потом вторые, потом вся группа двинулась следом, и железные ступени заскрипели под их весом.

Крыша была плоской, заваленной старыми вентиляционными коробами, обрывками рубероида и ржавыми креплениями от снесённой антенны, которая когда-то ловила сигналы, уже никому не нужные. Огни Манхэттена горели внизу, как рассыпанные угли, и ветер здесь был сильнее — рвал волосы, хлопал полами курток, заставлял щуриться. Саша отошла к парапету, облокотилась на холодный бетон, чувствуя, как его шершавая поверхность впивается в ладони.

— Говори, — сказал Артур, вставая напротив неё.

Саша посмотрела на него. Пятнадцать лет, а взгляд — как у ветерана после первой потери. Такие глаза она видела у оперативников, вернувшихся с задания, которое пошло не по плану. Он уже потерял что-то важное и знал, что потеряет ещё. И от этого знания его плечи стали чуть шире, а взгляд — жёстче.

— «Круг» — это организация. — Она говорила медленно, давая каждому слову осесть, как камню на дно. — Тайная. Мы существуем с сорок седьмого года. Бывшие военные, учёные, Хранители. Мы охотимся на Пожирателей.

— Правительство знает? — спросила Эмма и прищурилась от ветра, который бил в лицо.

— Знает. С самого начала. После инцидента в Розуэлле они нашли не инопланетян — они нашли первого Пожирателя на американской земле. С тех пор Пентагон ведёт учёт. Но не вмешивается.

— Почему?

— Потому что любое прямое действие может нарушить глобальное равновесие. — Саша говорила, как заученный урок, но в голосе слышалось что-то личное, какая-то глубокая усталость. — Пожиратели — не просто монстры. Они — часть экосистемы. Древней. Если убить одного, просыпается другой. Если убить слишком многих — проснётся Спящий.

— Кто такой Спящий? — Дженни шагнула ближе и сжала запястье, на котором пульсировала нитка, чувствуя, как тепло разливается по пальцам.

— Никто не знает точно. В документах он проходит как уровень 1 — «Глобальный». Все остальные — уровни 4 и 5. Кроули был четвёртым. Маэстро — пятый. Спящий — первый. Если он проснётся, это будет не бой. Это будет конец.

— Почему «Круг» нам не помог? — Макс всё ещё держал руку в кармане, но пальцы уже не сжимали нож так крепко. — Мы боролись одни. В особняке, в Детройте.

— Потому что мы не знали, кто вы. — Саша посмотрела ему прямо в глаза и не отвела взгляда. — До Детройта вы были просто группой подростков, которые случайно запечатали Кроули. Мы думали — случайность. Но потом вы поехали в Детройт. Потом — сюда. Вы не случайные. Вы — Сеть.

— Откуда вы знаете это слово? — Лиза перестала рисовать и подняла голову.

— Элиас сказал. Он следил за вами с самого начала. Он ваш... куратор.

— Почему он сам не здесь?

— Потому что он скрывается. — Саша помолчала, подбирая слова. — В «Круге» раскол. Есть фракция, которая считает, что Пожирателей нужно не запечатывать, а использовать. Их лидер носит такой же уроборос, как у меня. Но их змея красная. Моя — чёрная. Человек в автобусе был из красных. Он хотел вас предупредить — или запутать. Теперь он мёртв.

— Кейн? — спросил Артур.

Саша замерла. Её пальцы на мгновение сжались в кулак, и она перевела дыхание.

— Откуда ты знаешь про Кейна?

— Элиас упоминал. Сказал, что он опасен.

— Кейн — не просто опасен. — Она выдохнула, и выдох этот получился тяжелее, чем она хотела. — Он — предатель. Был одним из лучших Хранителей Лондона. Потом исчез. Мы думали — погиб. Но недавно появились слухи, что он в Лондоне и собирает последователей. Если вы столкнётесь с ним...

— Мы столкнёмся. — Дженни подняла голову. — У нас письма. Связь Фэрфаксов с Лондоном. Это всё ведёт к нему.

Саша кивнула. Мозаика складывалась — так, как она и предполагала. Она посмотрела на них и поняла, что эти дети знают больше, чем должны, и это знание либо спасёт их, либо убьёт.

— Теперь о кинжале.

Артур напрягся, и это было видно по тому, как он перехватил лямку рюкзака, прижимая его к себе.

— Вы думаете, что владеете оружием. Это не так. Кинжал Первого Хранителя — не просто артефакт. Он живой. Он питается.

— Воспоминаниями? — Лиза опустила карандаш.

— Не просто воспоминаниями. — Саша посмотрела на Артура и не отводила взгляда, пока говорила. — Он забирает момент наивысшей любви или веры. Самое тёплое, что у вас есть. Шёпот не взял у тебя неважное, Волкер. Он взял то, за что ты держался больше всего.

Артур побледнел. Даже в тусклом свете далёких фонарей было видно, как кровь отлила от его лица, и он на секунду прикрыл глаза. Макс шагнул ближе, почти вплотную, будто готов был подхватить, если понадобится.

— Это ещё не всё. — Саша заговорила быстрее, жёстче. — Кинжал можно использовать только ограниченное число раз. Каждое запечатывание — это удар по его структуре. После третьего раза он треснет. А когда он треснет, все Пожиратели, которых вы в него заперли, вырвутся на свободу. Одновременно.

— Сколько раз мы уже использовали? — спросила Дженни, и голос её был почти шёпотом.

— Вы — ни разу. Но кинжал старый. Он использовался до вас. Я не знаю, сколько печатей на нём уже висит. Может, две. Может, десять. Но каждая следующая может стать последней.

— И что нам делать? — Голос Эммы прозвучал глухо, как из-под воды, и она сжала жетон на шее так, что он впился в кожу.

— Думать. Прежде чем использовать. — Саша оттолкнулась от парапета и выпрямилась. — Кинжал — не решение. Это инструмент. И цена, которую он требует, — не просто воспоминание. Это часть вас. Часть, которая не вернётся.

Ветер усилился. Где-то внизу выла сирена — долго, протяжно, и звук её разносился по крышам, затихая где-то вдалеке. Саша смотрела на группу — пятерых подростков, которые стояли на крыше над городом и пытались осознать то, что многие взрослые оперативники не осознавали годами. Ветер трепал волосы Лизы, и пряди лезли ей в лицо, но она не убирала их, только придерживала блокнот рукой.

— Мы не отдадим кинжал. — Артур заговорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Если он нужен, чтобы остановить Маэстро, — мы используем его. Даже если он треснет. Даже если я потеряю всё.

— Я знаю. — Саша кивнула. — Поэтому я здесь. Не чтобы забрать кинжал. Чтобы убедиться, что вы не идиоты.

— Мы не идиоты, — сказал Макс и наконец вынул руку из кармана.

— Вы дети. — Она посмотрела на него почти с теплотой. — В этом ваша сила и ваша слабость. Вы ещё не разучились верить. Но вы ещё не научились выживать.

Саша сунула руку в нагрудный карман куртки и достала сложенный лист бумаги — плотной, желтоватой, с загнутыми углами. Протянула Артуру.

— Завтра утром. Публичная библиотека, закрытый архив. Там хранятся дневники Хранителей, карты, протоколы. Вы узнаете то, что знаем мы. И тогда решите, готовы ли вы продолжать.

— А если мы уже решили? — спросила Лиза, и её карандаш снова коснулся бумаги.

— Тогда завтра вы станете частью «Круга». И пути назад не будет.

Она повернулась и пошла к пожарной лестнице. Ботинки простучали по рубероиду, оставляя на нём отпечатки. У края крыши остановилась, не оборачиваясь, и бросила через плечо:

— Ещё одно. Человек в автобусе сказал вам: «Протокол нарушен. За периметром следят». Это не просто слова. Фракция красных знает о вас. Они будут пытаться вас использовать — или уничтожить. Не доверяйте никому. — Пауза. — Даже мне.

Она спустилась по железной лестнице, и шаги её затихли где-то внизу, перекрытые шумом города. В переулке она натянула капюшон и растворилась в тенях, став неотличимой от них.

На крыше остались пятеро. Ветер трепал страницы Лизиного блокнота, и бумага хлопала, как крылья птицы. Огни Манхэттена мерцали внизу, как чужие звёзды, и откуда-то издалека доносился приглушённый рокот ночного города — гул машин, крики, музыка, смешивающиеся в один непрерывный шум.

— Она сказала правду, — тихо произнесла Лиза и перестала рисовать. — Насчёт кинжала.

— Откуда ты знаешь? — Макс повернулся к ней.

— Потому что я нарисовала не только её. Я нарисовала кинжал. — Она перевернула страницу. На рисунке лезвие кинжала было окружено тонкими, как паутина, трещинами — они расходились от острия к рукояти и уходили куда-то вглубь металла, в самое его нутро. — Он почти полон. Ещё один удар — и он разобьётся.

Артур сжал лямку рюкзака, в котором лежал кинжал. Ткань была грубой под пальцами, и он чувствовал через неё холод металла — тот самый холод, который не исчезал, даже когда он держал его в руках. Он не сказал ничего. Но внутри, где-то за пустотой от потерянного воспоминания, росло новое чувство — холодное, тяжёлое, как свинец.

Цена была названа. Оставалось решить, кто её заплатит.

9 октября 1986 года. Нью-Йорк. Публичная библиотека, закрытый архив. Утро.

Дженни никогда не любила библиотеки.

В Брукфилде она заходила в городскую дважды — раз за учебником по биологии, второй — переждать дождь, когда небо разверзлось и ливень застал её в двух кварталах от дома. Тамошняя тишина её душила: слишком много слов, слишком много чужих жизней, расставленных по полкам, как надгробные плиты. Мёртвые истории, которые притворяются живыми, и воздух — сухой, бумажный, пахнущий клеем и временем. Но эта библиотека оказалась другой.

Она не походила ни на брукфилдскую, ни на детройтскую. Огромное здание из серого камня, мраморные колонны, сводчатые потолки, росписи, выцветшие от времени до бледных теней. Пахло кожей, старыми книгами и воском — где-то в глубине анфилады горели свечи, хотя электрические лампы тоже работали, заливая читальные залы тусклым жёлтым светом. Саша вела их через зал за залом, и каждый следующий был тише предыдущего, а шаги глушил толстый ковёр, который, казалось, поглощал все звуки. Дженни смотрела на корешки, золотое тиснение, мраморные бюсты в нишах и чувствовала, как прохладный воздух обнимает плечи.

Наконец остановились у двери без таблички.

— Закрытый архив, — сказала Саша, доставая ключ — старый, с массивной головкой, на которой был выгравирован уроборос. — Сюда пускают только членов «Круга». И тех, за кого я поручилась.

— Ты за нас поручилась? — Макс вытянул шею, разглядывая дверь.

— Пока нет. Но поручусь, если выйдете отсюда живыми.

— Мы просто читать будем, — Эмма пожала плечами. — Какие тут могут быть риски?

Саша не ответила. Щёлкнул замок, дверь отворилась, впуская запах пыли и старой бумаги.

Архив оказался маленькой комнатой без окон. Стены от пола до потолка заставлены стеллажами, на которых теснились папки, картонные коробки и старые фолианты в кожаных переплётах, пахнущие уксусом и плесенью. В центре стоял длинный дубовый стол, потемневший от времени, с зелёной лампой под стеклянным абажуром, которая отбрасывала круг света на вытертую поверхность. На стенах висели карты — Дженни не сразу поняла, что на них изображено. Не континенты, не страны. Схемы. Сети. Точки, соединённые красными нитями, и линии расходились, как трещины на стекле.

— Это Пожиратели, — сказала Саша, перехватив её взгляд. — Каждая точка — локация. Каждая нить — связь. Мы отслеживаем их активность с сорок седьмого года.

— И много вы отследили? — Артур подошёл ближе к карте, и его рука легла на край стола.

— Больше, чем хотелось бы. Меньше, чем нужно.

Саша провела пальцем по корешкам папок, остановилась на одной, потянула. Кожа переплёта скрипнула.

— То, что вам нужно, здесь. Дневники Хранителей, протоколы наблюдений, классификация Пентагона. Смотрите. Задавайте вопросы. Я буду за дверью.

— Ты не останешься? — Лиза уже расчехлила блокнот, и её карандаш застыл над чистой страницей.

— Это ваш архив. Не мой. Я своё уже прочитала.

Она вышла, закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как-то слишком окончательно, отрезав от мира.

Дженни подошла к стеллажам. Что-то звало её — не голос, не звук, а ощущение, слабое, как воспоминание о запахе, которое не можешь уловить, но которое висит где-то на грани сознания. Нитка на запястье стала тёплой, пульсировала в такт сердцу. Она провела кончиками пальцев по корешкам, чувствуя шершавую кожу переплётов, и остановилась.

— Здесь, — сказала она, сама не зная почему.

С полки сошла тяжёлая папка в тёмно-синем переплёте, с выцветшим золотым тиснением. На обложке — выцветшая золотая буква «Б», которая поблёскивала в свете лампы.

— Брукс, — прошептала Лиза, заглядывая через плечо.

Дженни открыла папку. Внутри лежали документы — старые, пожелтевшие, с выцветшими чернилами, которые пахли железом и сухим деревом. Письма. Протоколы. Вырезки из газет, приклеенные к страницам клеем, который уже пожелтел от времени. И гравюра.

Гравюра была напечатана на плотной бумаге, почти картоне, с чёткими линиями, которые не стёрлись за десятилетия. Женщина в длинном платье, с высоким воротником, стоит у заводского станка, и её рука лежит на рычаге. На пальце — кольцо с буквой «Б». То самое. Которое Дженни видела во сне, которое рисовала в детройтской библиотеке, которое нашла на фотографии. Сердце пропустило удар, и воздух застрял в горле.

Под гравюрой надпись, выведенная твёрдым, старомодным почерком: «Марта Брукс. Первая Хранительница американского континента. Погибла при попытке запечатать Пустоту. Детройт, 1932 год».

— Первая, — повторила Дженни. Голос её прозвучал глухо, будто через толщу воды. — Она была первой. А я — последняя.

— Ты не последняя. — Артур встал рядом, коснулся её локтя. — Ты — следующая.

Дженни не ответила. Она смотрела на гравюру и чувствовала, как внутри что-то сдвигается — как тектонические плиты, тёршиеся друг о друга годами и наконец нашедшие точку разлома. Она всегда знала, что её кровь особенная. Бабушка говорила, мать молчала, кольцо жгло руку. Но одно дело — знать, другое — увидеть лицо. Марта Брукс смотрела на неё с гравюры. Не улыбалась. Но и не хмурилась. Просто смотрела — как смотрят на того, кто идёт следом, кому предстоит закончить начатое.

— Здесь ещё, — Лиза протянула другую папку, с грифом «Секретно» на углу, напечатанным красным шрифтом, который уже выцвел до розового.

Пентагон. Классификация Пожирателей по уровням опасности. Дженни читала, и буквы впечатывались в память, как клеймо, оставляя след в сознании.

Уровень 5 — «Социальный». Маэстро. Питается публичным унижением, коллекционирует лица жертв в момент наивысшего позора. Локация: Чикаго, театр «Палас». Статус: активен.

Уровень 4 — «Локализованный». Кроули. Множественная форма. Запечатан в особняке «Генезис». Статус: нестабилен. Примечание: бывший Хранитель.

Уровень 1 — «Глобальный». Спящий. Локация неизвестна. Предположительно — под Лондоном. Статус: неактивен. Примечание: пробуждение недопустимо. Любое прямое воздействие на Пожирателей уровня 4 и выше может спровоцировать активность.

— Спящий, — прошептал Макс, и его ладонь легла на рукоять ножа, автоматически, как рефлекс. — Тот, о ком говорила Саша.

— И бомж у хостела, — добавила Эмма. — «Кукловод смотрит. Не буди».

Дженни отложила папку. Её руки дрожали — не от страха, от злости. Её прабабка погибла, пытаясь запечатать Пустоту. Её мать умерла, пытаясь закрыть театр. Её семья платила кровью за то, чтобы эти твари сидели в своих норах. А теперь они говорят: «Пробуждение недопустимо»?

— Они знали, — сказала она, и в голосе зазвенел металл. — Всё это время. Пентагон, «Круг», правительство. Они знали о Пожирателях, знали о нас — и ничего не делали.

— Они боялись разбудить Спящего, — сказал Артур. — Это их оправдание.

— Это не оправдание. Это трусость.

Она сжала край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладонь. Кровь стучала в висках, нитка на запястье стала горячей — почти обжигающей, и Дженни отдёрнула руку, будто обожглась. Лиза тронула её за плечо, осторожно, как птицу.

— Дженни...

— Я в порядке.

— Нет. Ты не в порядке. Но это нормально.

Дженни выдохнула, и пальцы медленно разжались. Она не имела права на злость — не сейчас. Сейчас нужно было думать, а не чувствовать.

Артур в другом углу архива открыл очередную коробку — не папку, а деревянный ящик с сургучной печатью, на которой виднелись буквы «Т.К.», выдавленные в тёмно-красном воске. Изнутри пахнуло гарью и старым железом, и запах этот был резким, металлическим, как от кузницы.

— Что это? — Макс подошёл, принюхиваясь.

Артур не ответил. Он достал из ящика предмет, завёрнутый в промасленную ткань, которая рассыпалась от прикосновения, открывая кузнечный молот — обгоревший, с гравировкой на рукояти: «Т.К.». Металл был чёрным, с потёками, как будто его держали в огне, и на бойке виднелись следы от ударов.

Артур взял его в руки.

И мир исчез.

Дженни увидела, как Артур замер. Не просто замер — окаменел. Его глаза закатились так, что остались только белки, пальцы сжали рукоять молота с такой силой, что побелели костяшки, и на лбу выступил пот, который потек по вискам. Кинжал в его рюкзаке завибрировал — тихий, низкий гул, от которого зазвенело в ушах, и Лизе пришлось зажать уши ладонями.

— Артур! — Макс схватил его за плечи, но не смог разжать хватку. — Что с ним?

— Не трогай, — резко сказала Дженни. — Это видение. Как в особняке. Он не здесь.

— А где?

— Там, где был Кроули.

Она сама не знала, откуда это знает. Просто чувствовала: в комнате стало жарко, как от открытой печи, и воздух начал дрожать, как над раскалённым асфальтом. Запах раскалённого металла и старых углей заполнил комнату, вытесняя запах книг и пыли. Это не было реальностью — но было сильнее реальности.

Артур стоял, сжимая молот, и не дышал. Что он видел? Дженни не могла заглянуть в его голову. Но она чувствовала эхо. Чувствовала, как где-то глубоко под землёй, под слоями времени и камня, открывается кузница. И в ней стоит человек с усталыми глазами и молотом в руке. И он смотрит на Артура — не как на врага. Как на ученика, который ещё не понял, чему его будут учить.

— Ты не кузнец, мальчик, — прошептал воздух. Не голосом Артура — другим, низким, с металлическим отзвуком, который дрожал в стенах. — Ты — заготовка.

Лиза вскинула блокнот и начала рисовать — быстро, зло, ломая грифель, оставляя на бумаге тёмные следы. Эмма шагнула к двери, но Дженни остановила её.

— Не надо Сашу. Он справляется.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он ещё стоит.

Это длилось не больше минуты. Потом Артур выдохнул — длинно, с хрипом, как после долгого бега, — и его пальцы разжались. Молот упал на стол с глухим стуком, от которого задрожала лампа. Артур пошатнулся, и Макс подхватил его под локоть.

— Я в порядке. — Голос был чужим — сухим, ломким, как у человека, который долго не пил воды.

— Ты упал, — сказал Макс. — Стоял и не дышал. Что ты видел?

Артур сел. Дженни пододвинула ему стул, и он опустился на него, сжимая край сиденья. Он не сразу начал говорить — сначала посмотрел на свои руки, будто проверяя, его ли они, сжал и разжал пальцы.

— Кузницу. Огромную. И его. Кроули. До того, как он стал Кроули. Он был кузнецом. Стоял у наковальни и смотрел на меня. И сказал... — Артур запнулся. — Сказал, что я не кузнец. Что я заготовка. Металл, который ещё не ковали.

— Он угрожал тебе? — Эмма подалась вперёд.

— Нет. Он констатировал. Как будто это уже решено.

Дженни взяла молот со стола — осторожно, двумя пальцами, чувствуя его тяжесть. Металл был тёплым, хотя должен был быть холодным. Гравировка «Т.К.» пульсировала под пальцами, как живая, и от неё шла слабая вибрация.

— Это его инструмент, — сказала она. — Не просто вещь. Часть его.

— И он до сих пор связан с Кроули, — добавила Лиза, не отрываясь от рисунка. — Посмотрите.

Она показала блокнот. На рисунке молот был окружён тонкой паутиной линий — они тянулись от рукояти, уходили в темноту, переплетались с другими линиями. И все они сходились к одной точке — где-то за пределами листа, за пределами комнаты.

— Это сеть, — сказала Лиза. — Он связан с особняком. С Джеком. И с тобой, Артур. Вы теперь часть одной системы.

Артур долго смотрел на рисунок. Потом взял молот, положил обратно в ящик и закрыл крышку. Звук получился глухой, тяжёлый.

— Пусть пока будет здесь. В архиве. Я не готов.

— Никто не готов, — сказала Дженни. — Но когда будешь — ты знаешь, где его взять.

Она вернулась к папкам. Нашла ещё одну — тонкую, в серой обложке, без названия, с потёртыми краями. Открыла. Письма. Связь Фэрфаксов с Лондоном. Имя: Кейн. Буквы были выведены твёрдым почерком, чернила выцвели до коричневого, но читались отчётливо.

— Они переписывались, — сказала она. — Моя семья и предатель «Круга». Десятилетиями.

— Значит, Чикаго — только начало, — сказала Эмма.

— Значит, Лондон — финал.

Артур встал. Его ноги ещё дрожали, но взгляд был ясным — яснее, чем раньше. Видение не сломало его. Оно закалило, как сталь, которую вынули из огня.

— Сначала Чикаго. Маэстро. Кулон Сесилии. Кристиан. Потом всё остальное.

— А молот? — спросила Дженни.

— Останется здесь. Пока я не пойму, что с ним делать.

— А если Кроули снова позовёт?

Артур повернулся к ней. В его глазах мелькнула та холодная решимость, которую Дженни уже видела раньше.

— Пусть зовёт. Я отвечу.

Они провели в архиве ещё час. Лиза зарисовала молот и гравировку, а заодно — схему сети, которую увидела вокруг него, выводя каждую линию с предельной точностью. Макс делал пометки о классификации Пожирателей, бормоча под нос названия уровней и локаций. Эмма копировала адреса ячеек «Круга» в Европе, прикусив губу, и её карандаш скрипел по бумаге. Дженни переписала письма Фэрфаксов — слово в слово, чтобы ничего не упустить, и кончик её карандаша оставлял на странице чёткие, ровные буквы.

Когда они вышли, Саша ждала у двери. Она не спросила, что случилось — только посмотрела на Артура, на его бледное лицо, на ящик с молотом, который остался на столе, и кивнула. Как будто знала.

На улице светило солнце — неяркое, осеннее, но живое, и его лучи ложились на мокрый асфальт, отражаясь в лужах. Дженни остановилась на ступенях и подняла голову к небу. Где-то там, за облаками, была Марта Брукс. И её мать. И все остальные, кто отдал жизнь за то, чтобы тьма не выплеснулась за пределы.

«Я не последняя, — подумала Дженни. — Я — следующая. А после меня будут ещё».

Она сжала в кармане кулон с буквой «Б», чувствуя его холод через ткань.

Саша догнала группу у выхода, её шаги были почти бесшумны на мраморных ступенях.

— Дальше разделяемся. Эмма возвращается в Брукфилд. С ней пойдёт один наш агент — проверит особняк, Джека, свяжется с родителями. А я еду с вами в Чикаго.

— Что за агент? — Эмма нахмурилась.

— Узнаешь. Он надёжный.

Эмма хотела возразить — Дженни видела это по её лицу, по тому, как дёрнулся уголок рта, — но промолчала. Только сжала жетон на шее, уже ставший привычкой.

— А Лиза, Макс, Дженни и я — в Чикаго, — подытожил Артур. — С тобой.

— Со мной. — Саша поправила манжету, под которой чернел уроборос. — Встречаемся на вокзале через два часа. Не опаздывайте.

Она развернулась и пошла вниз. Дженни смотрела ей вслед — на худую спину, короткие волосы, — и думала: «Она знает больше, чем говорит. Но говорит правду. И это главное».

— Чикаго, — сказал Макс, пробуя слово на вкус. — Город ветров.

— Город масок, — поправила Лиза. — Так сказала Клэр.

— Город моей семьи, — добавила Дженни.

Она вспомнила письма Фэрфаксов, имя Кейна, пустую раму с табличкой «Кристиан Фэрфакс», которую ещё не видела, но уже знала наизусть.

Артур поправил рюкзак. Кинжал внутри него молчал. Молот остался в ящике. Но где-то далеко, под землёй, кузнец ждал.

— Идём, — сказал Артур. — Поезд не ждёт.

Они спустились по ступеням библиотеки и пошли к метро — пятеро подростков и одна охотница, разрезая шумный Нью-Йорк, как нож разрезает воду. Впереди был Чикаго. За ним — Лондон. За Лондоном — тьма, которая спала и видела сны.

Но пока — они шли. И этого было достаточно.

9 октября 1986 года. Нью-Йорк. Квинс. День.

Макс не любил, когда его везли неизвестно куда.

Он сидел на заднем сиденье старого фургона без опознавательных знаков, прижавшись плечом к холодной металлической стенке, и считал повороты. Каждый крен кузова, каждый щелчок сигнала поворота отдавался где-то в затылке, как удары маленького молоточка. Саша сидела впереди, рядом с водителем — молчаливым мужчиной в тёмной куртке, который не представился и даже не взглянул на них через зеркало заднего вида, только изредка поправлял кепку. Артур и Лиза — в среднем ряду. Дженни — у окна, глядя на проплывающие мимо склады и ржавые эстакады, и её отражение в стекле было бледным, почти призрачным.

— Далеко ещё? — спросил Макс. Голос прозвучал громче, чем он хотел.

— Почти на месте, — ответила Саша, не оборачиваясь.

— Ты могла бы сказать, куда мы едем.

— Могла бы. Но не сказала.

Макс сжал рукоять ножа в кармане. Холод металла под пальцами приносил спокойствие — он не собирался доставать оружие, просто проверял, на месте ли. Привычка, от которой уже не избавиться, даже если бы он захотел. Пальцы пробежали по зазубринам на рукояти, по следам от долгого использования.

После архива они вышли из библиотеки молча, каждый переваривал увиденное. Саша сказала: «Теперь — база. Вам нужно увидеть, с чем вы имеете дело». Потом подъехал фургон, и вот они трясутся по бруклинским развязкам, мимо ржавых мостов и бесконечных промзон, где бетонные стены исписаны выцветшими тегами, которые никто не обновлял годами.

Квинс встретил их серым небом и запахом солярки, таким густым, что он оседал на языке. Фургон свернул в переулок, проехал вдоль глухой кирпичной стены и остановился перед роллетными воротами без вывески, без номера, без всяких опознавательных знаков. Водитель посигналил три раза, коротко, и сигнал был похож на пароль. Ворота поползли вверх с металлическим скрежетом, открывая тёмный проём.

— Выходите, — сказала Саша.

Макс выбрался первым. Он всегда выходил первым — чтобы осмотреться, оценить периметр, заметить то, чего не заметят остальные. Эта паранойя уже дважды спасала ему жизнь, и он не собирался от неё отказываться. Его ноги коснулись бетонного пола, и он сразу оценил обстановку.

Внутри было похоже на склад. Бетонный пол с трещинами, металлические стеллажи, заставленные ящиками и коробками, тусклые лампы под потолком, засиженные мёртвыми мухами, которые лежали в светильниках серым слоем. Пахло пылью, оружейной смазкой и потом — тем самым запахом, который Макс запомнил ещё с детства, когда отец водил его в спортзал для полицейских. Здесь явно тренировались. Много. Воздух был спёртый, тяжёлый, но под ним чувствовался холодок — так пахнет в старых цехах, где десятилетиями не открывали окон.

— Это и есть штаб-квартира «Круга»? — спросила Лиза, оглядываясь. Она уже достала блокнот, и её карандаш начал двигаться по бумаге.

— Одна из них, — сказала Саша. — Нью-йоркская ячейка. Здесь мы тренируем оперативников, храним снаряжение, анализируем данные. Жилые комнаты дальше по коридору.

— Выглядит как... — Макс запнулся, подбирая слово.

— Как логово параноиков? — подсказала Саша, и уголок её губ дёрнулся в подобии улыбки.

— Я хотел сказать «как казарма».

— Это одно и то же.

Она провела их через склад к тяжёлой металлической двери, за которой открылся длинный коридор, освещённый лампами дневного света, которые гудели низко и монотонно. Стены здесь были увешаны картами, фотографиями, схемами, и каждая стена рассказывала свою историю — историю охоты, которая длилась десятилетиями. Макс заметил знакомые символы — такие же круги, какие чертила Лиза. Только здесь они были вырезаны на металлических пластинах и закреплены над дверными проёмами. Защита. Или, может быть, предупреждение для тех, кто войдёт без спросу.

— Нам сюда, — Саша толкнула очередную дверь.

Тренировочный зал оказался огромным. Высокий потолок терялся в полумраке, бетонный пол был истёрт тысячами шагов до гладкости камня, и на нём виднелись тёмные пятна — то ли от пота, то ли от чего-то другого. Вдоль стен стояли манекены — не обычные, а сделанные из чего-то, похожего на воск, с размытыми, словно оплывшими лицами, без черт, без глаз, без ртов. Макс поёжился.

— Мишени, — пояснила Саша, заметив его взгляд. — Имитируют бестелесных. Учат не целиться в лицо, потому что у них нет лиц.

— У кого? — спросила Дженни.

— У тех, с кем вы будете сражаться.

В центре зала стоял человек. Лет сорока, коренастый, с коротким ёжиком седых волос и лицом, которое выглядело так, будто его долго били, а потом забыли вылечить. Нос с горбинкой, сломанный и плохо сросшийся, шрам через бровь, который делил её надвое. Он был одет в армейские штаны и серую футболку с пятнами пота под мышками, руки скрещены на груди, и мышцы на них перекатывались под кожей. Взгляд — как два сверла.

— Сержант Такер, — представила Саша. — Наш инструктор по боевой подготовке.

— Дети, — сказал Такер. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, и он скривился, произнося это слово. — Саша сказала, вы неплохо справились в цирке. Я хочу проверить.

— Мы не нанимались на проверку, — сказал Макс.

— А я не нанимался вас нянчить. Но вот вы здесь.

Он обошёл группу по кругу — медленно, заложив руки за спину, и его ботинки печатали шаги по бетону, оставляя на нём лёгкие следы. Макс чувствовал себя экспонатом в музее. Или новобранцем перед сержантом, который ещё не решил, сломать тебя или сделать солдатом.

— Волкер, — сказал Такер, останавливаясь перед Артуром. — Лидер. Хорошо стоишь. Плохо дышишь. Когда ты нервничаешь, ты задерживаешь воздух. Это тебя выдаёт.

Артур ничего не ответил. Только выдохнул — длинно, с присвистом, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Робинсон. — Такер повернулся к Максу. — Нож в правом кармане. Не доставай, пока не скажу. Рефлексы хорошие, но ты их не контролируешь. Ты дёргаешься раньше, чем думаешь. Это убьёт тебя быстрее, чем любая тварь.

Макс сжал зубы до хруста, чувствуя, как желваки заиграли на скулах. Он хотел возразить, но промолчал. Потому что старик был прав. И от этого становилось только хуже.

— Брукс. — Такер посмотрел на Дженни, и его взгляд задержался на её забинтованной ладони. — Саша сказала, ты отдала кровь в цирке. Глупо. Но смело. Глупость и смелость часто ходят парой. Учись их разделять.

Дженни встретила его взгляд, не отводя глаз.

— Я разделяю.

— Пока нет. Но научишься.

Такер остановился перед Лизой. Она стояла, прижимая блокнот к груди, как щит, и смотрела на него снизу вверх — маленькая, худенькая, с мелком, торчащим из кармана, с карандашом за ухом.

— Художница, — сказал Такер. Голос его чуть смягчился — едва заметно, на долю тона. — Твои круги работают. Это больше, чем я могу сказать о половине моих оперативников. Не потеряй это.

— Я не потеряю, — сказала Лиза.

— Все так говорят.

Он отошёл на середину зала и хлопнул в ладоши. Звук разнёсся эхом, отражаясь от бетонных стен, и поднял в воздух мелкую пыль.

— Разминка. Десять кругов по залу. Потом я покажу вам, как двигаться против того, что не имеет формы.

— Мы только что из архива, — сказал Артур. — Мы не ели.

— Вот и хорошо. На полный желудок вас бы вывернуло.

Макс хотел возразить, но Такер уже дунул в свисток — резко, пронзительно, и звук прорезал тишину, как нож.

Они побежали.

Первые три круга Макс держался легко. Он был в хорошей форме — бегал по утрам, когда не спал, а не спал он часто, и мышцы помнили ритм. На четвёртом круге Артур начал отставать, дыхание его сбилось на рваный ритм, и он дышал открытым ртом. На пятом Лиза споткнулась, и Такер рявкнул: «Не падать!» Она не упала, только выровнялась, но блокнот выскользнул у неё из рук, и она подхватила его на лету. На седьмом у Дженни открылся порез на ладони — старый, из цирка, — и кровь закапала на бетон, оставляя тёмные кляксы. Такер заметил, но не остановил. На десятом Макс уже не чувствовал ног.

— Стоять, — скомандовал Такер. — Дышите.

Они стояли, хватая ртом воздух, и каждый вдох царапал горло, как наждак. Макс согнулся, упёр руки в колени. Перед глазами плыли круги — на этот раз не меловые, а красные, от усталости.

— Плохо, — сказал Такер. — Очень плохо. Вы бегаете, как стадо баранов. Не держите строй, не смотрите по сторонам, не контролируете периметр. Если бы здесь была тварь, вы бы уже лежали.

— Здесь нет твари, — выдохнул Артур.

— Тварь всегда есть. Просто ты её не видишь.

Он дал им минуту на отдых, и они стояли, переводя дыхание, чувствуя, как пот стекает по спине. Потом он показал стойку — низкую, на полусогнутых ногах, центр тяжести смещён вперёд, руки перед грудью.

— Бестелесные сущности атакуют не тело. Они атакуют разум. Но у них есть слабость: они привязаны к точке входа. Место, где они проявились. Если ты держишься возле этой точки, ты контролируешь бой. Если отступаешь — ты отдаёшь инициативу.

— А если точка входа неизвестна? — спросил Макс.

— Тогда ты умираешь. — Такер посмотрел на него без усмешки. — Поэтому твоя задача — узнать её до того, как начнётся бой. Изучать место. Чувствовать. Думать. А не размахивать ножом, как мясник на скотобойне.

Он заставил их повторять стойку снова и снова. Потом — двигаться в ней, сначала вперёд, потом назад, потом боком, и каждый раз он поправлял их, дёргал за плечи, ставил ноги, требовал, чтобы они чувствовали пол. Макс потел, ругался сквозь зубы, но делал. Лиза повторяла движения с неестественной точностью — как будто рисовала их телом, и мышцы запоминали каждую линию. Дженни двигалась медленнее, но устойчивее, её центр тяжести был ниже, и она не шаталась. Артур работал с лицом, которое ничего не выражало — Макс знал это выражение. Так Артур выглядел, когда принимал решение, которое ему не нравилось, но которое он считал правильным.

Через полчаса Такер кивнул.

— На сегодня хватит. Саша, веди их к Патель. Пусть посмотрит на них, пока они не свалились.

— А вы? — спросила Саша.

— А я пойду напишу рапорт о том, что у нас появились пять идиотов, которые не умеют держать строй, но почему-то выжили там, где погибли опытные оперативники.

Он развернулся и вышел, не прощаясь, и его ботинки застучали по бетону. Макс проводил его взглядом. Он не знал, нравится ли ему Такер. Но он знал, что Такер не врёт. И это было важнее симпатии.

Медицинский отсек находился в другом конце коридора. Он был маленьким, стерильным, заставленным приборами, половину которых Макс не мог опознать, с металлическими шкафами и стеклянными колбами. Пахло спиртом и чем-то химическим, с металлическим привкусом, от которого пощипывало в носу. На стенах висели схемы человеческого тела, испещрённые пометками красным маркером, и карты активности Пожирателей, наложенные на карты городов.

Доктор Патель оказалась женщиной лет тридцати пяти, с гладко зачёсанными чёрными волосами, в белом халате поверх индийского платья с вышивкой по подолу. Она носила очки в тонкой золотой оправе и двигалась быстро, точно, как хирург перед операцией. От неё пахло антисептиком и сандаловым деревом.

— Садись, — сказала она Дженни, указывая на кушетку, застеленную белой простынёй. — Остальные — на стулья вдоль стены. Не мешать.

Дженни села. Патель закатала ей рукав — аккуратно, но твёрдо, — протёрла вену спиртом, и от резкого запаха у Макса защипало в носу. Игла вошла без боли — Дженни даже не вздрогнула, только сжала зубы. Кровь потекла в пробирку — тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы, и на свету она казалась густой, как сироп.

— Интересно, — пробормотала Патель, поднося пробирку к свету и поворачивая её так, чтобы увидеть под разными углами.

— Что интересно? — спросила Дженни.

— Ваша кровь. Она... гуще, чем должна быть. И цвет не совсем обычный. — Она поставила пробирку в центрифугу, включила, и прибор загудел низко, утробно. — Я беру образцы у всех потенциальных Хранителей, которые проходят через эту базу. За десять лет — двадцать три человека. У девятнадцати кровь была обычной. У трёх — с маркерами, но слабыми. У одного — с сильными маркерами, но этот человек мёртв. А у вас...

— Что у неё? — Артур подался вперёд.

Патель сняла очки, протёрла их краем халата, и стёкла блеснули в свете лампы, отражая её усталые глаза.

— У вас маркеры не сильные. Они уникальные. Я видела такое только один раз — на старых образцах. Образцах, которым больше пятидесяти лет.

— Марта Брукс, — сказала Дженни.

— Вы знаете?

— Она была моей прабабкой.

Патель помолчала. Потом кивнула — медленно, как человек, который только что нашёл недостающий кусок мозаики и теперь боится, что он не подойдёт.

— Это объясняет многое. Кровь Хранителей передаётся по наследству, но обычно разбавляется с каждым поколением. У вас она не разбавилась. Наоборот — сконцентрировалась. Вы не просто потомок. Вы — квинтэссенция. Если бы я верила в судьбу, я бы сказала, что к этому кто-то готовился.

— Моя мать умерла, — сказала Дженни, и голос её прозвучал глухо. — Она ничего не готовила.

— Может, не она. Может, кто-то раньше. — Патель выключила центрифугу, достала пробирку. Кровь разделилась на слои — и один из них, нижний, слабо светился, будто в нём плавала крошечная искра, живая и пульсирующая. — Вот. Видите? Такого не должно быть. Но это есть.

Дженни долго смотрела на пробирку. Макс видел, как её пальцы сжали край кушетки — не от страха, а от чего-то другого. От понимания, которое обрушилось разом, как камень с высоты.

— Я могу это использовать? — спросила она.

— Вы уже используете. — Патель поставила пробирку в штатив, и стекло звякнуло о металл. — Ваша кровь привлекает Пожирателей, потому что она для них — как наркотик. Но она же может их и запечатывать. Вы — живой кинжал, Дженни Брукс. И это значит, что охотиться будут на вас.

— Они уже охотятся.

— Тогда научитесь быть не добычей. — Патель повернулась к остальным, и её очки поймали блик, сверкнув в свете лампы. — А вы — берегите её. Потому что если кто-то из Пожирателей доберётся до этой крови, он станет сильнее, чем все, кого вы видели раньше.

Макс записал это в блокнот. «Дженни — живой кинжал. Не дать Пожирателям её кровь». Буквы прыгали, руки ещё дрожали после тренировки, но он дописал до конца, сильно нажимая на карандаш. Потом поднял голову — и замер.

На стене, среди фотографий выпусков «Круга», висел снимок. Десять человек в чёрной форме, с оружием в руках, лица — сосредоточенные, суровые. И среди них — человек, которого Макс узнал. Не потому что видел раньше. Потому что ему показывали его имя.

Кейн.

Он был моложе, чем на тех описаниях, что давал Элиас. Лет тридцать — тридцать пять, тёмные волосы, зачёсанные назад, острые скулы, глаза, которые смотрели в объектив с лёгкой, едва заметной усмешкой. Он стоял в центре группы, как будто был её лидером, и его плечи были расправлены шире, чем у остальных. И держал в руке кинжал — точь-в-точь такой же, какой сейчас лежал в рюкзаке Артура.

— Это он? — спросил Макс, указывая на фото.

Саша подошла, посмотрела. Её лицо не изменилось, но плечи напряглись, и рука дёрнулась к манжете, под которой чернел уроборос, как будто она проверяла, на месте ли он.

— Он. Кейн. Десять лет назад. За год до того, как исчез.

— Он был в «Круге»?

— Он был одним из лучших. Хранитель Лондона. Тренировал новобранцев. Знал все наши протоколы. Все слабые места. Всех людей. — Саша помолчала. — А потом предал.

Дверь открылась, и в отсек вошёл Такер. Он уже переоделся в чистую футболку, но выражение лица осталось тем же — жёстким, оценивающим. Он перехватил взгляд Макса, направленный на фото, и помрачнел.

— Увидели, — сказал он. — Плохо.

— Почему плохо? — спросил Артур.

— Потому что теперь вы знаете, как он выглядит. А это значит, что однажды вы можете его встретить. — Такер подошёл к фото, постучал пальцем по стеклу, закрывающему лицо Кейна, и звук получился глухой, как стук в запертую дверь. — Если увидите его — не слушайте. Ни единого слова. Он играет словами, как карточный шулер. Он убедит вас, что тьма — это свет, а жертва — это награда. Он убедит вас, что вы сражаетесь не на той стороне. И вы поверите — потому что он будет говорить то, что вы хотите услышать.

— Мы не поверим, — сказал Макс.

Такер повернулся к нему. Его глаза — светло-серые, выцветшие, как старая джинса, — смотрели без злобы, но и без надежды.

— Все так говорят.

Макс снова посмотрел на фото. Кейн улыбался ему с десятилетнего снимка — легко, почти дружелюбно. И от этой улыбки у Макса похолодело внутри, потому что она была настоящей. Не фальшивой. Не злой. Просто улыбкой человека, который знает что-то, чего не знаешь ты.

— Мы едем в Чикаго, — сказал Артур. — Маэстро — наша цель. Кейн будет потом.

— Кейн всегда «потом», — сказал Такер. — Именно поэтому он до сих пор жив. — Он отвернулся от фото, и половицы скрипнули под его ботинками. — Патель, у тебя всё?

— Образцы взяты. Анализы будут готовы завтра.

— Тогда забирай их. Им нужно поесть и выспаться. Завтра продолжим.

Макс не стал спорить. Есть хотелось так, что кружилась голова и под ложечкой сосало, и запах еды, доносившийся откуда-то из глубины склада, заставлял желудок сокращаться. Но когда они выходили из медицинского отсека, он задержался на секунду, глядя на фото. Лиза встала рядом, и её плечо коснулось его локтя.

— Ты запомнил его лицо? — спросила она.

— Да.

— Я нарисую. Чтобы не забыть.

— Мы не забудем.

Лиза открыла блокнот, и карандаш зачиркал по бумаге. Макс смотрел, как из линий и теней проступает лицо — острое, усмехающееся, с глазами, которые, казалось, следили за ним со страницы, куда бы он ни повернулся. Он поёжился. Ему не нравилось это лицо. Ему не нравилось, что оно существует где-то там, в Лондоне, и ждёт. Но теперь он хотя бы знал врага в лицо. Это было немного. Но больше, чем ничего.

— Идём, — позвал Артур от двери.

Макс кивнул и вышел. Склад встретил его запахом смазки и пота, и где-то вдалеке Такер уже снова кого-то тренировал — слышны были свистки и глухие удары подошв о бетон. «Круг» жил своей жизнью — скрытой, дисциплинированной, вооружённой до зубов.

И они теперь были его частью.

Макс сунул руку в карман, где лежал нож. Проверил, на месте ли. На месте. Холодный, надёжный, с зазубринами на рукояти от долгого использования. Он не знал, когда этот нож понадобится. Но знал, что это случится.

Кейн смотрел на него с рисунка Лизы — с лёгкой усмешкой, как старый знакомый. И Макс смотрел в ответ.