ГЛАВА 15.

14 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас». Вечер — Ночь.

Артур думал, что театр будет выглядеть как-то иначе.

Он не знал, чего именно ожидал — может, готического замка с гаргульями и трещинами по фасаду, может, зловещего свечения из окон. Но театр «Палас» выглядел именно так, как должен выглядеть старый, богатый, хорошо отреставрированный театр. Мраморные колонны у входа сияли в свете уличных фонарей, и мокрый асфальт блестел под ними, отражая жёлтый свет. Над дверями горела неоновая вывеска — «PALACE», — и все буквы, кроме «А», работали исправно. «А» мигала, как будто подмигивала: раз, другой, третий — снова гасла, снова загоралась. Этот ритм был похож на сердцебиение, и Артур поймал себя на том, что дышит в такт с этой мигающей буквой.

— Выглядит... обычно, — сказал Макс.

— Особняк «Генезис» тоже выглядел обычно, — сказала Лиза. — Пока мы не вошли внутрь.

Артур поправил рюкзак. Кинжал лежал во внутреннем кармане куртки, и он чувствовал его каждой клеткой. После того как Рейчел коснулась лезвия, металл не остывал — он был тёплым, почти горячим, и иногда, когда Артур замирал, ему казалось, что кинжал пульсирует. Как сердце. Как второе сердце, которое бьётся не в такт с его собственным, и этот ритм мешал дышать ровно.

Они стояли через дорогу от театра, в тени старого клёна. Ветки были почти голыми, и жёлтые листья шуршали под ногами, прилипали к мокрому асфальту. Ветер дул с озера Мичиган — холодный, сырой, пробирающий до костей. Пахло водой, бензином и чем-то ещё — сладковатым, как гниющие цветы, смешанные с землёй после дождя. Этот запах шёл от театра. Он выползал из-под дверей, как невидимый дым, оседал на одежде, въедался в волосы.

— Я думала, нас встретят, — сказала Дженни.

И в этот момент двери театра открылись.

На мраморное крыльцо вышел Кристиан. За его спиной маячили двое — здоровые мужчины в чёрных костюмах, с квадратными челюстями и пустыми глазами. Охранники. Или, может, тоже экспонаты — Артур не мог сказать точно. Они стояли неподвижно, как статуи, и это было хуже, чем если бы они двигались. Их руки висели вдоль тел, и ни один мускул не дрогнул на их лицах.

Кристиан был одет в длинное чёрное пальто, которое развевалось на ветру, и выглядел так, будто вышел на сцену. Его улыбка — та самая, которую Артур запомнил с ужина, — была на месте. Широкая, зубастая, абсолютно лишённая тепла, она не касалась глаз, которые оставались холодными и оценивающими.

— Дженнифер! — воскликнул он, раскинув руки, как хозяин, приветствующий дорогих гостей. — И её бравые друзья. Вы всё-таки пришли. Мать говорила, что вы не посмеете, а я сказал — посмеют. Они же герои.

— Мы не герои, — сказал Артур.

— Конечно, не герои. Герои не существуют. Есть только люди, которые слишком глупы, чтобы бояться.

Он спустился по ступеням, и охранники двинулись за ним — синхронно, как заводные игрушки, у которых один механизм на всех. Артур почувствовал, как Макс напрягся рядом. Рука Макса скользнула к карману, где лежал нож, и ткань куртки натянулась.

— Не надо, — тихо сказал Артур.

— Я и не собирался.

— Ты дёрнулся.

— Я не дёрнулся.

— Ты дёрнулся.

Кристиан остановился в трёх шагах от них. Он был высоким, выше Артура на полголовы, и смотрел на них сверху вниз с выражением лёгкого, снисходительного любопытства, как человек, который привык, что его боятся.

— Я здесь, чтобы проводить вас, — сказал он. — Мать велела. Она хочет, чтобы вы увидели театр изнутри. Чтобы поняли, с чем имеете дело.

— Или чтобы Маэстро поиграл с нами, — сказала Дженни.

— Может, и так. — Кристиан пожал плечами. — Я не спрашиваю у матери её планов. Я просто выполняю.

— Ты просто выполняешь, — повторила Дженни. — Как лакей.

Улыбка Кристиана дрогнула — на долю секунды. Артур увидел, как желваки заходили под его скулами, и пальцы сжались в кулаки. Но он быстро взял себя в руки, и улыбка вернулась на место.

— Ты всегда была дерзкой, Дженнифер. Даже в детстве. Помнишь, как ты разбила мою игрушечную лошадь?

— Ты толкнул меня с качелей.

— Ты первая начала.

— Мне было пять лет.

— А мне семь. Дети жестоки. — Он снова улыбнулся, на этот раз холоднее. — Но мы теперь взрослые. И я предлагаю вам войти. Не как врагам. Как зрителям.

— Мы не зрители, — сказала Лиза.

— Все зрители. Просто некоторые ещё не знают об этом.

Он развернулся и зашагал к дверям театра. Охранники расступились, пропуская группу, и Артур почувствовал на себе их пустые взгляды — как прикосновение холодных пальцев. Он переглянулся с Дженни. Она едва заметно кивнула.

Они вошли.

Вестибюль театра был огромным. Пол — чёрный мрамор с золотыми прожилками, стены обиты тёмно-красным бархатом, потолок расписан сценами из опер и балетов — боги, герои, танцующие нимфы. Хрустальная люстра свисала с центрального купола, и её свет преломлялся в тысяче подвесок, разбрасывая по стенам радужные блики. Пахло позолотой, старым деревом и тем же сладковатым запахом, который Артур чувствовал снаружи. Здесь он был гуще — оседал на языке, как сироп, и от него першило в горле.

— Впечатляет? — спросил Кристиан, остановившись у лестницы.

— Как декорация, — сказала Лиза.

— Вся жизнь — декорация, девочка с блокнотом. Просто некоторые сцены короче других.

Он повёл их по коридору. Стены здесь были увешаны афишами — старыми, в рамах, с выцветшими буквами. «Травиата», 1923. «Кармен», 1931. «Фауст», 1947. И дальше, без названий, только даты. «1952». «1961». «1973». Как будто театр перестал играть оперы и начал играть что-то другое.

— Что это за представления? — спросила Дженни.

— Закрытые показы, — ответил Кристиан, не оборачиваясь. — Для избранной публики.

— И что на них показывают?

— Не что. Кого.

Артур почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику. Не от слов — от того, как Кристиан их произнёс. С гордостью. Как будто он был соавтором этой постановки, а не просто статистом.

Из бокового коридора выскользнула тень. Артур вздрогнул, но тут же понял: это Изабель. Она была в тёмном платье, с бледным лицом и красными от недосыпа глазами. Она встала за спиной Кристиана, и тот не заметил её — точнее, не обратил внимания.

— Брат, — сказала она тихо.

Кристиан обернулся. Его улыбка стала чуть менее широкой.

— Изабель. Мать тебя искала.

— Я была в библиотеке. — Она посмотрела на Дженни, и в её взгляде мелькнуло что-то — предупреждение. — Я провожу их дальше. Мать велела.

— Мать велела мне.

— Она передумала.

Кристиан прищурился. Артур видел, как его пальцы сжались в кулак, но он не стал спорить — не здесь, не сейчас.

— Как хочешь. — Он отступил в сторону, пропуская Изабель вперёд. — Только не жалуйся потом, что я тебя не предупреждал.

— О чём? — спросила Изабель.

— О том, что гости могут оказаться не такими милыми, какими кажутся.

Он развернулся и ушёл обратно к вестибюлю. Охранники последовали за ним — синхронно, бесшумно, как призраки, их шаги были почти неслышны на мраморном полу.

Изабель выдохнула. Артур только сейчас заметил, что она не дышала всё это время — её плечи опустились, и она прижала ладонь к груди.

— Идёмте, — прошептала она. — Быстро. Мать не знает, что вы здесь так рано. Кристиан позвонит ей через пять минут. У нас есть время, чтобы кое-что вам показать.

— Что именно? — спросила Дженни.

— Галерею.

Изабель повела их вверх по боковой лестнице, узкой и тёмной — не для публики, для персонала. Ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался эхом в узком пространстве. Пахло пылью и старым деревом, и где-то внизу гудели трубы. На втором этаже она толкнула неприметную дверь, и они вошли в длинный коридор.

Стены здесь были увешаны портретами.

Это не было похоже на картинную галерею. Это было похоже на музей восковых фигур, только вместо фигур — холсты. Десятки портретов, в тяжёлых золотых рамах, с табличками под каждым. Имена. Даты. И странные, неестественные выражения лиц.

— Это они, — прошептала Дженни. — Жертвы Маэстро.

Артур шёл вдоль стены, вглядываясь в лица. Мужчина с застывшим криком — его рот был открыт, но звука не было, и эта немая агония была страшнее любого вопля. Женщина, чьи глаза были наполнены слезами, а рот растянут в улыбке — улыбка не касалась глаз, и от этой гримасы по спине бежал холод. Ребёнок, который смеялся, но смех был беззвучным, как на немом кино, и его глаза были пусты. Каждый портрет был окном в последний момент — момент, когда Маэстро забрал у них что-то и запер здесь. От холстов тянуло холодом, как от открытой могилы, и от каждого исходил тот самый сладковатый запах, только сильнее, гуще.

— Они живые, — прошептала Лиза. Она стояла перед портретом молодого человека в военной форме, и её пальцы дрожали, не касаясь холста. — Не в смысле — живые, а... они дышат. Смотрите.

Артур подошёл ближе. На холсте, под слоем краски, что-то двигалось. Мышца на щеке солдата дёрнулась — едва заметно, но отчётливо, как тик. Ресницы женщины на соседнем портрете дрогнули, и на мгновение Артуру показалось, что она моргнула. Губы ребёнка приоткрылись, будто он пытался что-то сказать, но не мог, и этот беззвучный крик застыл навечно.

— Это не портреты, — сказала Изабель. — Это тюрьмы. Маэстро забирает момент — самый сильный, самый яркий, — и запирает его в холсте. А сам... питается этим.

— Чем именно? — спросил Макс.

— Эмоцией. Болью. Стыдом. Чем угодно, что человек чувствует в этот момент. Чем сильнее чувство, тем дольше оно... хранится.

Дженни остановилась перед большим портретом в центре стены. Артур подошёл к ней и замер.

Это был Джулиан Фэрфакс.

Он был изображён сидящим в том же кресле, в котором они видели его вчера. Но на портрете его лицо не было пустым. По его щеке текла слеза — одна-единственная, застывшая на полпути, и она блестела в тусклом свете, как настоящая, живая. И глаза... Они были живыми. Они смотрели с холста с такой тоской, что у Артура перехватило дыхание. В них была боль, и надежда, и отчаяние — всё то, что исчезло из его тела, но осталось здесь.

— Здесь то, что он потерял, — сказала Изабель. — Всё, что он чувствовал. Любовь, страх, надежду. Маэстро выпил его, а остальное запер здесь. Отец... он ещё там. Где-то внутри.

Дженни протянула руку и коснулась холста. Пальцы легли на нарисованную слезу, и на секунду Артуру показалось, что портрет ожил — краски стали ярче, мышцы лица дёрнулись, и слеза, кажется, поползла вниз ещё на миллиметр. От холста пошло тепло — слабое, как дыхание, и Дженни отдёрнула руку, как будто обожглась.

— Я верну тебя, — прошептала Дженни. — Я верну всех.

Изабель тронула её за плечо.

— Нам нужно идти. Кристиан уже наверняка позвонил матери.

Они двинулись дальше по коридору. Артур заметил в конце стены пустую раму — без холста, только табличка. Он подошёл ближе. Надпись гласила: «Кристиан Фэрфакс. Место зарезервировано». Буквы были выгравированы на латуни, и от них пахло металлом.

— Это для него, — сказала Изабель. — Маэстро готовит место. Кристиан хочет занять его добровольно.

— Зачем?

— Потому что он думает, что это сделает его бессмертным. Что он станет частью чего-то великого. Мать ему это внушила. — Изабель сжала губы, и на её лице мелькнула гримаса боли. — Он не понимает, что станет просто едой.

Артур посмотрел на пустую раму. Она была точно такого же размера, как остальные. Золотая, с витыми узорами по краям, и в свете свечей её поверхность отливала тусклым блеском. Ждала.

— Не станет, — сказал он.

— Ты не сможешь его переубедить.

— Я знаю. Но я могу остановить Маэстро до того, как рама заполнится.

Изабель посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Просто кивнула.

— Я вам помогу. Всем, что у меня есть.

Она повела их обратно к лестнице, но на полпути Лиза остановилась. Её взгляд упал на дверь в конце коридора — высокую, деревянную, с металлическими вставками, на которых были выгравированы какие-то узоры. От двери тянуло холодом, и она не была заперта.

— Что там? — спросила Лиза.

Изабель замялась.

— Зеркальное фойе. Маэстро... любит его. Но туда лучше не ходить. Зеркала там живые. Они показывают то, чего нет.

Лиза не ответила. Она толкнула дверь и шагнула внутрь.

Зеркальное фойе театра «Палас» было не просто комнатой с зеркалами — это был лабиринт. Стены, облицованные стеклянными панелями от пола до потолка, уходили в обе стороны, и каждый шаг множился в сотнях отражений, которые жили своей жизнью. Воздух здесь стоял густой и холодный, пах старым серебром и пылью, и где-то на грани слышимости что-то позвякивало — будто крошечные колокольчики, которых не было. Лиза вошла, и её шаги отозвались эхом, которое дробилось, множилось, возвращалось с разных сторон.

Она остановилась перед высокой зеркальной панелью в потрескавшейся золочёной раме. В ней отражалась девочка с блокнотом — её собственная фигура, её собственное лицо. Но что-то было не так. Отражение двигалось с задержкой. Лиза подняла руку — отражение подняло руку на долю секунды позже. Она наклонила голову — отражение повторило движение, но губы девочки в зеркале растянулись в усмешке, которой Лиза не делала.

— Не смотри, — сказала Изабель, входя следом. — Они играют. Чем дольше смотришь, тем больше они могут.

— Что могут? — спросила Лиза, не отводя глаз.

— Показывать то, чего ты боишься. Или то, чего хочешь. Или то, что Маэстро хочет, чтобы ты увидела.

Лиза заставила себя отвернуться. Отражение в зеркале ещё секунду стояло, глядя ей вслед, а потом медленно растаяло, как дым, оставив после себя только пустое стекло.

— Здесь все зеркала такие? — спросил Макс. Он держался настороженно, прижимая раненую руку к груди, и его глаза бегали по сторонам.

— Только в этом крыле, — сказала Изабель. — Здесь Маэстро... развлекается. До представления ещё два дня, и он голоден. Зеркала — его игрушки.

— Игрушки для монстра, — пробормотала Дженни. — Прекрасно.

Они двинулись дальше. Лиза считала шаги, чтобы не потеряться, хотя в этом лабиринте «потеряться» было слишком мягким словом. Отражения мелькали со всех сторон — одни повторяли её движения, другие жили собственной жизнью. В одном зеркале она увидела себя старше — взрослую женщину с усталыми глазами, которая держала в руках пустой блокнот. В другом — маленькую девочку, которая сидела на полу и рисовала мелом круги, а круги вспыхивали и гасли, оставляя на стекле белые следы. В третьем — лицо, которого она не знала, но которое смотрело на неё с узнаванием, как на старую знакомую.

— Не смотри, — повторила Изабель. — Ты художница. Ты чувствуешь это сильнее других.

Лиза сжала блокнот. Она действительно чувствовала. Каждое зеркало было не просто стеклом — это был холст. Незаконченная картина. И Маэстро был художником. Плохим, извращённым, но художником. И от этого понимания её тошнило.

Они миновали последнюю зеркальную панель и вышли в узкий коридор. Здесь зеркал не было — только голые кирпичные стены и тусклые лампочки под потолком, которые гудели и мигали. Лиза выдохнула.

— Галерея дальше, — сказала Изабель. — Я должна предупредить: то, что вы там увидите... это не просто портреты.

— Мы уже поняли, — сказал Артур.

— Нет. — Изабель покачала головой. — Вы видели только коридор. Галерея — это сердце. Там самые старые. Самые сильные. Маэстро хранит их как... трофеи.

Она толкнула тяжёлую дверь в конце коридора. За ней открылся зал.

Он был круглым. Высокий потолок терялся в темноте, и где-то там, наверху, угадывался купол с росписью, но Лиза не могла разобрать деталей. Стены — от пола до того места, где начинался купол, — были увешаны портретами. Их были сотни. Они висели вплотную друг к другу, как соты в улье, и каждый был в тяжёлой раме с табличкой. Света здесь почти не было — только несколько свечей в канделябрах у входа, — но портреты светились сами. Мягким, болезненным, зеленоватым светом, который исходил не от краски, а от того, что было заключено внутри.

Лиза замерла на пороге. Её рука, державшая блокнот, задрожала.

— Боже мой, — прошептала она.

— Бога здесь нет, — сказала Изабель. — Только Маэстро.

Они вошли. Лиза шла медленно, переводя взгляд с одного портрета на другой. Она не могла не смотреть. Это было выше её сил — как художник, она должна была видеть. Как человек — не могла.

Портреты были разными. Мужчины и женщины, старики и дети. Разные эпохи — она узнала костюмы двадцатых, тридцатых, сороковых годов. Разные эмоции. Вот женщина в вечернем платье смеялась, запрокинув голову, и её смех был таким живым, что Лиза почти слышала его — звук, который застрял в красках и не мог вырваться. Вот старик в военном мундире смотрел прямо перед собой, и в его глазах стоял ужас — не застывший, а длящийся, как крик, который никогда не кончится, эхо которого повторяется снова и снова. Вот мальчик лет десяти, сжимающий в руках скрипку, и по его щекам текли слёзы — они двигались, катились вниз, и когда они достигали края холста, то исчезали и появлялись снова, бесконечный цикл боли.

— Они все ещё там, — прошептала Лиза.

— В ловушке, — подтвердила Изабель. — Маэстро забирает момент и запирает его. Навсегда.

— Как долго?

— Пока портрет висит. А они висят десятилетиями.

Лиза остановилась перед портретом молодой женщины с ребёнком на руках. Женщина улыбалась, но её глаза были полны такого отчаяния, что Лизе стало трудно дышать. Ребёнок — младенец, завёрнутый в белое одеяльце, — не плакал. Он смотрел прямо на Лизу, и его взгляд был взрослым. Понимающим. Как будто он провёл в этой раме сто лет и знал что-то, чего не знала она. Его пальцы, крошечные, сжатые в кулачки, чуть заметно дрожали.

— Это миссис Эллиот, — сказала Изабель. — Бывшая прима театра. Она отказалась участвовать в представлении. Маэстро забрал её вместе с сыном.

— Её сын ещё жив?

— В портрете — да. Снаружи — нет.

Лиза прижала блокнот к груди. Она хотела рисовать — запомнить каждое лицо, запечатлеть их, чтобы они не исчезли бесследно, — но её пальцы не слушались. Она боялась, что если начнёт рисовать, то каким-то образом впустит их в себя. Или выпустит что-то из себя.

— Иди сюда, — позвала Дженни. Она стояла в центре зала, у большого портрета в золотой раме.

Лиза подошла. Это был Джулиан Фэрфакс. Она видела его мельком в коридоре, когда Изабель вела их вниз, но теперь, вблизи, портрет казался ещё страшнее. Джулиан сидел в том же кресле, что и в жизни, но на холсте его лицо было живым. По щеке текла слеза — настоящая, влажная, она поблёскивала в свете свечей. Губы были сжаты в тонкую линию, но дрожали — как будто он пытался заговорить и не мог. Пальцы его рук, лежавшие на коленях, чуть подрагивали.

— Он пытается что-то сказать, — прошептала Лиза.

— Он всегда пытается, — сказала Изабель. — Но голоса здесь нет. Только... движение.

Лиза протянула руку и коснулась холста. Краска под пальцами была тёплой. Не как нагретый солнцем камень — как живая кожа. Она почувствовала пульс. Слабый, неровный, но несомненный. Сердце, бьющееся внутри краски.

— Папа, — прошептала Изабель, и её голос надломился. — Прости. Я не смогла.

Дженни обняла её за плечи. Изабель не плакала — она просто стояла, глядя на отца, и её лицо было таким же бледным, как холст.

— Мы вернём его, — сказала Дженни. — Я обещаю.

— Ты не можешь обещать.

— Могу. Потому что я Брукс. Как и он. Как и ты.

Лиза смотрела на Джулиана и думала о том, что искусство должно дарить жизнь. А здесь искусство её крало. Это было извращение всего, во что она верила. Холст должен быть свободой. А здесь он был клеткой.

Она достала карандаш. Её пальцы всё ещё дрожали, но теперь это была не слабость — это была злость. Холодная, острая злость, которая требовала выхода. Она открыла блокнот и начала рисовать. Не портрет Джулиана — она не хотела заточать его ещё раз. Она рисовала дверь. Тяжёлую, дубовую, с трещинами по косяку — дверь особняка «Генезис», за которой они впервые встретили Кроули. Дверь, через которую можно войти. И выйти. Карандаш чиркал по бумаге, оставляя быстрые, рваные линии, и Лиза чувствовала, как внутри неё формируется что-то новое. Не страх. Не гнев. Решимость.

— Что ты делаешь? — спросил Макс.

— Не знаю. — Карандаш чиркал по бумаге, оставляя быстрые, рваные линии. — Может быть, ключ.

Она не знала, поможет ли это. Но она знала, что Маэстро — тоже художник. И если она сможет понять его искусство, она сможет найти в нём трещину.

Артур тронул её за плечо.

— Пора идти. Кристиан скоро вернётся.

Лиза кивнула, закрыла блокнот. Она ещё раз посмотрела на портрет Джулиана. Слеза всё ещё текла по его щеке — бесконечная, беззвучная. Глаза его смотрели на неё с надеждой, которая не угасала, даже запертая в красках.

— Я вернусь, — сказала она портрету. — И я нарисую выход.

Они вышли из галереи. Изабель вела их обратно через зеркальное фойе, и на этот раз Лиза не смотрела на отражения. Она смотрела прямо перед собой, сжимая блокнот, в котором был набросок двери. Отражения мелькали по краям, но она не позволяла им затянуть себя.

Когда они вышли на улицу, ночной воздух показался ей самым чистым из всех, что она когда-либо вдыхала. Ветер с озера обжигал щёки, пах солью и мокрым асфальтом, и никакой сладковатый запах не примешивался к нему.

— Через два дня, — сказал Артур. — Мы готовы.

— Почти, — сказала Лиза. — Я ещё не нарисовала круги.

— Успеешь.

— Да. Успею.

Она посмотрела на театр. Неоновая вывеска всё ещё мигала. «P»-«L»-«A»-«C»-«E». Место. Дворец. Ловушка.

«Я нарисую выход, — подумала она. — Для всех».

Они пошли по пустой улице, и их шаги эхом отражались от мокрого асфальта. Где-то вдалеке завыла сирена. Чикаго жил своей ночной жизнью — шумный, равнодушный, не подозревающий о том, что прячется за мраморными колоннами театра «Палас». Фары редких машин прорезали темноту, и на мгновение освещали их лица, делая их бледными и усталыми.

Но Лиза знала. Через два дня они вернутся. С кинжалом, с кругами, с решимостью, которая горела в ней, как холодное пламя. И она нарисует дверь.