ГЛАВА 24.
31 октября 1986 года. Лондон. Убежище Кейна, ритуальный зал.
Эмма кричала.
Она знала, что кричит — слышала собственный голос как со стороны, надрывный, хриплый, чужой. Но не могла остановиться. Лиам снова умирал перед ней. В четвёртый раз. Или в пятый. Она сбилась со счёта, и это было самым страшным — не сам просмотр, а то, что она уже не помнила, сколько раз его убивали.
В этот раз — нож. Кто-то — она не видела лица, только руку в чёрном рукаве — всадил ему в живот. Длинный, узкий, с чёрной рукоятью, которая торчала из тела под неестественным углом. Лиам упал на колени, схватился за лезвие, попытался вытащить — пальцы скользили по стали, не могли ухватиться. Кровь потекла между ними, густая, тёмная, почти чёрная при этом сером свете. Он посмотрел на свои руки — удивлённо, как будто не ожидал, что внутри столько красного.
— Нет, нет, нет...
Эмма рванулась к ним — и не сдвинулась с места. Ноги приросли к полу, будто кто-то вбил ей в ступни гвозди. Тело застыло. Чьи-то невидимые ладони давили на плечи, вжимали в камень, и она не могла даже пошевелить пальцами.
— Не трогай его!
Никто не ответил. Только эхо заметалось под куполом и стихло.
Лиам упал на бок. Голова стукнулась о каменную плиту — звук был мокрый, тяжёлый. Глаза открыты, смотрят в потолок. Дышит? Нет. Не дышит. Грудь замерла, и рука, сжимавшая рукоять ножа, медленно разжалась.
Эмма знала, что это иллюзия. Знала умом — как знают, что земля круглая, а небо не упадёт. Но знание не помогало. Потому что страх — не логика. Страх — это тело, которое верит раньше, чем голова успевает возразить. У тела свои доказательства: вот кровь, вот запах, вот Лиам, который не дышит. Тело не спорит.
Жетон в кармане нагрелся.
Сначала едва заметно — как будто кто-то дышал на металл тёплым ртом. Потом сильнее. Потом жжение. Острое, настоящее, не ритуальное. Другого качества. Эмма не сразу поняла, что это — боль извне, а не изнутри. Настоящая боль. Которая не подчиняется Кейну, потому что её источник лежит у неё в кармане, а не в голове.
Она сунула руку в карман. Пальцы нащупали жетон — горячий, почти раскалённый, края впились в ладонь. Сжала. Металл обжёг кожу, запахло палёным — её собственной плотью. Она не разжала пальцы.
— А-а-а... — выдохнула сквозь зубы. Не крик — стон, низкий, животный.
Иллюзия дёрнулась. Как картинка на экране, когда рябит сигнал. Лиам исчез — просто перестал быть. Кровь исчезла. Нож исчез. Только серый свет, каменный пол и Артур рядом — застывший, с белым, как гипс, лицом.
— Эмма! — крикнул кто-то. Макс? Дженни? Она не поняла. Голоса сливались.
Жетон жёг ладонь. Она сжала его сильнее — до хруста, до искр перед глазами. Ожог — это реально. Ожог не обманешь. Это единственное, что держало её здесь, в настоящем зале, а не там, где Лиам умирал снова и снова.
В ту же секунду дверь зала — тяжёлая, броневая, которую они не заметили, когда вошли, потому что она сливалась со стеной, — вылетела внутрь.
Не открылась. Вылетела. С петель, с грохотом, с облаком пыли и кирпичной крошки. Удар направленный, короткий, без нарастания — как взрыв, который сжали в точку и поднесли к замку. Воздух дёрнулся, ударил в уши.
В дыму — фигура.
Лиам.
Он держал в руке пеленгатор — армейский, зелёный, с потрескавшимся корпусом и разбитым стеклом. Из динамика шёл тонкий, противный писк — сигнал, который вёл его сюда, через переулки, через подземные ходы, через весь Лондон. Компас, который он подарил Эмме четыре месяца назад, лежал у неё в куртке всё это время. В нагрудном кармане, слева, у сердца. Она носила его каждый день, даже когда забывала, зачем.
— Лиам... — прошептала она.
Он не услышал. Он смотрел на Кейна. Взгляд был спокойный, почти ленивый — как у человека, который переступил порог и уже знает, чем всё закончится.
Кейн не кричал. Не двигался. Только повернул голову — плавно, как сова, — и посмотрел на Лиама. Глаза сузились.
— Ты, — сказал он. Не удивлённо. Скорее устало. Как будто этот вариант он просчитал, но надеялся, что не сработает.
— Я, — ответил Лиам.
Он бросил пеленгатор на пол. Прибор треснул о камень, писк оборвался, и стало тихо — только пыль оседала, шурша, как песок.
— Компас, — сказал Кейн. — Я знал, что он у тебя. Я знал, что он приведёт тебя сюда. Но я думал, ты умнее.
— Я не умный. Я настойчивый.
Кейн усмехнулся. Уголок рта дёрнулся.
— Это одно и то же.
Он сделал движение — быстрое, почти незаметное. Рука метнулась в сторону, пальцы раскрылись. Из пустоты — из складки воздуха, которой там не было секунду назад — вылетело лезвие. Не металлическое. Чёрное, маслянистое, пульсирующее, как сгусток живой тьмы. Сгущённая тень в форме клинка, и края её дрожали, будто ей не терпелось войти в плоть.
Летело оно прямо в Артура.
В голову. В лицо. В то место, где уже была пустота — между глаз, чуть выше переносицы.
Эмма не думала. Не успела. Просто прыгнула — тело сработало раньше, чем мозг скомандовал. Она даже не почувствовала толчка от пола, просто оказалась между лезвием и Артуром.
Клинок вошёл в левое плечо. Чуть ниже ключицы, по диагонали, через ткань куртки, через кожу, через мышцы. Звук был негромкий — влажный, рвущийся, как будто разорвали мокрую простыню. Эмма не почувствовала боли сначала. Только толчок — сильный, сбивающий дыхание, как удар кулаком. И потом — земля, которая оказалась очень близко, слишком быстро.
Грохнулась она набок. Левое плечо встретилось с полом, и тогда боль пришла. Вся сразу, без подготовки. Оглушающая, липкая, горячая. Как будто кто-то засунул ей под кожу раскалённый прут и медленно проворачивал.
— Эмма!
Голос Лиама. Где-то далеко. Или близко? Она не понимала. Звук то приближался, то отдалялся, как сквозь воду.
Она открыла глаза — не помнила, когда закрыла. Сквозь пелену увидела каменный пол, плиты, покрытые пеплом. И пятна крови. Своей крови. Она растекалась по серому камню, яркая, почти оранжевая при этом неестественном свете. Её было много. Слишком много для такого маленького движения.
Лиам упал на колени рядом. Его руки — голые, горячие, в кирпичной пыли — нажали на рану. Давление было сильным, почти невыносимым, и Эмма зашипела, втянула воздух сквозь зубы. Но не закричала.
— Держись, — сказал он. — Держись, держись...
Он смотрел на неё. В глаза. Не на рану — хотя там было на что смотреть, — а прямо в зрачки. Это было страшнее, чем боль.
— Я не... — начала она.
— Молчи. Не трать воздух.
— ...умру.
— Я сказал, молчи.
Он сжал руки сильнее. Эмма почувствовала, как кровь пульсирует под его ладонями, пытаясь вырваться, — тёплая, толчками, в такт сердцу. Но он держал, не давал ей уйти.
— Ты что, врач? — спросила она. Голос сорвался, стал похож на скрип.
— Я учился первой помощи, — ответил Лиам. — В армии.
— И как?
— Пока не жалуюсь.
Она хотела усмехнуться. Вместо этого закашлялась. Кровь пошла по губам — не из лёгких, просто натекла с шеи, тёплая, солёная.
Лиам сорвал с себя футболку — одной рукой, не отпуская рану второй, — скомкал, прижал поверх своих ладоней. Ткань быстро пропиталась, стала тёмной, тяжёлой, горячей.
— Кто-нибудь, аптечку! — крикнул он через плечо.
Эмма услышала топот. Кто-то бежал. Саша? Макс? Она не видела — не могла повернуть голову. Только потолок. Серый, каменный, с трещинами, которые складывались в карту несуществующей страны. Если долго смотреть, можно было разглядеть горы, реки, дороги, ведущие в никуда.
«Интересно, — подумала она. — Когда падаешь, всегда смотришь в потолок. Почему не в пол?»
— Эмма, не закрывай глаза.
— Я не...
— Не закрывай.
Она открыла их шире. Лиам склонился над ней — лицо бледное, глаза тёмные, между бровей глубокая складка, которой она раньше не замечала. Руки в крови по локоть. Он был красивым. Она не говорила ему этого никогда. Теперь, наверное, не скажет.
— Ты пришёл, — прошептала она.
— Конечно.
— Я думала, не успеешь.
— Я всегда успеваю. Вру.
Она усмехнулась. Снова закашлялась. Во рту вкус железа.
— Ты похож на...
— На кого?
— На того, кто меня бесит.
— Это я.
Кто-то подбежал. Дженни. Бросила рядом аптечку — старую, потрёпанную, с выцветшим красным крестом на боку. Лиам разорвал упаковку бинта одной рукой, зубами — ткань треснула, он сплюнул обрывок. Начал накладывать поверх футболки. Быстро, грубо, но правильно — каждый виток ложился туго, ровно.
— Давление держи, — сказала Дженни.
— Держу.
— Сильнее.
— Куда сильнее? Я ей ключицу сломаю.
— Ключица уже сломана.
Эмма не чувствовала ключицу. Она не чувствовала почти ничего, кроме давления на плече и пульсации в голове — тупой, ритмичной, как барабан где-то в затылке. Кровь ещё текла? Должно быть. Лиам не отпускал рук, и его ладони были горячими, почти обжигающими на фоне её холодеющей кожи.
Где-то за его спиной — далеко, в другой части зала — Артур стоял над Джеком. Макс рядом с ним, плечом к плечу. Саша у стены — что-то высматривала в тенях. Кейн исчез. Или затаился. Эмма не знала. Не могла повернуть голову, а спрашивать не было сил.
— Лиам.
— М?
— Тот компас... который я...
— Молчи.
— ...потеряла на площади. Тот, что отдала матери с детьми.
— Я знаю.
— Ты поэтому нашёл меня?
Он на секунду перестал давить. Совсем на секунду — просто чтобы посмотреть ей в лицо. Потом снова нажал.
— Я поэтому нашёл тебя.
Он не смотрел на неё больше. Смотрел на рану, на бинты, которые быстро пропитывались алым. Но Эмма видела — краем глаза, сквозь пульсирующую боль, — как дрожат его губы. Мелко, почти незаметно.
— Ты плачешь? — спросила она.
— Нет.
— Врёшь.
— Все врут.
— Ты не умеешь врать.
— Научился. За эту минуту.
Он надавил сильнее. Эмма вскрикнула — коротко, сквозь зубы, и звук получился похожим на всхлип.
— Извини, — сказал он.
— Не извиняйся.
— Извини, что не пришёл раньше.
— Ты пришёл. Это главное.
Кровь замедлялась. Или ей только казалось. Лиам перестал менять бинты — просто держал, прижимал, не отпускал, и его руки уже не дрожали. Привыкли. Или просто занемели.
— Ты меня слышишь? — спросил он.
— Слышу.
— Не вырубайся.
— Постараюсь.
Она закрыла глаза. Только на секунду. Чтобы отдохнуть от потолка, от серого камня, от трещин, которые всё ещё складывались в карту. Под веками было темно и тепло, и боль чуть отступила — не ушла, но перестала быть единственным, что существует.
— Эмма.
— М-м-м?
— Я тебя люблю. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас.
Она открыла глаза. Посмотрела на него — снизу вверх, с каменного пола, сквозь пелену. Лицо Лиама расплывалось, но глаза были чёткими. Тёмные, почти чёрные при этом свете.
— Знаю, — сказала она. — Я тоже. В смысле... я тебя тоже.
— Что — тоже?
— Люблю. — Слово вышло хриплым, неловким, как будто она его не произносила никогда. Может, и не произносила. Оно царапало горло. — Не заставляй повторять.
Он улыбнулся. Сквозь кровь на лице, сквозь усталость, сквозь страх, который всё ещё стоял в глазах, — улыбнулся, и улыбка получилась кривая, мальчишеская.
— Не заставлю.
— Хорошо.
Она закрыла глаза снова. Теперь — надолго.
— Эмма.
— М-м-м.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что живая.
Она хотела сказать, что это пока не точно. Хотела сказать, что рана глубокая, крови много, и она не знает, чем всё кончится. Но не успела. Слова застряли где-то между мыслью и языком.
Потолок поплыл, трещины размылись, карта несуществующей страны исчезла. И Эмма провалилась в темноту — мягкую, тёплую, без снов. Без Лиама, умирающего на каменном полу. Без Кейна. Без страха.
Где-то далеко — как через вату, как через толщу воды — она слышала его голос.
«Эмма. Эмма, не надо. Эмма!»
Потом тишина.
И стук собственного сердца. Редкий, слабый, но живой. Он отдавался в висках, в кончиках пальцев, в ожоге на ладони. Живой. Пока живой.
31 октября 1986 года. Лондон. Убежище Кейна, ритуальный зал.
Джек очнулся от того, что кто-то тащил его за запястье.
Не за руку — за что-то внутри. За нить, которую он не видел, но чувствовал как крюк под рёбрами. Больно. Не так, как болит порез или ушиб. По-другому. Как будто из него вытаскивали что-то, что должно было оставаться внутри, — медленно, сантиметр за сантиметром, не заботясь о том, что рвётся по пути.
Он открыл глаза. Серый свет. Каменный пол в разводах пепла. Чьи-то ноги в ботинках — чёрных, начищенных, без единой пылинки. Свои колени — они скользили по плитам, оставляя тёмные влажные следы. Его тащили. К алтарю. Ботинки Джека были сбиты, носок на левой ноге порван, большой палец торчал наружу, и он чувствовал холод камня кожей.
— Вставай, — сказал Кейн.
Не помог. Не поднял. Просто дёрнул за нить, и тело подчинилось — рывком, судорожно, как марионетка, у которой дёргают за верёвку, не глядя, в какую сторону согнуты конечности.
Джек попытался вырваться. Не смог. Руки не слушались. Одна — правая — болела ещё с того момента, как он упал с потолка. Плечо вылетело из сустава или сломано? Он не знал. Не мог проверить — рука висела плетью, и каждое движение отдавалось тупой, тошнотворной болью где-то в ключице.
— Ты нужен мне, — сказал Кейн. — Твой... жилец.
— Убирайся, — прохрипел Джек.
Голос был чужим. Сухим, как старая бумага, как листья, которые крошатся в пальцах.
Кейн не ответил. Дёрнул снова. Джек упал на бок, ударился головой о камень — висок встретился с плитой, и перед глазами вспыхнуло белое. Во рту привкус крови. Своей? Чужой? Он не помнил, когда последний раз ел. Или пил. Горло саднило, как будто он глотал песок.
Они остановились у алтаря. Чёрный камень, отполированный до зеркального блеска, — в нём отражался серый свет, искажаясь, переламываясь. В центре символ — линии переплетались, уходили друг в друга, и глаз соскальзывал, не мог удержаться. Джек смотрел на него и не узнавал. Что-то знакомое? Или нет? Где-то он это видел. Может, во сне. Может, в том времени, которое стёрлось.
Кейн развернул его — грубо, одним движением. Джек оказался спиной на алтаре, холодный камень под лопатками, под затылком. Холод просочился сквозь одежду, добрался до позвоночника. Он попытался сесть. Мышцы напряглись, дрогнули — и сдались. Не вышло.
— Лежи, — сказал Кейн.
Он взял его за правое запястье. Пальцы у Кейна были сухие, горячие, с неожиданно сильной хваткой. Выкрутил. Медленно, методично, как будто откручивал крышку.
Хруст. Сухой, отчётливый, как треск ветки.
Джек заорал. Не от страха — от боли. Чистой, механической, не ритуальной. Боль выкрученного сустава, которая не оставляет места для мыслей. Она заполнила всё — от запястья до челюсти, до висков, до кончиков пальцев на ногах.
— Тихо, — сказал Кейн.
Он взялся за локоть. Большой палец лёг точно на сустав, надавил.
— Нет...
Хруст. Теперь громче — локоть сопротивлялся сильнее.
Джек закусил губу. Зубы пробили кожу, кровь потекла по подбородку — горячая, солёная. Он не почувствовал вкуса, только тепло.
— Кроули, — позвал Кейн. Голос звучал буднично, как будто он звал кого-то из соседней комнаты. — Я знаю, что ты слышишь.
Тишина. Только звон в ушах от боли — высокий, тонкий, как комариный писк.
— Выходи.
Ничего.
Кейн нажал на плечо — туда, где сустав уже не держался, где кость ходила свободно под кожей. Джек закричал снова. Голос сорвался, стал тонким, как у зверька, попавшего в капкан. Эхо заметалось под куполом, вернулось искажённым.
— Он не выйдет, — прохрипел Джек. — Он... не слушается тебя.
— Он слушается того, кто сильнее. А ты слаб.
Кейн отпустил его руку. Она упала на камень — безжизненная, чужая, больше не его. Пальцы скрючены неестественно, ладонь вывернута. Джек попытался пошевелить ими — не смог.
В зале было тихо. Где-то — он не мог повернуть голову, шея не слушалась — кто-то был. Свои. Чужие? Он слышал дыхание. Частое, испуганное. Кто-то всхлипнул. Кто-то вырубился? Он не знал. Не мог посмотреть.
— Кроули, — снова позвал Кейн. Теперь в голосе появилась сталь, лёгкое раздражение. — Я предлагаю тебе дом. Новый. Крепче этого. Ты заслужил больше, чем овощ, который забыл, как его зовут.
Джек почувствовал — внутри. Гул. Слабый, далёкий, как радио в соседней комнате, когда не можешь разобрать слов, только басы. Кроули слушал. Не отвечал, но слушал. И этот гул был знакомым — Джек слышал его всегда, с той самой ночи в подвале особняка, когда перестал быть собой.
— Не надо, — прошептал Джек. Губы едва шевелились, кровь с подбородка капала на камень.
— Не тебе решать.
Кейн положил ладонь ему на грудь. Туда, где раньше было сердце. Теперь там было что-то другое. Пустота, в которой жил кто-то ещё, — живой, плотный, тёплый. Ладонь Кейна была горячей, почти обжигающей, и Джек почувствовал, как внутри что-то шевельнулось.
— Выходи, — повторил Кейн.
Гул стал громче. Теперь Джек слышал его не только внутри — казалось, он заполнил зал, отражался от стен, давил на уши.
Джек закрыл глаза. В темноте под веками — ни лиц, ни воспоминаний. Только звук. Низкий, ровный, как удар молота. Он слышал его всегда. С того момента, как остался в подвале особняка. Иногда тише, иногда громче. Когда Кроули злился — гул становился рваным, резким. Когда затихал — ровным, почти убаюкивающим. Но никогда не прекращался.
«Ты здесь?» — спросил мысленно.
Гул не ответил. Но Джек знал — да.
Он открыл глаза. Сел. Левой рукой, потому что правая не работала — висела плетью, плечо пульсировало болью. Схватил Кейна за запястье — неожиданно сильно, как тонущий хватается за борт. Кейн не ожидал — дёрнулся, но не вырвался. Его кожа была сухой и горячей, и Джек чувствовал, как под пальцами бьётся чужой пульс.
— Ты не получишь его, — сказал Джек. Голос был тихим, но твёрдым. — Он не твой.
— Он ничей. Он паразит. Он выберет того, кто даст ему силу.
— Он выбрал меня.
— Потому что у тебя не было выбора.
Джек усмехнулся. Кровь на губах, на зубах — улыбка получилась красной, жуткой.
— У меня всегда был выбор. Я просто не говорил тебе.
Он отпустил его руку. Кейн отступил на шаг — не от страха, от непонимания. В его глазах — впервые за всё время — мелькнуло что-то похожее на растерянность.
Джек поднял левую руку. Пальцы коснулись виска — жест Лизы. Он видел его сотни раз: когда она рисовала, когда принимала решения, когда чертила круг в последний момент, стирая пальцы в кровь. Она не знала, что он запомнил. Он сам не знал, что запомнил. Но пальцы легли правильно — подушечками на висок, точно туда, где кожа тоньше всего и слышно биение крови.
«Спасибо, — подумал Джек. — Не за себя. За неё».
Мысль была не ему. Тому, кто жил внутри. Кроули услышал — гул стал громче, ровнее, как будто кто-то настраивал инструмент перед концертом.
«Прощай».
Джек не знал, с кем прощается. С собой? С Кроули? С памятью о матери, которая никогда не была его? С тёплым, смутным воспоминанием о женщине, которая пахла яблоками и ванилью, — чужой женщине, чужой памяти, которую он носил в себе год и не мог отпустить, потому что она была единственным тёплым местом внутри? Может, со всем сразу.
Он отпустил.
Просто перестал держаться. Как отпускают воздушный шарик — разжимаешь пальцы, и он улетает. Тёплое воспоминание вспыхнуло в последний раз — ярко, на секунду. Лицо. Женщина. Улыбка — чуть кривоватая, с ямочкой на левой щеке. Запах яблок и ванили. Потом — пустота.
Джек открыл рот.
Из горла вырвалось что-то плотное, серое, почти осязаемое. Облако. Не дым — слишком тяжёлое. Не пыль — слишком живое. Оно поднялось над ним, повисло на секунду, как будто выбирало направление. Потом метнулось вперёд. В Кейна.
Кейн не успел отшатнуться. Пепел вошёл в него через грудь — не впился, не ударил. Просто вошёл. Как вода в песок. Кейн дёрнулся, выгнулся — на секунду его лицо исказилось, губы разжались, — но не закричал. Только выдохнул — длинно, со свистом.
Джек упал на спину. Плечо ударилось о камень, и он не закричал — только выдохнул. Долго, шумно, как будто выпускал остатки воздуха, которые держал внутри годами.
Кроули ушёл.
Он знал это — не слышал гула, не чувствовал тяжести. Только пустота. Но не та, холодная, которая была до него. Другая. Тихая. Как комната, из которой вынесли мебель. Пусто, но чисто. В этой тишине было слышно собственное сердце — медленное, усталое, но живое.
Джек смотрел в потолок. Серый камень, трещины. Где-то рядом — голоса. Кричали. Он не разбирал слов.
Потом чья-то рука легла на его лоб. Холодная, но не враждебная. Пальцы были тонкими, осторожными — они касались кожи так, как касаются старой бумаги, которая может рассыпаться. Он закрыл глаза. Веки были тяжёлыми, как будто к ним привязали груз.
— Джек? — голос Лизы. Тихий, надтреснутый. — Джек, ты меня слышишь?
Он хотел сказать «да». Не смог. Только шевельнул пальцами. Левыми. Правые не слушались.
— Он здесь, — сказала Лиза кому-то. — Он жив.
Кто-то выдохнул. Не он.
Джек провалился в темноту. Без снов. Без звуков. Без молота, который стучал в груди год. Тишина была такой глубокой, что в ней можно было утонуть.
Впервые за год — тишина.
31 октября 1986 года. Лондон. Убежище Кейна, ритуальный зал.
Кейн не сразу понял, что происходит.
Он стоял — прямо, как всегда, костюм безупречен, галстук завязан идеальным виндзорским узлом — и смотрел на Джека, который только что открыл рот и выпустил в него что-то серое, плотное, живое. Пепел вошёл через грудь. Не ударил — впитался. Как будто тело Кейна было губкой, а пепел — водой, которую губка не могла не вобрать. Ткань пиджака даже не дрогнула, только стала чуть темнее в том месте, где облако коснулось её.
Кейн моргнул. Ресницы склеились — что-то серое осело на них, как пыль.
— Что... — начал он.
И замолчал.
Потому что внутри него что-то происходило. Не боль — Артур видел это по его лицу, по тому, как дрогнули уголки губ, как расширились зрачки, — а ощущение, которого не должно быть. Чужое присутствие. Как будто кто-то зашёл в комнату, где Кейн был хозяином, и не спросил разрешения. Сел в кресло. Положил ноги на стол. Улыбнулся.
— Кроули... — прошептал Кейн.
Он поднял руку, посмотрел на неё. Пальцы чуть подрагивали — Артур заметил это впервые. Кожа на костяшках начала слоиться. Не слезать — именно слоиться, как старая штукатурка, которую давно пора было сбить. Тонкие, прозрачные чешуйки отделялись от плоти и падали, не долетая до пола — подхватывались невидимым потоком воздуха и кружились, как микроскопические листья.
— Нет... — Кейн потряс рукой, резко, как будто мог стряхнуть чужое. Чешуйки посыпались быстрее. — Я не... я был готов... я подготовился...
— Ты был готов принять паразита, — сказал Артур. Голос звучал ровно, но внутри у него всё дрожало. — Но ты не был готов к тому, что паразит сам выбирает хозяина.
Кейн посмотрел на него. В глазах — не гнев. Страх. Настоящий, животный, который не спрятать за безупречным костюмом, за дорогим одеколоном, за годами тренированной выдержки. Так смотрит человек, который впервые в жизни понял, что умрёт.
— Он не может, — сказал Кейн. Голос стал выше. — Он часть меня теперь. Я сильнее. Я готовился. Я... я изучал...
— Ты пустой, — ответил Артур. — Внутри тебя ничего нет. Только расчёт. А Кроули... он забирает то, что уже есть. Умножает. Но если умножать нечего...
Он не договорил. Кейн понял. Его лицо дёрнулось — мышца на скуле сократилась и не вернулась на место.
Он схватился за горло. Не от удушья — от ощущения внутри, которое нельзя ухватить руками, но от которого руки всё равно тянутся к горлу. Пальцы впились в воротник рубашки, оторвали верхнюю пуговицу — она покатилась по каменному полу, звякнула и затихла. Потому что если не хвататься, то можно исчезнуть. Раствориться. Стать никем.
— Артур, — сказала Лиза. — Смотри.
Она стояла рядом с Джеком, который лежал на полу — бледный, неподвижный, но живой. Её левая рука держала его за плечо, правая в гипсе висела бесполезно. Она смотрела на Кейна, и в её глазах не было ни торжества, ни страха. Только внимание — холодное, почти исследовательское.
— Он рассыпается.
Кейн сделал шаг. Неуверенный, как у ребёнка, который только учится ходить, — нога подвернулась, он чуть не упал. Второй — лучше. Третий — хуже. Кожа на его лице начала меняться. Не стареть — терять структуру. Морщины углублялись, потом исчезали, потом появлялись снова в других местах, как будто кто-то переключал каналы на старом телевизоре, и изображение не могло устояться.
— Я не... — Кейн запнулся, облизал губы — язык был серым. — Я контролирую это. Я контролирую.
— Ты ничего не контролируешь, — сказала Дженни.
Она стояла в нескольких метрах, бледная, с перемотанными ладонями. Бинты пропитались потом и кровью, но она не разматывала их. Готова была рвать ткань, пускать кровь, ставить щит — но не было цели. Кейн умирал сам, без её помощи, и в этом было что-то почти обидное. Она сжимала кулаки, и костяшки трещали.
Кейн упал на колени.
Не элегантно, как падают в кино, — неловко, тяжело, как мешок с песком. Коленные чашечки стукнули о камень с мокрым хрустом. Костюм, который минуту назад был безупречным, теперь висел на нём мешком — ткань сморщилась, обвисла на плечах, будто тело внутри уменьшалось. Кожа на руках отслаивалась пластами, обнажая что-то серое, мокрое, нечеловеческое. Под ней не было крови — только серость, однородная, как глина.
— Я строил... — прошептал он. Голос стал тонким, надтреснутым. — Я строил порядок. Чтобы закрыть дыру. Чтобы...
— Чтобы стать следующим Спящим, — закончил Элиас.
Голос пришёл откуда-то сбоку. Старый, хриплый, но твёрдый — как дерево, которое высохло, но не сгнило.
Все обернулись.
Элиас стоял у стены, опираясь на трость. Его лицо было серым, под глазами залегли тени — глубокие, как синяки. Он выглядел так, будто его только что вытащили из могилы. Собственно, его только что вытащили из могилы. Стальная дверь за его спиной была приоткрыта, и из неё тянуло холодом и запахом старого воска.
— Макс, — сказала Дженни. — Ты...
— Сбил замок, — ответил Макс. Он стоял у открытой двери, держа в руке нож. Лезвие было погнуто — сталь пошла волной, — рукоять в крови, но не его. — Рукоятью. Три удара. Четвёртый не понадобился.
Он смотрел на свои руки. Не на дверь. На руки. Пальцы дрожали — не от страха, от перенапряжения.
Элиас медленно, переставляя трость — каждый удар о камень отдавался эхом, — подошёл к Кейну. Остановился в трёх шагах. Посмотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ни злорадства, ни жалости. Только усталость — глубокая, многолетняя.
— Ты хотел занять его место, — сказал Элиас. — Стать якорем. Контролировать тьму. Но тьма не контролирует себя. Она просто есть. Ты думал, что сможешь использовать Кроули как инструмент. Инструмент использовал тебя.
Кейн поднял голову. Его лицо было неузнаваемо — черты плыли, как воск на солнце. Один глаз провалился глубже, второй смотрел в сторону. Нос потерял форму. Только рот ещё двигался.
— Ты тоже стоял на пороге, — прохрипел он. Изо рта вырвался серый пар. — Ты знаешь. Ты хотел.
— Я хотел, — сказал Элиас. — И отказался. Потому что цена — не деньги и не власть. Цена — ты сам.
— Ты трус.
— Я жив.
Кейн попытался встать. Не смог. Его ноги подкосились, и он упал на бок, прямо на каменный пол. Плечо ударилось о плиту — звук был глухой, неправильный, как будто внутри уже не было костей. Из места удара вырвался серый пар — не дым, не туман, а что-то среднее, плотное, медленное. Остатки того, что когда-то было Кроули. Или Кейном. Они уже не разделялись.
Артур подошёл ближе. Остановился над ним. Ботинки оказались в нескольких сантиметрах от серого пятна, которое расползалось по камню.
— Где артефакт? — спросил он. — Где то, что держало дыру?
Кейн посмотрел на него. Один глаз уже затянуло серой пеленой — ровной, как бельмо. Второй ещё жил — мутный, но видящий.
— На алтаре, — выдохнул он. — Всегда был на алтаре.
Артур повернулся к алтарю. Чёрный камень, отполированный до блеска, — в нём отражался серый свет зала, искажённый, как в кривом зеркале. В центре — символ, который он видел на монете Элиаса. И предмет. Маленький, неприметный. Металлическая шкатулка, покрытая слоем пыли — или пепла, или того же серого вещества, которое выходило из Кейна. Она стояла так, будто её поставили туда сто лет назад и забыли.
Он подошёл. Камень под ногами был холодным, холод проходил сквозь подошвы. Взял шкатулку. Металл оказался ледяным — холоднее, чем должен быть. Открыл. Петли скрипнули, и звук был высокий, противный.
Внутри ничего не было.
— Пусто, — сказал он.
— Не пусто, — ответил Кейн. Голос уже почти не слышен — шёпот, который нужно ловить. — Там то, что нельзя увидеть. Дыра. Он держал её. Пока был цел.
— Теперь он не цел.
— Теперь она откроется.
Кейн замолчал. Его грудь перестала подниматься. Глаза — оба — затянуло серым. Кожа на лице затвердела, стала хрупкой, как старая бумага, и пошла трещинами — мелкими, как на фарфоровой чашке. Серое пятно на полу перестало расползаться. Замерло.
Артур смотрел на него. На человека, который хотел стать богом и стал пылью. В носу стоял запах — сухой, как старая библиотека, как страницы, которые никто не открывал десятилетиями.
— Артур, — позвала Лиза. Голос был тихим, но в тишине зала он прозвучал как колокол. — Иди сюда.
Он обернулся.
Лиза стояла на коленях рядом с Джеком. Его голова лежала у неё на коленях — она успела подхватить её, когда он падал в последний раз. Её джинсы пропитались кровью — не его, чужой, с пола, — но она не замечала. Лицо Джека было бледным, глаза открыты, но цвет из них ушёл. Не потемнел, не просветлел — ушёл. Как уходит цвет из ткани, которую долго держат на солнце, — остаётся только основа, белёсая, почти прозрачная.
— Он жив? — спросил Артур, подходя. Шаги звучали слишком громко.
— Жив, — ответила Лиза. — Но он... не здесь.
Она коснулась его щеки. Кончики пальцев прошлись по скуле, по виску. Джек не реагировал. Его глаза смотрели в потолок, и в них отражались трещины — те же, что на потолке, только перевёрнутые.
— Кроули ушёл, — сказал Элиас. Он стоял у алтаря, перебирая пальцами набалдашник трости. — Он забрал с собой часть того, что держало Джека в сознании. Не всю — какую-то. Достаточную, чтобы он оставался живым. Но недостаточную, чтобы он оставался человеком.
— Он станет как Джулиан? — спросил Макс. Его голос дрогнул на имени.
— Он станет как Джек. Другого не будет.
Элиас подошёл к алтарю. Взял шкатулку в руки, повертел. Металл тускло блестел в сером свете. Пальцы старика были тонкими, с распухшими суставами, но двигались уверенно.
— Это не артефакт, — сказал он. — Это контейнер. То, что держало дыру, было внутри Кейна. Его воля. Его желание контролировать. Он сам был печатью. Теперь печать сломана.
— И что теперь? — спросила Дженни. Она всё ещё сжимала кулаки, и бинты на правой руке начали розоветь — кровь проступала сквозь слои.
— Теперь дыра откроется. Не сразу. Через дни, недели. Но она откроется. И тогда Спящий...
Он не договорил. Слова повисли в воздухе, как пыль.
В зале стало тихо. Только капли падали где-то далеко — может, вода, может, кровь. Артур смотрел на шкатулку — пустую, холодную, бесполезную. Металл всё ещё холодил пальцы.
«Мы пришли сюда, чтобы закрыть дыру, — подумал он. — А вместо этого открыли её».
— Элиас, — сказал он. — Ты знал, что это произойдёт?
— Знал, — ответил старик. Он поставил шкатулку обратно на алтарь. — Поэтому и дал вам монеты. Чтобы вы могли выбирать.
— Выбирать что?
— Остаться или уйти. Закрыть дыру или открыть. Спасти мир или спасти себя.
— Мы спасли Джека.
— Вы спасли друга. Это не меньше. И не больше.
Артур хотел сказать что-то ещё. Не успел.
Джек открыл глаза.
Не широко — чуть-чуть, как будто свет резал. Зрачки сузились, потом расширились. Он посмотрел на Лизу — на её лицо, на гипс на правой руке, на блокнот, который она прижимала левым локтем к боку.
— Лиза, — прошептал он.
— Я здесь. — Её голос дрогнул.
— Я не... — он запнулся, облизал губы. — Я не помню.
— Ничего страшного.
— Я не помню твоего имени. Я просто... знаю, что ты. Что ты важна.
Лиза сжала его плечо. Левая рука дрожала, и она прижала её сильнее, чтобы унять дрожь.
— Меня зовут Лиза, — сказала она. — Я твой друг. Мы все твои друзья.
Джек посмотрел на остальных. Медленно, переводя взгляд с одного лица на другое. На Артура. На Макса. На Дженни. На Эмму, которая лежала на полу с перевязанным плечом, — её дыхание было частым, но ровным. На Лиама, который сидел рядом с ней, держа её за руку.
— Я не помню ваших имён, — сказал он. Голос был спокойным, почти безмятежным. — Но я знаю, что вы.
— Этого достаточно, — ответил Артур.
Он протянул руку — ладонью вверх. Джек посмотрел на неё. Потом поднял свою — левую, потому что правые пальцы всё ещё не слушались, — и вложил в ладонь Артура. Пальцы были холодными, как лёд. Но живыми. Сжались — слабо, но осознанно.
— Вставай, — сказал Артур. — Нам нужно уходить.
— Куда?
— Домой.
Джек кивнул. Он не знал, где дом. Но доверял тем, кто знал.
Они выбирались из подземелья долго.
Джек шёл сам — не потому, что мог, а потому, что не позволял себя нести. Его ноги заплетались, правая рука висела безжизненно, но он отказывался от помощи. Лиза держалась рядом, готовая подхватить, если он споткнётся. Макс нёс Эмму — она потеряла сознание, когда Лиам перевязывал ей рану, и не приходила в себя. Её голова болталась в такт шагам, и Макс старался идти ровнее. Лиам шёл сзади, проверял пульс каждые несколько минут — прикладывал пальцы к её шее, ждал, кивал.
— Ещё жива, — повторял он. Уже в пятый раз.
— Не каркай, — ответил Макс, не оборачиваясь.
— Не каркаю.
На поверхности туман рассеялся. Было холодно, но не сыро — ветер сдул влагу, оставив только колючую, сухую прохладу, которая лезла под одежду. Улицы пустые. Хэллоуин кончился. Или не начинался. Никто не знал. На тротуаре валялась раздавленная тыква, и кто-то наступил в неё — след тянулся до угла.
У входа в хостел их ждала Саша — она вышла раньше, проверила периметр. Стояла, привалившись к стене, и курила. Дым смешивался с остатками тумана. Кивнула — чисто.
— Заводите их внутрь, — сказала она. — Я задержусь.
— Зачем? — спросил Артур.
— Проверить, не следят.
Он не поверил, но спорить не стал.
Внутри хостела пахло кофе и дешёвым шампунем — лимонным, приторным. Где-то на втором этаже работал телевизор — бубнили новости. Дежурный на ресепшене поднял голову, хотел что-то сказать, но увидел кровь на одежде, на лицах, на руках — и передумал. Только махнул рукой — проходите, не шумите. Его чашка с чаем дрогнула на блюдце.
Эмму уложили на кровать в её комнате. Лиам сел рядом, держал её за руку — ту, что без перевязи, — и смотрел на лицо. Бледное, спокойное, почти детское без обычного цинизма. Ресницы чуть подрагивали — сон или бессознательность, он не мог понять.
— Она очнётся, — сказала Дженни. Она стояла в дверях, перематывая бинты на ходу.
— Откуда знаешь?
— Потому что она Эмма. Она слишком злая, чтобы умирать.
Лиам усмехнулся. Слабо, уголком губ.
— Это правда.
Джека уложили на диван в общей комнате. Лиза принесла одеяло — тонкое, колючее, пропахшее чужим табаком, но тёплое. Он смотрел в потолок и не двигался. Только дышал. Грудь поднималась и опускалась — медленно, размеренно, как у спящего.
— Джек, — позвала Лиза.
Он повернул голову. Движение было плавным, как в замедленной съёмке.
— Ты голоден?
— Не знаю.
— Я принесу чай.
— Хорошо.
Она пошла на кухню. Плита была старой, конфорка разгоралась медленно — сначала газ, потом хлопок, потом синее пламя. Налила кипяток в кружку, заварила пакетик — чёрный, крепкий, с двумя ложками сахара. Сахар был комковатым, пришлось разбивать ложкой. Вернулась, поставила кружку на стол рядом с диваном.
Джек не пил. Просто смотрел на пар, поднимающийся над кружкой, — как он закручивается, тает, исчезает.
— Лиза, — сказал он.
— М?
— Ты рисовала меня когда-нибудь?
— Много раз.
— Покажешь?
Она достала блокнот. Пролистала — страницы были в пятнах, в карандашной пыли, в следах пальцев. Нашла портрет. Старый, ещё с Брукфилда, когда они сидели в подвале бабушки Дженни и ждали рассвета. Линии были немного рваными — света тогда не хватало, приходилось рисовать почти на ощупь.
Джек посмотрел на рисунок. На свои глаза — один зелёный, другой голубой, и Лиза передала эту разницу, даже в карандаше. На улыбку, которой он уже не мог улыбнуться, — лёгкую, чуть асимметричную.
— Красиво, — сказал он.
— Ты красиво выглядел.
— Выглядел?
— Выглядишь.
Он не ответил. Просто закрыл глаза и повернулся на бок, лицом к стене. Обои были старые, в мелкий цветочек, и на них темнело пятно сырости.
Лиза сидела рядом, сжимая блокнот. Не плакала. Не уходила. Просто была. Слышала его дыхание — ровное, спокойное.
Элиас стоял у окна в коридоре. Смотрел на улицу, на редкие фонари, на мокрый асфальт, который уже начал подсыхать после тумана. Трость в правой руке, левая в кармане пальто — старого, драпового, с протёртыми локтями.
— Не спишь? — спросил Артур, подходя. Его шаги были тяжёлыми.
— Не могу. Слишком старый для сна.
— А может, слишком старый, чтобы врать?
Элиас повернулся. Посмотрел на него долгим взглядом. В коридоре горела одна тусклая лампочка, и тени лежали глубоко, пряча пол-лица.
— Ты знаешь, — сказал он.
— Я знаю, что ты стоял на пороге симбиоза. Что ты выбрал тюрьму вместо... этого. — Артур кивнул в сторону лестницы, вниз, туда, где остался зал с алтарём. — И что ты не рассказал нам.
— А зачем? Чтобы вы боялись?
— Чтобы мы знали.
— Знание не защищает. Иногда оно мешает.
Элиас отвернулся к окну. За стеклом — серая улица, серое небо, серый свет фонаря, который мигал и не мог решиться — гореть или погаснуть.
— Я не хотел быть Кейном, — сказал он тихо. — Я хотел быть полезным. Поэтому я запер себя. Поэтому я ждал. И поэтому я дал вам монеты.
— Монеты — это ключ.
— Монеты — это напоминание. Что металл помнит больше, чем люди. И что иногда — только он.
— А символ на моей монете? Что он значит?
Элиас молчал долго. Пальцы сжали набалдашник трости — костяшки побелели. Потом сказал:
— Это печать. Часть системы, которая держит Спящего. Кейн знал её. Я знал её. Теперь знаешь ты.
— И что мне с ней делать?
— Хранить. И ждать.
— Чего?
— Когда придёт время.
Он ушёл в свою комнату, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Артур остался в коридоре. Смотрел на железную монету, которую держал в кармане, — вытащил, повертел в пальцах. Символ тот же, что на алтаре. Что в записях Кейна. Что на стене за стальной дверью, где сидел Элиас. Линии переплетались, и глаз соскальзывал.
«Система, которая держит Спящего, — повторил он про себя. — Часть».
Он не знал, сколько частей. Не знал, как они работают. Знал только, что у него есть одна. И что он должен её хранить.
Он убрал монету обратно в карман. Металл был тёплым от пальцев.
За окном занимался рассвет. Серый, лондонский, без обещаний. Свет сочился медленно, как вода сквозь ткань.
Артур пошёл в комнату, где спала Эмма. Лиам сидел на стуле, положив голову на край её кровати, — волосы рассыпались по одеялу. Дышал ровно. Не спал — просто отдыхал, слушал её дыхание.
— Она придёт в себя, — сказал Артур.
— Я знаю.
— Ты молодец, что пришёл.
— Не молодец. Просто дурак.
— Одно и то же.
Лиам усмехнулся — коротко, носом.
— Иди спать, Волкер. Завтра будет тяжёлый день.
— Завтра всегда тяжёлый день.
— Поэтому и надо выспаться.
Артур кивнул. Вышел, закрыл дверь — тихо, чтобы не разбудить Эмму.
В коридоре было тихо. Только трубы гудели где-то за стеной. Он прошёл в свою комнату, лёг на кровать, не раздеваясь. Пружины скрипнули, приняли тяжесть. Ботинки он снял — просто столкнул носками — и они упали на пол с глухим стуком.
Закрыл глаза. Под веками — чёрный камень, пустая шкатулка, человек, который рассыпался в пепел. И лицо отца — расплывчатое, нечёткое, почти невидимое. Он попытался удержать его, но оно ускользало.
«Я запомню новое, — подумал он. — Я создам новое воспоминание».
Он уснул под утро. И ему ничего не приснилось.