ГЛАВА 13.

13 октября 1986 года. Чикаго. Особняк Фэрфаксов. День.

Дженни никогда не видела такого дома.

Особняк Фэрфаксов вырастал из земли в северной части Чикаго, где деревья стояли ровными аллеями, а тротуары сияли чистотой, как больничные полы. Трёхэтажный, из серого камня с белыми колоннами, с высокими окнами, в которых отражалось низкое октябрьское небо, и чугунными воротами, украшенными гербом — две переплетённые буквы «Ф». Въездная аллея, усыпанная гравием, хрустела под ногами, и этот хруст казался единственным живым звуком во всём квартале. Воздух был холодным и неподвижным, как в склепе, и в нём витал слабый запах сухих листьев, смешанный с чем-то металлическим — может, от ворот, может, от самого камня, который впитывал холод десятилетиями.

— Впечатляет, — тихо сказал Макс, задрав голову. От его дыхания поднимался пар, и он засунул руки в карманы, сжимая пальцами рукоять ножа через ткань.

— Впечатляет — не то слово. — Лиза уже держала блокнот, но не рисовала, просто прижимала его к груди, словно щит. Её пальцы были белыми от холода, и она то и дело перехватывала карандаш, чтобы согреть руки. — Это как музей.

— Как мавзолей, — поправила Дженни.

Она шла первой. Остальные держались позади — Артур справа, Лиза слева, Макс и Саша замыкали. Клэр осталась в машине, сказав, что не хочет лишний раз попадаться на глаза Сесилии. «Она меня ненавидит, — объяснила Клэр, и её голос был глухим, как у человека, который привык к этой ненависти. — Я слишком много знаю». И осталась сидеть, глядя сквозь лобовое стекло на серый фасад.

Дверь открыл дворецкий. Высокий, сутулый, в старомодном сюртуке, который висел на нём, как на вешалке. Лицо — бесстрастное, глаза — пустые, словно у куклы, у которой вынули механизм. Он не был Пожирателем, но Дженни почувствовала: этот человек давно перестал быть собой. Может, слуги здесь тоже платили свою цену — тихо, незаметно, без скандалов. От него пахло нафталином и старой бумагой, как от вещей, которые хранят в сундуках поколениями.

— Мисс Брукс, — произнёс он без интонации. — Вас ждут.

Они вошли в холл. Пол — чёрно-белая мраморная плитка, уложенная шахматным узором, и каблуки Дженни звонко цокали по ней, разбивая тишину на осколки. Стены задрапированы тёмно-бордовым бархатом, который поглощал свет, делая воздух густым и тяжёлым. Потолок — высокий, сводчатый, с хрустальной люстрой, свисавшей на длинной цепи и слабо позвякивавшей от сквозняка, который тянул из коридоров. Пахло воском, старыми розами и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым. Тем самым запахом, который Дженни уже знала. Запахом Пожирателя. Здесь он был гуще, оседал на языке липким налётом, как сироп, который невозможно проглотить.

Их провели в гостиную. Она оказалась огромной — больше, чем весь первый этаж дома Волкеров. Камин в дальнем конце топился, но тепло умирало, не долетая до середины комнаты, рассеиваясь в огромном пространстве, как свет от спички в тёмном зале. Над камином висел портрет мужчины в шёлковом плаще с дирижёрской палочкой в руке — Дженни сразу узнала Маэстро, хотя никогда не видела его лица. Он был написан в полный рост, и его глаза следили за вошедшими с холодным, оценивающим интересом. У Дженни зашевелились волосы на затылке, и она почувствовала, как нитка на запястье стала теплее.

В центре гостиной, на диване с позолоченными подлокотниками, сидела Сесилия Фэрфакс.

Она была старше, чем Дженни ожидала, но возраст не лишил её красоты — скорее, заморозил её, превратив в нечто твёрдое и острое, как лезвие, которое не тупится со временем. Платиновые волосы уложены в высокую причёску, на шее — нитка чёрного жемчуга, на пальцах — кольца с тёмными камнями. Она носила тёмно-синее платье с длинным рукавом, и её осанка была такой прямой, что казалось, будто внутри у неё арматура. Ни единой лишней складки на ткани, ни единого движения, которое не было бы выверено.

Рядом с ней стояли двое. Девушка лет девятнадцати — высокая, надменная, с теми же платиновыми волосами и холодными глазами матери, — и парень лет семнадцати, худой, с нервным лицом и улыбкой, которая больше напоминала оскал. От него исходил лёгкий запах одеколона и какого-то напряжения, которое он пытался скрыть за бравадой.

— Вивьен и Кристиан, — негромко сказала Изабель, возникая из тени за диваном. Она была младшей — лет шестнадцать, невысокая, с тёмными волосами и глазами, которые смотрели настороженно, но не враждебно. — Мои брат и сестра.

— Дженнифер Брукс, — произнесла Сесилия, и её голос прозвучал как удар хлыста по коже. — Дочь моей покойной кузины. Явилась.

Дженни шагнула вперёд. Артур попытался встать рядом, но она остановила его жестом, едва подняв ладонь, и он замер на месте.

— Я пришла поговорить, — сказала Дженни.

— О чём же? — Сесилия откинулась на спинку дивана, не предлагая гостям сесть. — О том, как твоя мать опозорила нашу семью, выйдя замуж за нищего? О том, как ты росла в глуши, не зная ни манер, ни положения?

— О театре «Палас», — сказала Дженни. — И о том, что вы там прячете.

Улыбка Кристиана стала шире. Вивьен фыркнула, отворачиваясь с таким видом, будто ей предложили понюхать что-то несвежее. Изабель опустила голову, и её плечи сжались.

— Театр «Палас», — повторила Сесилия, пробуя слова на вкус. — И что же мы там прячем, по-твоему?

— Маэстро.

В гостиной стало тихо. Так тихо, что Дженни услышала, как потрескивают дрова в камине и как скрипнула половица под чьей-то ногой — Макс переступил с ноги на ногу. Напряжение повисло в воздухе, густое, как дым.

— Ты смелая, — сказала Сесилия после долгой паузы. — Или глупая. Моя кузина тоже была смелой. И где она теперь? Мертва. Потому что не умела держать язык за зубами и не знала своего места.

— Моя мать умерла, пытаясь закрыть театр, — сказала Дженни. Её голос был ровным, но внутри всё кипело, и она чувствовала, как нитка на запястье нагревается, пульсируя в такт сердцу. — Она знала, что вы делаете. Знала про сделку. Про зрителей. Про коллекцию. И вы убили её.

— Я? — Сесилия подняла бровь, и на её лице не дрогнул ни один мускул. — Твоя мать сама выбрала свою судьбу. Она пришла в театр, угрожала нам, пыталась разрушить то, что строилось поколениями. Маэстро просто... защитил семью.

— Маэстро — монстр.

— Маэстро — наш партнёр. — Сесилия встала. Она оказалась выше Дженни на полголовы и смотрела на неё сверху вниз, как на насекомое. От неё пахло тяжёлыми духами и холодом, который, казалось, исходил из самой её кожи. — Ты не понимаешь, с чем имеешь дело, девочка. Ты выросла в бедности, с кольцом на пальце, которое для тебя — просто украшение. Но это кольцо — наследие. Кровь Бруксов. Кровь, которая может служить или кормить. Твоя мать выбрала служить. И умерла. Мы выбрали кормить. И процветаем.

— Вы кормите монстра.

— Мы кормим силу. Сила не бывает доброй или злой. Сила просто есть.

Дженни сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и боль помогла ей удержать голос ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле, и в ушах шумела кровь.

— Я не моя мать. И я не вы.

— О, это очевидно. — Сесилия скользнула взглядом по её одежде — джинсам, старой куртке, рюкзаку, — и на мгновение задержалась на красной нитке на запястье. — Ты — бедная родственница, которая приехала просить подачку. Но я не дам тебе ни цента. Можешь возвращаться в свой Брукфилд и жить своей жалкой жизнью.

— Я приехала не за деньгами.

— Тогда зачем?

Дженни выдержала её взгляд. Тишина между ними стала физической, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет, разрезав воздух.

— Я приехала сказать вам, что всё кончено. Ваша сделка, ваш театр, ваш Маэстро — всё это закончится. Не потому что я хочу. Потому что так будет.

Сесилия рассмеялась. Смех был холодным, как звон разбитого стекла, и в нём не было ни капли веселья — только ледяное презрение.

— Какая прелесть. Ты угрожаешь мне? В моём собственном доме?

— Я не угрожаю. Я предупреждаю.

Кристиан шагнул вперёд, но Сесилия остановила его одним взмахом руки, и он замер, как дрессированная собака.

— Довольно, — сказала она. — Ты сказала то, зачем пришла. А теперь уходи. И забери с собой своих... друзей. — Она обвела взглядом группу, и на её губах появилась брезгливая усмешка. — Что за компания. Подростки с ножами и блокнотами. Вы думаете, что можете противостоять тому, кто старше этого города?

— Мы уже противостояли, — сказал Артур. — Кроули. Пустота. Мы остановили их.

— Кроули? — Сесилия на секунду замерла. Её пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались. — Вы? Остановили Кроули?

— Запечатали. В особняке «Генезис».

Впервые за весь разговор на лице Сесилии мелькнуло что-то, похожее на интерес. Или на беспокойство — тень, которая пробежала по её лицу и исчезла так быстро, что Дженни не была уверена, что видела её. Её пальцы сжали подлокотник чуть сильнее.

— Значит, слухи не врали, — пробормотала она. — Что ж. Тем хуже для вас.

Она повернулась к дворецкому:

— Проводи.

— Я ещё не закончила, — сказала Дженни.

— Я закончила. — Сесилия даже не обернулась. — Уходите. И если я ещё раз увижу вас возле своего дома или возле театра, я не буду столь любезной.

Дворецкий двинулся к группе, но Дженни не тронулась с места. Она смотрела на Сесилию, на её прямую спину, на платиновые волосы, на пальцы, унизанные кольцами. И на одно кольцо — с тёмным камнем, на указательном пальце левой руки. Камень был чёрным, и в его глубине что-то мерцало, словно тусклая искра, пойманная в ловушку.

— У вас нет кольца с буквой «Б», — сказала Дженни тихо.

Сесилия замерла. Её спина напряглась, и плечи чуть приподнялись.

— Что?

— Кольцо. Которое носят Хранители. Которое носила Марта Брукс. Его нет ни у вас, ни у ваших детей. Вы — не Хранители. Вы — просто корм.

Сесилия медленно обернулась. Её лицо было белым, как мрамор, но глаза горели ледяным пламенем, в котором не было ни капли человеческого тепла.

— Вон. Из моего дома. Немедленно.

Дженни улыбнулась — не весело, а горько, как улыбаются люди, которые поняли что-то важное и страшное одновременно. Она развернулась и пошла к выходу. Группа последовала за ней, и шаги их гулко отдавались в тишине холла.

У двери она на секунду задержалась. Изабель стояла у лестницы, и их взгляды встретились. В глазах младшей дочери Фэрфаксов Дженни увидела не презрение и не страх, а что-то другое. Надежду. Отчаянную, почти угасшую, но всё ещё живую, как искра в пепле. Изабель чуть заметно кивнула.

Дверь закрылась. Гравий захрустел под ногами. Холодный ветер ударил в лицо, принеся с собой запах сухих листьев и далёкого дыма.

— Ну, — сказал Макс, когда они отошли достаточно далеко, — это прошло хорошо.

— Это прошло именно так, как я ожидала, — сказала Дженни. — Она не отдаст театр. Не признает Маэстро. Она слишком глубоко в сделке.

— Что ты заметила? — спросила Лиза. — Ты сказала про кольцо, и она побледнела.

— Она знает. Что она — не настоящий Хранитель. Что её сила — не её собственная, а заёмная. Она боится этого. И завидует мне.

— Завидует?

— У меня есть кольцо. Кровь. Наследие. А у неё — только сделка с монстром, который однажды потребует плату.

Артур поправил рюкзак. Кинжал внутри него был тёплым — не горячим, но ощутимо тёплым, и от него шла слабая пульсация, как от живого сердца, бьющегося где-то в темноте.

— Мы вернёмся, — сказал он. — Но сначала нужно понять, как проникнуть в театр.

— Изабель, — сказала Дженни. — Она знает. Она поможет.

— Ты уверена?

— Нет. Но когда она смотрела на меня, я видела. Она ненавидит этот дом так же, как я.

Они вышли за ворота. Особняк Фэрфаксов остался за спиной — холодный, величественный, пропитанный запахом старых роз и гнили. Дженни не обернулась. Она знала, что ещё вернётся. И в следующий раз она придёт не просить. Она придёт забирать.

13 октября 1986 года. Чикаго. Особняк Фэрфаксов. Вечер.

Лиза не хотела возвращаться.

Она стояла перед чугунными воротами второй раз за день, и каждый инстинкт твердил ей: «Не входи». Холодный ветер трепал воротник её куртки, забирался в рукава, и она чувствовала, как мороз пробегает по коже, от пальцев ног до затылка. Но дворецкий уже открыл дверь — тот же сутулый человек с пустыми глазами, от которого пахло нафталином, — и на этот раз он не просто впускал их. Он ждал. Как будто знал, что они придут. Как будто всё это было частью спектакля, начавшегося задолго до их приезда.

— Сесилия передумала, — сказала Дженни час назад, когда они сидели в квартире Клэр, пили остывший кофе и пытались придумать план. Кофе был горьким, на дне чашки темнела гуща, и Лиза вертела ложку в пальцах, не решаясь сделать глоток. — Прислала записку. Приглашает на ужин.

— Это ловушка, — сказал Макс.

— Конечно, ловушка. Но мы всё равно пойдём.

— Почему?

— Потому что она хочет нас унизить. А когда человек унижает, он проговаривается.

Теперь они шли по гравиевой аллее, и Лиза смотрела на окна особняка. В них горел свет — но не тёплый, жёлтый, а холодный, почти белый, как в операционной, без единой тёплой искры. В гостиной, где они были утром, теперь стоял накрытый стол. Лиза увидела это через высокое окно: белая скатерть, серебро, хрусталь. Как на свадьбу. Или на поминки.

Дворецкий провёл их в столовую. Она была меньше гостиной, но всё равно огромной — длинный стол на двенадцать персон, стулья с высокими резными спинками, стены, обитые тёмно-красным шёлком, который поглощал свет, делая воздух густым и тяжёлым. В углу, у двери на кухню, стоял Джулиан Фэрфакс.

Лиза не сразу поняла, что он живой.

Он сидел в инвалидном кресле, застыв, как восковая фигура. Дорогой костюм-тройка, руки сложены на коленях, кожа чисто выбрита. Лицо — красивое, тонкое, с правильными чертами, — но абсолютно пустое. Как холст, с которого стёрли картину. Глаза открыты и смотрят на стену напротив, но в них не было ничего — ни мысли, ни чувства, ни даже боли. Только тишина, глубокая, как колодец, из которой не доносится ни звука. От него пахло одеколоном и едва уловимым сладковатым запахом — тем самым, который Лиза уже знала. От него веяло холодом, и этот холод был хуже, чем холод улицы.

— Мой муж, — сказала Сесилия, входя в столовую. Она сменила дневное платье на вечернее, чёрное, с открытыми плечами, и надела бриллиантовое колье, которое сверкало в свете люстры так, что резало глаза. — Он не будет участвовать в беседе. Он вообще не участвует. Но я подумала, что вам будет... поучительно.

Лиза смотрела на Джулиана и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это было не просто тело без души — это была демонстрация. Сесилия показывала им, что бывает с теми, кто платит цену Маэстро. И это было страшнее любой угрозы.

— Прошу к столу, — сказала Сесилия, занимая место во главе.

Вивьен и Кристиан уже сидели по обе стороны от неё. Вивьен была в серебристом платье и смотрела на гостей с таким видом, будто они принесли с улицы грязь на подошвах. Кристиан — в чёрном пиджаке, с бабочкой, слишком тугой для его тощей шеи, — улыбался, и от этой улыбки Лизе хотелось отодвинуться подальше. Изабель сидела в дальнем конце стола, сжавшись в комок, как птица, которая пытается стать незаметной. Её прибор лежал нетронутым, и она смотрела в тарелку, не поднимая глаз.

Артур сел напротив Кристиана. Лиза — рядом с Артуром. Макс и Дженни — напротив них. Саша встала у двери, отказавшись от места за столом, скрестив руки на груди.

— Охранница? — усмехнулась Сесилия. — Ты не доверяешь моему гостеприимству?

— Я не доверяю никому, — сказала Саша.

— Мудро.

Подали первое — суп-пюре из спаржи, бледно-зелёный, с каплей сливок посередине. Лиза взяла ложку, попробовала. Вкус был никаким — не хорошим, не плохим, просто отсутствующим. Как будто еда тоже была частью декорации, бутафорией, которую забыли наполнить смыслом.

— Расскажите о себе, — сказала Сесилия, обращаясь к Максу. — Ты, молодой человек. Кто ты? Откуда?

Макс отложил ложку. Металл звякнул о фарфор, и звук был резким, как выстрел.

— Брукфилд.

— Брукфилд. — Сесилия произнесла это слово так, будто оно было названием болезни. — И чем ты занимаешься в Брукфилде?

— Выживаю.

— Остроумно. — Она повернулась к Лизе. — А ты, девочка с блокнотом? Ты художница?

Лиза сжала блокнот под столом. Пальцы были холодными, и она чувствовала, как дрожит бумага.

— Рисую.

— Что же?

— Всякое.

— Покажи.

— Нет.

Сесилия подняла бровь.

— Ты отказываешь хозяйке дома?

— Я отказываю всем, кто приказывает, — сказала Лиза. — Это мой принцип.

Артур под столом коснулся её колена — не то поддержка, не то предупреждение. Лиза не была уверена. Она только чувствовала, как его пальцы сжались на ткани её джинсов и так же быстро отпустили.

Кристиан засмеялся — коротко, лающе.

— У тебя дерзкие друзья, Дженнифер. Гораздо интереснее, чем ты сама. Ты всегда была скучной. Даже в детстве, когда приезжала сюда с матерью.

Дженни не ответила. Она сидела прямо, положив руки на стол, и смотрела на Кристиана с выражением, которого Лиза никогда у неё не видела. Это было не презрение. Не гнев. Это было почти сочувствие. Как будто Дженни видела перед собой не врага, а жертву, которая ещё не поняла, что она жертва.

— Ты меня не помнишь, — продолжал Кристиан, наклоняясь вперёд. — Маленькая Дженни, которая всё время плакала. Которая боялась темноты. Которая пряталась за юбку матери. А теперь ты пришла сюда с ножом и угрозами. Какая перемена.

— Я не угрожаю, — сказала Дженни. — Я констатирую.

— О, боже, — протянула Вивьен, закатывая глаза. — Вы все такие серьёзные. Прямо революционеры. Вы думаете, что можете что-то изменить? Здесь? В Чикаго? Вы — кучка детей из провинции, которые начитались страшилок.

— А вы — кучка богатых наследников, которые продали души за бриллианты, — сказал Макс. — По-моему, счёт равный.

Вивьен замолчала. Её лицо стало холодным, как фарфор, и она сжала салфетку в кулаке так, что побелели костяшки.

— Я бы посоветовала тебе следить за языком, — сказала она. — Ты в нашем доме. И не забывай, кто здесь хозяин.

— Хозяин? — Макс усмехнулся. — Я думал, хозяин — Маэстро.

Тишина. Вивьен сжала салфетку в кулаке. Кристиан перестал улыбаться. Даже Сесилия, казалось, замерла на секунду — но тут же взяла себя в руки, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Ты смелый, — сказала она Максу. — Или глупый. Смелые долго не живут. Глупые — тем более.

— Я слышал это много раз. Пока жив.

Кристиан вдруг дёрнулся. Его рука метнулась вперёд, и соусник — тяжёлый, серебряный, полный горячего грибного соуса — опрокинулся. Прямо на руку Макса.

Макс вскрикнул. Не заорал — именно вскрикнул, коротко, от неожиданности и боли, и тут же замолчал, сжав зубы до скрежета. Горячая жидкость растеклась по его запястью, и кожа на глазах краснела, вздуваясь волдырями. Лиза вскочила, схватила салфетку, прижала к ожогу. Под пальцами она чувствовала, как дрожит его рука.

— Ой, — сказал Кристиан без малейшего сожаления. — Как неловко.

— Ты специально, — сказала Лиза.

— Докажи.

Артур уже был на ногах. Его стул с грохотом отъехал назад, и он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Сядь, — сказала Сесилия спокойно. — Это была случайность.

— Это было нападение.

— Это был несчастный случай за моим столом. Если ты устроишь сцену, я вызову полицию. И поверь — они будут на моей стороне.

Артур стоял, сжимая край стола. Лиза видела, как его пальцы побелели, как желваки заходили под кожей. Но Дженни тронула его за руку.

— Сядь, — сказала она тихо. — Не сейчас.

Артур сел. Его лицо было каменным, но Лиза видела, как дрожит его рука, лежащая на колене. Макс сидел, прижимая салфетку к руке, и его лицо было бледным от боли, но он не издал ни звука, только сжал зубы так, что на скулах выступили желваки.

— Вот и славно, — сказала Сесилия. — Продолжим ужин.

Но Лиза больше не могла есть. Она смотрела на стол, на серебро, на хрусталь, на довольное лицо Кристиана — и чувствовала, как внутри закипает ярость. Не страх — ярость. Холодная, острая, как лезвие, которое режет не тело, а что-то более глубокое. Она смотрела на этих людей и видела не врагов. Она видела падальщиков. Существ, которые питались чужим страхом и чужим унижением, потому что сами были пусты.

Подали второе. Что-то мясное, с гарниром из овощей, нарезанных так ровно, будто их измеряли линейкой. Никто из группы не притронулся к еде. Макс держал руку под столом, и салфетка на запястье намокала, пропитываясь кровью из лопнувших волдырей.

Горничная — молодая женщина в белом переднике — подошла к Джулиану. Она держала тарелку с протёртой пищей — что-то бесформенное, похожее на детское питание. Зачерпнула ложку, поднесла к его губам. Джулиан не открыл рта. Она терпеливо ждала, и через несколько секунд его челюсть механически опустилась. Ложка вошла. Горничная вытерла его губы кружевной салфеткой, и в этом жесте было столько будничной, привычной заботы, что Лизу передёрнуло.

Это было не насилие. Это было хуже. Это было обслуживание пустоты. Как будто тело Джулиана было просто мебелью, которую нужно протирать от пыли. И Сесилия наблюдала за этой сценой с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Как хозяйка, которая гордится своим домом.

— Почему вы держите его здесь? — спросила Лиза. Голос прозвучал громче, чем она хотела.

Сесилия повернулась к ней.

— Он мой муж.

— Он пустой. Вы могли бы отправить его в больницу. Или...

— Или что? — Сесилия наклонила голову. — Усыпить, как собаку? Ты предлагаешь убить моего мужа, девочка?

— Я предлагаю не выставлять его как трофей.

Сесилия отложила вилку. Её глаза сузились, и в них мелькнуло что-то острое, как лезвие.

— Ты ничего не понимаешь. Джулиан — напоминание. Для меня. Для моих детей. Для всех, кто думает, что можно получить силу, не заплатив цену. Он заплатил. И теперь он здесь. Живой. Вечный. Разве это не прекрасно?

— Это чудовищно.

— Это честно. — Сесилия подняла бокал с вином, посмотрела на свет. — Мы, Фэрфаксы, не прячем своих ошибок. Мы выставляем их на вид. Чтобы помнить.

Лиза смотрела на неё и понимала: она говорит правду. Не всю правду, но ту часть, в которую верит сама. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что Сесилия не была безумной. Она была абсолютно, ледяно рациональной. И её рациональность была страшнее любого безумия.

Ужин подходил к концу. Подали десерт — что-то воздушное, с кремом и ягодами, — но никто не ел. Макс держал руку под столом, прижимая к ней мокрую салфетку. Лиза не выпускала блокнот из рук, хотя не нарисовала ни одной линии. Артур сидел с каменным лицом, глядя в одну точку на скатерти. Дженни смотрела на Сесилию не отрываясь, как будто пыталась запомнить каждую чёрточку её лица, каждую морщинку, каждую игру света на бриллиантах.

— Что ж, — сказала Сесилия, поднимаясь. — Ужин окончен. Я надеюсь, вам понравилось.

— Было... поучительно, — сказала Дженни, повторяя её собственное слово.

— Я рада. — Сесилия улыбнулась — тонко, ядовито. — Завтра, я полагаю, вы захотите посетить театр. Я не буду препятствовать. Более того — я приглашаю вас. Приходите. Посмотрите. Может быть, тогда вы поймёте, с чем имеете дело.

— Мы придём, — сказала Дженни.

— Я на это рассчитываю.

Дворецкий проводил их до двери. Когда они вышли в холодную октябрьскую ночь, Лиза наконец выдохнула. Воздух обжигал лёгкие, но он был чистым — не пропитанным сладковатым запахом, который висел в доме Фэрфаксов, как невидимый дым.

— Твоя рука, — сказала она Максу.

— Заживёт. — Он размотал салфетку. Кожа была красной, вздувшейся волдырями, но ожог был неглубоким. — Сволочь. Он же специально.

— Конечно, специально. — Артур сжал плечо Макса. — Ты держался. Я бы сорвался.

— Ты почти сорвался.

— Почти не считается.

Дженни стояла у ворот, глядя на особняк. В окнах всё ещё горел холодный белый свет, и тени скользили за шторами — слуги убирали со стола.

— Завтра театр, — сказала она. — Изабель придёт к нам утром. Я уверена.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что сегодня она не сказала ни слова. Ни единого. Даже когда Кристиан обжёг Макса. Она просто сидела и смотрела в тарелку. — Дженни повернулась к группе. — Она на нашей стороне. Просто пока не знает, как это показать.

Они пошли по аллее к выходу. Гравий хрустел под ногами, и этот звук казался единственным живым во всём квартале.

Лиза обернулась на особняк только раз. В одном из окон она увидела силуэт. Худой, с тёмными волосами. Изабель. Она стояла, прижав ладонь к стеклу, и смотрела им вслед. В отблеске света её лицо казалось бледным, как у призрака.

Лиза не помахала. Но она запомнила этот силуэт. И когда они вернутся — она будет готова.

Они вышли за ворота. Холодный ветер ударил в спину, и Лиза натянула капюшон. В кармане лежал блокнот, и она чувствовала его тяжесть — как напоминание о том, что даже в этом городе, полном масок и лжи, есть что-то, что можно нарисовать. Что-то, что стоит запомнить.